Я согласилась только на ужин

Глава 6. Последний свет

Когда «Соль» закрылась, я забыл забрать из кладовки отцовскую дрель.

Она стояла на нижней полке в коробке от бокалов. Я сам ее туда поставил еще в августе, когда в зале разболталась дверца шкафа. Отец всегда спрашивал про инструмент, даже из больницы, даже когда ему было трудно выговорить целое предложение. Дрель я вспомнил через неделю после того, как отдал ключи. Пришлось звонить управляющему зданием и просить впустить.

В помещении уже пахло краской. Новые арендаторы собирались открыть магазин светильников. Человек в пуховике стоял посреди зала и мерил потолок лазерной рулеткой. Красная точка ползла по месту, где раньше висели мои лампы, привезенные из закрывшейся гостиницы. Я три вечера чистил латунь, пока Олег ругался, что для кухни я ничего с такой любовью не покупаю.

Олег оказался прав задолго до того, как я сумел это признать.

— Что ищете? — спросил человек с рулеткой.

— Инструмент. В кладовке оставил.

Он кивнул в сторону коридора, уже не принадлежащего мне. Я взял коробку, проверил кабель и неожиданно увидел под ней выцветшую бумажку: список заготовок к открытию. Лук, кости на бульон, груши, салфетки. Рядом моей рукой было написано: «Позвонить папе. Пригласить пораньше».

Я не взял этот лист. Тогда казалось, если забрать еще и его, окончательно превратюсь в человека, который носит в карманах мусор из собственной неудачи.

Теперь, возвращаясь из цеха после встречи с Алисой, я почему-то вспоминал именно бумажку. Отцовская дрель давно лежала дома. Лампы продали почти даром. Долг перед бывшими сотрудниками уменьшался медленнее, чем хотелось. А список, наверное, выбросил незнакомый рабочий, даже не прочитав.

Отец смотрел телевизор без звука. Услышав ключ, потянулся к пульту и промахнулся. Я сделал вид, что не заметил, как делал уже сотни раз; ему от этого не становилось легче, но у меня пока не получалось придумать что-то лучше.

— Ел? — спросил он.

— Ел.

— Что?

— Чечевицу.

Отец неодобрительно поджал губы. Он с детства подозревал в любой крупе, кроме гречки, желание сэкономить на его здоровье.

Я снял куртку, принес ему воду. На кухне стоял купленный соседкой хлеб, аккуратно завернутый в пакет. Соседка Людмила жила через стену и могла позвонить мне на работу, чтобы сообщить, что отец слишком долго держит окно открытым. В октябре именно она вызвала скорую. После этого я был готов выслушивать про окна до конца жизни.

— В четверг занят? — спросил отец, когда я сел.

— Во сколько?

— Сам. Сначала скажи.

— До трех нет.

— В поликлинику записали.

Он назвал время, запнулся на фамилии врача, раздраженно махнул рукой. Я достал телефон и записал. Отцу было шестьдесят восемь. Он всю жизнь сам чинил машины, разбирался с документами, носил тяжелые сумки. Теперь следил за моими пальцами на экране и хмурился: я опять записывал то, что он намеревался запомнить сам.

— Я не забуду, — сказал он.

— Знаю. Это чтобы я не забыл.

Мы помолчали. По телевизору мужчина в костюме беззвучно объяснял что-то женщине с блокнотом. Я подумал об Алисе — как она держала ложку, как спросила про добавку. Мне понравилось, что она спросила. Не сделала вид, будто ей достаточно, чтобы я не начал суетиться. И понравилось, как промолчала после моего рассказа об отце. Без слов о судьбе и о том, что все обязательно образуется.

В пятницу я ждал от нее именно этих слов и заранее злился.

Я узнал ее сразу. Летнее фото на сайте редакции: ветер поднимал волосы, она смеялась, глядя мимо камеры. Я тогда долго смотрел на снимок, пытаясь понять, как человек с таким обычным, вполне добрым лицом написал обо мне, будто я пустое помещение с завышенной арендой. После закрытия я удалил закладку. Лицо осталось в памяти.

За столом она была бледнее, серьезнее. Постоянно поправляла сумку на коленях. Я видел, что ей не по себе, и часть меня получала от этого удовольствие. Стыдное, мелкое. Мне хотелось, чтобы хотя бы два часа она не могла думать о себе как о безупречно справедливом человеке.

Про долги я заговорил первым. Она только напряглась, и я зачем-то продолжил.

Последнюю смену в «Соли» я помнил хуже, чем вечер в больнице. Наверное, потому, что там не было одной большой страшной новости. Все состояло из маленьких действий, которые я все еще мог выполнять и поэтому выполнял.

