Он бросил меня ради богатой невесты. Теперь я — хозяйка его семейного особняка

Глава 1. На двоих

Кирилл попросил не заказывать рыбу.

Я уже открыла меню, уже собиралась показать ему строчку с судаком — в этом ресторане его подавали с кислым соусом, который Кирилл любил, — когда он сказал:

— Вер, давай сначала поговорим.

Официант отступил, оставив на столе воду. Кирилл проводил его взглядом. Галстук у него был синий, с почти незаметной серой полосой. Я подарила этот галстук весной, после его первой сделки без участия отца. Тогда он пришёл домой с бутылкой шампанского и поднял меня на руки прямо в прихожей. Я ударилась локтем о косяк, мы оба смеялись, а потом он долго рассматривал синяк, будто это была самая серьёзная потеря за вечер.

— У нас что-то с площадкой? — спросила я.

До свадьбы оставалось двадцать три дня.

Он передвинул вилку. На салфетке осталась вмятина.

— Свадьбы не будет.

В зале негромко играло пианино. За соседним столиком женщина делила ребёнку котлету. Я отчётливо слышала, как нож касается тарелки. Это почему-то раздражало сильнее, чем слова Кирилла.

— Как это?

— Я не могу на тебе жениться.

— Ты заболел?

Он поднял глаза, и по его лицу я поняла: ответ был подготовлен. Возможно, отрепетирован в машине по дороге сюда. Он боялся разговора, но уже находился по другую его сторону. А я ещё сидела среди приглашений, образцов ткани и сообщений фотографу.

— Я понимаю, как это звучит.

— Тогда скажи по-другому.

Он потёр большим пальцем край часов.

Утром мы стояли у холодильника и спорили о рассадке. Тётя Нина не хотела сидеть рядом с Кирилловым партнёром: на последнем ужине тот объяснил ей, почему люди её возраста неправильно распоряжаются накоплениями. Я просила пересадить его, Кирилл говорил, что это невежливо, потом согласился.

Он согласился с рассадкой на свадьбе, которой, оказывается, уже не собирался ждать.

— Ты знал утром? — спросила я.

— Что?

— Когда мы говорили, куда посадить тётю. Ты уже знал?

Он отвернулся. Я проследила за его взглядом: возле окна стояла пустая вазочка, официант поставил в неё один цветок.

— Я собирался сказать вечером.

— Почему не дома?

— Думал, здесь будет спокойнее.

Я посмотрела на ребёнка за соседним столом, на людей, которые могли случайно услышать. Он привёз меня в место, где мне придётся следить за голосом, где нельзя закричать, запереться в ванной или сесть на пол. И называл это спокойствием.

В сумке лежал образец ткани для его костюма. Портной просил привезти, чтобы подобрать оттенок к моему платью. Я собиралась зайти после ужина. Теперь это маленькое обязательство потеряло смысл, а рука всё равно потянулась проверить карман.

— Я не знаю, что делать с платьем, — произнесла я.

— Я всё оплачу.

— Я говорю не о деньгах.

Он замолчал, и мне стало ясно: другой помощи у него для меня не было.

— Мы разные. Ты этого не видишь, потому что привыкла к нам. Я тоже привык. Но дальше так нельзя.

— Ещё в воскресенье ты выбирал номер для брачной ночи.

— Вера.

Вот это и было страшнее всего: он произнёс моё имя тем голосом, каким обычно останавливал затянувшийся спор с подрядчиком. Спокойно, с просьбой не усложнять.

Я поставила стакан. Воды в нём оказалось больше, чем я думала, и немного выплеснулось на пальцы.

— Есть другая?

Пауза была короткой.

— Да.

— Давно?

— Всё началось не так, как ты представляешь.

— Я пока ничего не представляю. Я спрашиваю.

Он посмотрел в окно.

— Мы общались с весны.

С весны. Значит, когда я покупала синий галстук. Когда мы считали гостей. Когда он предлагал сделать в моей мастерской нормальное освещение, потому что «тебе ещё работать и работать, глаза береги».

— Кто?

— Маргарита Ланская.

