Я согласилась только на ужин

Глава 4. Чужое пальто

Утром я открыла статью. Не потому, что забыла содержание: ее можно было читать по памяти, как неприятное письмо, которое перечитываешь всякий раз, пытаясь найти место, где следовало остановиться.

Под заголовком стояла дата — семнадцатое октября. Фотография фасада, подпись редакции, мой аккуратно выстроенный первый абзац. Я писала о заведении, которое обещало домашнее тепло и не сумело принести теплую еду. Сравнение было справедливым. Потом в тексте появился человек, которого я не встречала: тщеславный, глухой, влюбленный в собственный замысел. Этот человек существовал на странице так уверенно, будто я заглянула к нему домой и проверила ящики.

Я выделила мышью два предложения. Удалить их самостоятельно могла за минуту: у меня был доступ к старым публикациям. Именно поэтому я закрыла вкладку и написала Ирине Павловне, редактору.

«Хочу в понедельник обсудить старую рецензию на “Соль”. В комментариях могла остаться травля. Посмотрите, пожалуйста, до встречи».

Ирина ответила через десять минут: «Проверим. Что случилось?»

Я подумала, как это будет звучать: сходила на свидание с героем собственного материала, теперь внезапно обеспокоилась. Написала правду, без подробностей вечера. В ответ получила: «Поняла. Тогда точно обсуждаем вместе. Сама ничего не правь».

Михаил предложил встретиться у мастерской Даши в два. Я спросила, удобно ли ему, и получила фотографию огромной стопки контейнеров с подписью: «Мне сегодня все неудобно. В два есть окно».

Чужое пальто я положила в большой пакет. Под ним нашлась вещь, про которую совсем забыла: шерстяной шарф Павла. Он оставил его осенью и дважды писал, что заедет, но так и не заехал. Я засунула шарф обратно на полку. Я подвинула его к самому краю, чтобы не забыть в следующий раз. Там он и пролежал еще месяц.

В мастерской у Даши я даже не расстегнула пальто. Она стояла в пуховой жилетке над ведром с белыми тюльпанами, обрезала стебли и выглядела так, будто лично отвечает за преждевременную весну.

— Я тебе кофе сделаю. Ты злишься еще?

— На кофе нет.

Она поставила секатор и подошла обнять меня. В рабочем фартуке от нее пахло зеленью, водой и чем-то горьким, раздавленным между пальцами.

— Прости. Мне и в голову не пришло сопоставить. Ты для меня Алиса, которая покупает уродливые чашки. Он Миша, который умеет включить все, что перестало работать. Я вас так и представляла.

— Прекрасная пара: одна покупает, другой чинит.

Даша посмотрела на меня с осторожной надеждой.

— Вы хоть поговорили?

— Поговорили. Не делай такое лицо. Внуков не будет.

Она впервые за утро засмеялась. Я тоже. От этого стало легче стоять посреди мокрых ведер с чужим пальто в руках.

Михаил вошел без пяти два. На нем была куртка, в которой можно было носить ящики и не бояться за ткань. В руках — мое пальто, завернутое в прозрачный пакет из химчистки; чистить его никто, конечно, не успевал, он просто нашел пакет.

— Чтобы не испачкать в машине.

Он положил его на свободный край прилавка. Даша исчезла за перегородкой с быстротой человека, заранее продумавшего пути отступления.

— Тут кофе еще греется! — крикнула она оттуда.

— Он не греется, а варится, — ответил Михаил.

— Тогда варится долго!

Мы оба посмотрели на кофемашину, стоявшую в двух шагах. Я не выдержала и улыбнулась. Михаил покачал головой.

— Она нам сейчас свечку принесет.

Я развернула свое пальто. На месте были и потертость, и маленькое рыжее пятнышко на подкладке, которое я обещала вывести с декабря. Михаил протянул помаду, карточку и сложенный чек.

— Я сегодня пойду возвращать второе. У них записан телефон хозяйки.

— Давайте я отнесу. Это моя ошибка.

— Не вы же ее себе выбрали. Я все равно сегодня буду неподалеку.

Он произнес это просто, застегивая пакет с зеленым пальто. Я поняла, что ищу в каждой его фразе продолжение вчерашнего спора, даже там, где его нет.

— Все равно спасибо.

— Пожалуйста.

Пора было расходиться. Даша по-прежнему не выходила, хотя кофемашина уже дважды щелкнула в полной тишине. Михаил взял пакет, я взяла сумку. Мы слишком старательно занимались вещами.

— Я написала редактору про комментарии, — сказала я. — Их посмотрят сегодня.