Марина раскладывала чистые приборы, хотя мы уже не собирались принимать гостей. Я сказал: не надо. Она посмотрела на меня и продолжила. Потом поняла, что делает, села прямо на подоконник и заплакала. Не громко, без желания, чтобы подошли. Я стоял в проходе и не знал, имею ли право утешать человека, которому должен денег.

Олег унес на кухню последнюю коробку сливок. Предложил приготовить общий обед. Я отказался, сказал, что не голоден. Он ответил, что спрашивал не только меня. Это была первая фраза за день, после которой я действительно замолчал.

Мы ели пасту за двумя сдвинутыми столами. Валентина сняла рабочую косынку, Тимур переложил телефон экраном вниз. Лена раздала каждому лист с расчетом задолженности. Люди читали, задавали вопросы. Я отвечал слишком подробно, объяснял, какие деньги должны прийти от продажи оборудования. Слова «должны прийти» тогда казались приемлемыми. Только позже я понял, как часто говорил их вместо определенного срока.

— А если не купят? — спросил Тимур.

Я начал рассказывать о заинтересованном покупателе. Лена остановила:

— Тогда будет другой срок. Мы сообщим. Сейчас давайте зафиксируем то, что есть.

Она спасла меня от еще одного обещания. Я тогда рассердился, что выставляет мою неуверенность перед всеми.

После еды кто-то предложил сфотографироваться. Мы встали возле стойки. На снимке я выглядел самым высоким и самым нелепым: пытался держаться прямо, как на открытии, когда отец похлопал меня по плечу и сказал, что гордится. Марина улыбалась с опухшими глазами, Тимур смотрел в сторону. У Валентины на фартуке осталось пятно соуса, и она прикрыла его рукой.

Я потом не опубликовал фотографию. Отправил всем в чат и сохранил себе. Иногда открывал и сразу закрывал: слишком хорошо помнил, о чем мы говорили за минуту до снимка. Статью Алисы перечитывать было легче. На нее хотя бы можно было злиться.

Отец в тот вечер ждал звонка. Спросил, закрыли ли. Я сказал: закрыли. Он предложил приехать за мной, забыв на секунду, что сам не может сесть за руль. Потом вспомнил, замолчал. Мы оба сделали вид, будто я не услышал предложения.

Отец поднял свой стакан двумя руками, допил воду и посмотрел на телефон у меня на коленях.

— Женщина? — спросил отец.

Я поднял голову.

— Что?

— Сидишь. Смотришь. В телефон.

Я взглянул на экран. И правда открыл переписку, сам не заметив когда.

— Знакомая.

— Хорошая?

— Не знаю пока.

Отец принял ответ с уважением. После больницы он быстро уставал от разговоров. Впрочем, расспрашивать о женщинах и раньше не любил. Он только придвинул ко мне вазочку с сушками, как всегда делал, если хотел, чтобы я посидел подольше.

Я взял одну. Она была твердая и совсем безвкусная. Отец довольно кивнул.

Ночью сон не шел. В квартире стучала труба, за стеной у Людмилы работала стиральная машина. Я лежал и перебирал в голове счета. Остаток долга Олегу. Платеж по оборудованию, которого у меня уже нет. Аренда цеха на субботу. Сон не шел. Я заново складывал суммы, хотя прекрасно знал итог.

На рецензию удобно было злиться. В ней были готовые слова, ссылка, автор. У арендной ставки не было лица, хотя договор подписывал я. У моего желания сохранить прежнее меню при подорожавших продуктах тоже не было имени. Сказать сотрудникам «меня добили журналисты» оказалось легче, чем «я слишком долго делал вид, что все идет нормально».

Лена, бывшая управляющая, говорила мне это еще летом. Она приносила таблицы, я открывал при ней, кивал, а вечером менял блюдо в меню, будто удачное сочетание вкусов могло исправить кассовый разрыв. Олег просил убрать половину позиций. Я отказался: боялся, что без большого меню «Соль» перестанет быть местом, которое я придумал.

Когда отец упал на кухне, я собирал заказ для столика на восемь человек. Людмила сказала по телефону только: «Миша, приезжай». Я оставил нож на доске, крикнул Олегу, что меня не будет до вечера, и уехал. Олег справился бы лучше, если бы я позволял ему справляться до этого. Но вся работа была завязана на меня, от закупок до того, как подавать хлеб.

В больнице я час не мог найти нужное отделение. Потом врач говорил, а я смотрел на его маску, опущенную под подбородок, и понимал отдельные слова. Мне все время казалось, что надо вернуться и забрать нож с доски: он дорогой, с тонким лезвием, кто-нибудь сунет его в общую мойку. Я ненавидел себя за эту мысль. Отец в реанимации, а я про нож. Потом снова слушал врача и снова вспоминал доску с оставленным на ней лезвием.

Алиса всего этого не знала. Посетитель и не обязан знать, что у повара случилось дома. Она могла справедливо уйти недовольной и написать об этом. Даже сейчас, лежа без сна, я знал это так же хорошо, как таблицу умножения.

Другое дело, что в статье из чужой неудачи получился характер. Она описала человека, который не заслуживал сочувствия. И люди поверили, потому что было хорошо написано.

Я встал, налил воды. В кухонном окне отражался стол, отцовская сахарница, я в старой футболке. Мне сорок. Я живу с отцом, работаю на чужих кухнях и думаю о женщине, которую намеревался ненавидеть еще хотя бы год.

Она ела с удовольствием. Без этих привычных жестов человека на дегустации: замереть с вилкой, уточнить состав, сделать запись. Просто ела, придерживая волосы у щеки. В какой-то момент у нее на губе осталась капля соуса, и я хотел сказать, но она убрала ее сама. Потом посмотрела на меня и попросила еще.

Я открыл переписку. Написал: «Если будете есть завтра, добавьте ложку воды перед разогревом». Перечитал и не отправил. Я уже сказал, что можно холодным. Еще одно указание делало из остатков еды событие, которым они не были.

Телефон погас. Я посидел немного, потом все-таки написал другое:

«Хорошо доехали?»

Ответ пришел через минуту.

«Да. Только собиралась спросить то же самое».

Я перечитал ответ. Потом набрал, что добрался, стер и написал заново. Она ждала моего сообщения, а я слишком давно ни с кем так не переписывался.

«Да. Спокойной ночи, Алиса».

Она ответила пожеланием спокойной ночи. Я положил телефон на стол и наконец пошел спать.

Глава 7. Никаких отзывов

Я написала ему в четверг из хозяйственного магазина. Стояла перед полкой с дуршлагами, которую зачем-то сфотографировала, хотя никакого дуршлага покупать не собиралась.

«Вы знаете, где можно купить нормальную сковородку? Без обещания изменить мою жизнь».

Вопрос был достаточно разумным, чтобы его отправить, и достаточно нелепым, чтобы я сразу захотела стереть. Михаил ответил голосовым. Я прослушала его у ряда с корзинами для белья, прижав телефон к уху.

— Зависит от того, что вы на ней готовите. И от плиты. Пришлите фотографию плиты, не сковородки.

За его голосом стучало что-то металлическое. Он говорил почти весело. Я переслушала сообщение, прежде чем ответить, и почувствовала себя семнадцатилетней. В семнадцать хотя бы можно было надеяться, что подобное пройдет к тридцати шести.

Вечером я прислала плиту. Он уточнил размер конфорки, потом спросил, что не так с нынешней сковородкой. Я призналась, что ручка держится на одном винте.

«То есть нужна отвертка», — написал он.

«Я хотела красивую новую вещь. Вы слишком практичны».

«Красивая новая вещь тоже однажды захочет отвертку».

Мы переписывались двадцать минут. Начали со сковородки, закончили тем, что он в детстве ненавидел манную кашу, а я до сих пор не умела резать хлеб ровно. Время от времени он исчезал. Я тоже откладывала телефон, писала абзац о музее, возвращалась проверить. За окном отражалась моя кухня с единственной горящей лампой над столом. Она больше не казалась пустой.

В субботу Михаил прислал фотографию маленькой отвертки на своей ладони.

«Могу заехать завтра. Есть подозрение, что ваш прибор удастся спасти».

Я прочитала это стоя у кассы аптеки и чуть не назвала фармацевту его имя вместо названия лекарства.

Он предлагал приехать ко мне. Я представила его на своей кухне и тут же предложила встретиться в городе. Михаил ответил не сразу.

«Я не напрашивался. Правда».

Я закрыла глаза. Вот что получалось, когда пытаешься прикрыть смущение благоразумием: человек слышал отказ, которого не было.

«Я знаю. Мне хочется куда-нибудь с вами выйти. Если вам тоже».

Он позвонил через две минуты.

— Хочется, — сказал вместо приветствия.

Я села на скамейку у аптеки. Морозный воздух щипал нос, но мне стало жарко.

— Хорошо.

— Завтра в пять? Могу раньше, могу позже. Без отвертки.

— В пять подходит.

— Вы любите ходить пешком?

— До определенного момента.

Он коротко засмеялся.

— Договоримся об эвакуации.

В воскресенье я пришла на десять минут раньше. У входа в старую оранжерею толпились дети, кто-то пытался надеть малышу варежку. Я посмотрела на свое отражение в стекле: серое пальто, шарф, привычные серьги. Никакой особой женщины для этого вечера я не успела придумать. Вероятно, это было к лучшему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.