Он перестал поправлять ручку пакета.

— Спасибо.

— Я не прошу вас обрадоваться.

— А я благодарю. Вы можете просто принять?

Я прикусила язык. Он смотрел прямо, без насмешки, и я наконец кивнула.

Из подсобки донесся треск. Даша выругалась и появилась с надломленным пластиковым ведром.

— Нет, вы только посмотрите. Второе за неделю. Миш, у тебя времени совсем нет?

Он глянул на часы.

— Что надо?

— С верхней полки коробки. Там ленты, я стремянку отдала соседям.

— Я достану, — сказала я.

— У тебя рост метр шестьдесят семь, а полка под потолком.

— Я тебя не просила объявлять параметры.

Михаил снял куртку, повесил на спинку стула и пошел за Дашей. За пять минут они вынесли коробки, передвинули ведра и нашли протечку в шланге холодильной установки. Я держала фонарик телефона, присев рядом с Михаилом на корточки. Он говорил Даше, что понадобится мастер, что сам только подтянет крепление и этого ненадолго хватит.

— То есть вы не можете починить? — уточнила я, когда он выпрямился.

Он посмотрел на меня снизу вверх: я уже встала, а он остался сидеть на низком ящике.

— При Даше такое лучше не произносить. Она думает, я умею все.

Даша фыркнула. Я улыбнулась ему, не отводя глаз, и впервые он выдержал эту улыбку без настороженности.

Потом ему позвонили с площадки. Нужны были дополнительные приборы: организаторы не учли часть гостей. Михаил задавал короткие вопросы, записывал на обрывке картона. По тому, как у него напряглась челюсть, я поняла, что эти приборы не были предусмотрены ни временем, ни оплатой.

— Я могу заехать в прокат, — предложила Даша.

— У тебя курьер через двадцать минут. Я сам.

Он снова надел куртку. Пакет с чужим пальто остался на полу, и я указала на него.

— Давайте я все-таки верну. Мне по дороге.

На этот раз он не отказался.

— Спасибо. Мне сейчас правда поможет.

Я взяла пакет. Он успел написать администратору «Трех окон», что приду я, и скинул мне имя. Я сунула пакет под мышку, чтобы у него освободились руки для телефона. Он уже вызывал прокат и объяснял, какие нужны приборы.

Когда он ушел, Даша поставила передо мной чашку.

— Ну?

— Что «ну»?

— Ничего.

Она явно хотела спросить больше и, к своей чести, не спросила. Я выпила остывший кофе и надела наконец собственное пальто. В нем было привычно свободно. Даша поправила мне воротник.

— Ты хоть ела утром?

— Ела.

— Что?

— Даш.

— Ладно.

В «Трех окнах» администратор извинилась трижды и предложила бесплатный десерт в качестве компенсации. Я отказалась, потому что не хотела оставаться. Зеленое пальто унесли в гардероб, моя роль закончилась. Я вышла во двор и увидела на экране сообщение от Михаила: «Забрали?»

«Да. Все хорошо».

Потом зачем-то добавила: «Удачи сегодня».

Он прочитал не сразу. Я дошла до остановки, дождалась автобуса, села у окна. Ответ пришел, когда мы уже тронулись.

«Спасибо. Вам тоже».

Два вежливых слова. Я перечитала их дважды и рассердилась на себя. Я убрала телефон в сумку, но на следующей остановке снова достала. Новых сообщений не было.

В понедельник Ирина Павловна сняла из старой ветки одиннадцать комментариев с личными оскорблениями и призывами отправлять «подарки» в ресторан. Адрес был публичным, сам по себе он ничего не нарушал. Стоило прочитать, зачем его повторяли, и смысл менялся.

— Нам тогда присылали жалобу? — спросила я.

Редактор проверила рабочую почту. Не присылали. Значит, мы могли ничего не знать и пользоваться этим незнанием сколько угодно.

— Я видела часть комментариев осенью, — сказала я. — Те, где смеялись. Мне казалось, это реакция на текст.

— Это и была реакция на текст.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы я сказала, что отвечать за всех невозможно. Это правда. Только мы отвечаем за собственную площадку. Там можно было остановить раньше.

Ирина говорила без назидания, отмечая удаленные комментарии в таблице. Точно так же мы сверяли ошибки в подписях к фотографиям. Мне стало неловко: я ожидала большого нравственного разговора, а часть работы заключалась в обычных действиях, на которые осенью не хватило внимания.

За перегородкой звонил телефон. Наш администратор спорил с человеком, который не мог найти вход в редакцию. Я прислушивалась, радуясь коротким паузам в собственном стыде.

— Что делать с фразой про владельца? — спросила я.

Ирина прочла абзац вслух. Без интонации, которой я мысленно сопровождала его при написании, он оказался просто грубым.

— Я бы попросила тебя переписать, если бы увидела сегодня, — сказала она. — Осенью пропустила. Это моя работа тоже. Давай разберем текст отдельно и решим, как обозначить изменение. Не правь сейчас сгоряча, после одной встречи.

— Он не просил.

— Тем более. Решение должно быть твоим, а не способом понравиться живому человеку после неудачного знакомства.

Я подняла глаза. Ирина чуть улыбнулась: не насмешливо, скорее давая понять, что прекрасно помнит, как легко новые обстоятельства выглядят окончательной истиной.

— Я не пытаюсь ему понравиться.

— Пока мы говорим о тексте, Алиса.

Мне стало жарко. Я закрыла блокнот, потом открыла: уходить в обиду было бы слишком удобно.

Мы договорились вернуться к разбору после текущего номера. Позже я сама попросила отложить: не понимала, где заканчивается профессиональная мысль и начинается желание исправить личное впечатление. Тема осталась в редакционном списке. Сначала мы перенесли ее на неделю, потом еще на одну; каждый раз я охотно находила более срочное дело.

Перед выходом Ирина предложила мне написать заметку о том, как авторы отвечают за реакцию аудитории, но я отказалась.

— Не хочу пока об этом писать, — сказала я. — Получится, что я уже во всем разобралась.

Редактор посмотрела внимательно и закрыла ноутбук.

— Ладно. Тогда возвращаемся к номеру.

Я взяла со стола свою чашку. А вечером впервые открыла переписку с Михаилом без необходимости что-либо вернуть.

Глава 5. Еда в картонной коробке

Во вторник Даша попросила забрать у Михаила складную тележку. Он одолжил ее на выходные и собирался вернуть сам, но к вечеру у него поменялась площадка. Я как раз ехала с интервью неподалеку от кондитерского цеха, где он арендовал кухню по часам.

Я могла отказаться. У меня болела голова после трех часов разговора с человеком, называвшим каждый второй свой проект важным высказыванием. В сумке лежал диктофон, который предстояло расшифровать. Но Даша попросила без нажима, почти буднично, и я ответила, что заеду.

Михаил прислал адрес служебного входа. В сообщении отдельно уточнил: «Не через магазин. Слева железная дверь, кнопка без надписи». Я нажала кнопку, проверила адрес в переписке и нажала еще раз.

Он открыл не сразу. На нем были рабочие брюки и белая футболка с влажным темным пятном у ворота. Волосы еще мокрые — наверное, умывался. В руке полотенце.

— Вы рано. Я думал, после восьми.

— Уже двадцать минут девятого.

Он посмотрел на часы и коротко выругался себе под нос.

— Проходите. Тележка в машине, сейчас вынесу. Здесь холодно.

Я вошла в узкий коридор. На крючках висела одежда, под ногами стояли ящики, из-за другой двери тянуло теплым сладким запахом. В цехе еще работали: кто-то раскатывал тесто, радио негромко сообщало о пробках.

Михаил открыл кладовку и начал искать ключи. Проверил куртку, фартук на двери, подоконник. Я молча ждала, стараясь не следить за ним слишком пристально. Тело у него двигалось медленнее, чем в субботу. Пальцы не сразу попадали в карман.

— На столе, — сказала я, заметив кольцо с ключом под бумажным стаканом.

— Точно.

Он взял их, но вместо двери вдруг сел на ящик. Только на секунду, как человек, который сейчас же встанет. Потом оперся локтями на колени и потер ладонями лицо.

— Вы нормально себя чувствуете?

— Да. Просто с шести здесь.

— Утра?

Он отвел ладони и посмотрел слабо насмешливо.

— Вы же считать умеете.

Я прислонила сумку к стене.

— Может, вы сначала поедите?

— Может быть. Вам далеко ехать?

— Не особенно.

— Тогда минут пять. Извините.

Он поднялся, налил себе воды из кулера, достал из холодильника две картонные коробки. Положил их на стол в маленькой комнате, где, судя по разнокалиберным кружкам, сотрудники отдыхали. В одной коробке была чечевица с запеченной морковью, в другой — кусок курицы. Он открыл ящик с приборами и посмотрел на меня.

— Вы это едите?

— Чечевицу? Да.

— Разогрею. Там на две порции.

— Не надо меня кормить. Я могу подождать.

— Я уже разогреваю. Если не хотите, не ешьте.

Он уже доставал тарелки. Я помедлила, потом расстегнула пальто. Я сняла пальто и села на край стула. В комнате было жарко; у окна на блюдце лежала засохшая половина лимона. За дверью кто-то смеялся, потом резко выключили воду.

— Что у вас было? — спросила я.

— Деловой обед. Потом внезапный второй обед, потому что гостям перенесли рейс. Организатор решила, что раз кухня все равно есть, то мы можем.

— А вы могли?

— За дополнительные деньги — да. Только выяснилось это не сразу.

Он переложил разогретую еду в обычную толстую тарелку и поставил передо мной. Себе взял другую, с отбитым краем. Я положила ложку чечевицы в рот и почувствовала дымный сладковатый вкус, немного лимона, горячее масло. Морковь была мягкой внутри и почти хрустела по краям.

Михаил ел, глядя в свою тарелку. Не спрашивал, нравится ли. Не рассказывал, сколько часов вымачивал крупу и где купил специи. Отсутствие объяснения почему-то оказалось самым неожиданным.

— Я сегодня говорила с одним художником, — сказала я. — Он построил из старых дверей лабиринт. Говорит, о человеческом одиночестве.

— Удобно. Если двери не помещаются на свалку, можно сделать выставку.

Я подавилась смешком. Он поднял голову и впервые заметил, что я ем с настоящим аппетитом. Взгляд задержался на моей тарелке. Я почувствовала это почти физически.

— Не говорите ничего, — попросил он.

— Что?

— Про еду. Просто ешьте.

Мне следовало бы возразить, что обычное «вкусно» не причиняет человеку профессионального ущерба. Вместо этого я кивнула. Он снова опустил глаза, и мы принялись есть почти синхронно, как люди, которым наконец разрешили отдохнуть.

Через несколько минут дверь открыла девушка в колпаке, с узкими следами муки на щеках.

— Миш, подписал часы? Нам закрывать кассу.

Он достал из кармана желтый блокнот, сверился и пошел за ней. Я осталась одна. На его месте возле тарелки лежал телефон с треснувшим защитным стеклом. На экране зажглось сообщение от Николая Петровича: «Хлеб не бери. Есть». Я отвела взгляд, потому что нечаянно прочитанное вдруг показалось гораздо интимнее рабочей переписки.

Михаил вернулся раздраженным, сел, потом снова встал.

— Вам кофе?

— Нет, спасибо.

Он начал полоскать свою кружку, хотя в ней ничего не было. Он тер кружку, глядя в раковину. Я уже знала, как выглядит его злость, но сейчас он был просто измотан. Мне хотелось, чтобы сел и доел.

Он все-таки сел, поставив перед собой пустую кружку. Я спросила, можно ли мне достать воду. Показал на холодильник, потом спохватился, что я имела в виду обычную, из кулера. Мы оба усмехнулись: даже в простейших вопросах не сразу находили общий язык.

— Они неправильно посчитали? — спросила я, кивая на дверь.

— Посчитали по договору. Я раньше занял холодильник, чем начал готовить. Это отдельный час.

— А вы не знали?

Он покачал головой.

— Знал. Надеялся, что не возьмут. Хозяйка обычно идет навстречу, а сегодня считает администратор. Он не обязан помнить, какой я хороший.

Я улыбнулась. Михаил ответил не сразу, будто проверял, не сочла ли я его жадным. Потом сам чуть улыбнулся и отпил воды.

— У меня сейчас все деньги с именами, — сказал он. — Эти Олегу, эти за машину, эти за кухню. Лишний час приходится у кого-то отнимать.

Я не знала, что ответить. Сказать, что у всех трудно, было бы грубо. Предложить заплатить за его ужин невозможно: мы ели остатки работы, за которую он рассчитывал получить деньги. Я просто сидела рядом.

Из цеха заглянул молодой парень, спросил, не осталось ли у Михаила одноразовых перчаток. Тот показал на полку. Парень взял пачку, заметил меня, поздоровался и сразу начал рассказывать про новую кофейню у метро. Оказалось, он читал мои тексты и был уверен, что знает, куда мне нужно сходить.

Михаил посмотрел на него с таким выражением, что я почти засмеялась. Парень не заметил. Десять минут объяснял, что пирожные там странные, но очень фотографичные. Потом его позвали, он ушел, оставив нам адрес, записанный на обратной стороне накладной.

— Извините, — сказал Михаил. — Он хороший. Только начинает говорить и не может найти конец.