Имя я знала. В июне Кирилл привёл её на благотворительный вечер, представил как будущего партнёра. Она была невысокой, с короткой стрижкой и очень прямой спиной. Мы десять минут обсуждали, почему маленькие частные музеи закрываются чаще больших. Маргарита слушала внимательно. Я помнила это и сейчас: внимательная женщина, не красивая картинка из чужой жизни.

— Ты собираешься жениться на ней?

Он ответил не сразу, и я успела подумать, что, может быть, всё ещё поправимо. Эта мысль так быстро во мне возникла, что стало стыдно.

— Да.

— Когда?

— Мы пока не назначили дату.

Я кивнула. Кивала я несколько раз, слишком часто, словно принимала рабочую информацию.

— У Ланских деньги, — сказала я.

— Не начинай.

— Я ещё не начинала.

— Дело не только в деньгах. Она понимает, чем я занимаюсь. У нас общие цели.

У меня под ногтём оставалась крошечная полоска зелёной краски. Утром я проверяла старую тонировку на пейзаже, заказчик торопил. Я посмотрела на эту полоску и внезапно вспомнила, как Кирилл однажды сказал: «У других женщин маникюр, у моей — музей под ногтями». Тогда это было ласково. Или я решила, что ласково.

— А я не понимала?

— Ты не любишь этот мир.

— Я любила тебя.

Он опустил глаза. Мне захотелось убрать эту фразу со стола, как плохо поставленный предмет. Не потому, что она была неправдой. Потому что теперь он мог хранить её среди доказательств собственной значимости.

— Я оплачу отмену. Платье, ресторан. Всё, что нужно. И квартира пока остаётся за тобой.

— Квартира твоя.

— Я не выгоняю тебя на улицу.

— Спасибо.

Он услышал благодарность и чуть расслабился. Я смотрела на него и не могла понять, в какой момент мы стали людьми, между которыми возможен такой разговор.

Официант подошёл снова. Кирилл попросил ещё пять минут. Я сказала, что буду суп. Самый обычный, овощной.

— Вер, ты серьёзно?

— Я с утра не ела.

Он замолчал. Я тоже. Когда принесли суп, у меня дрожала рука, и первые несколько ложек пришлось есть очень осторожно. Он сидел напротив, не прикасаясь к воде. Впервые за пять лет мне не хотелось облегчить ему неловкость.

— Ты поговорила с нотариусом? — спросил он вдруг.

Я подняла голову.

— Каким?

— По бабушкиному завещанию. Тебе же должны были назначить встречу.

В феврале, после смерти Елизаветы Павловны, я получила письмо из нотариальной конторы. Пришла, подала необходимые документы. Мне объяснили, что она включила меня в завещание. Я подумала о маленьком этюде с белой геранью: Елизавета несколько раз говорила, что хочет его мне отдать. В следующие месяцы запросили ещё две бумаги, а вчера назначили встречу на понедельник. Я сказала Кириллу об этом за завтраком.

— Ты сейчас об этом?

— Просто вспомнил.

— В понедельник.

— Если понадобится, наш юрист поможет.

Наш. Он даже не заметил.

Я отложила ложку. Суп был ещё горячим, но есть больше не получалось.

— Не понадобится.

Счёт он оплатил до того, как я успела попросить отдельный. У выхода придержал дверь. Я остановилась, пропуская пару, которая шла за нами. Мужчина осторожно поддерживал женщину под локоть — у неё на ноге был ортез. Они о чём-то спорили, негромко и раздражённо, и я позавидовала этой возможности: спорить внутри общего будущего.

— Я отвезу, — сказал Кирилл.

— Мне нужно в мастерскую.

— У тебя же сегодня выходной.

Он всё ещё помнил моё расписание.

— Теперь нет.

Я пошла к остановке, хотя могла вызвать такси. Хотелось делать что-нибудь понятное: переставлять ноги, смотреть на светофор, доставать проездной. В автобусе нашлось место у окна. Телефон лежал в сумке, и я не трогала его до самой мастерской.

Там пахло деревом, бумажной пылью и кофе, который Лида варила так крепко, что его приходилось разбавлять. Она стояла над иконой в увеличительных очках.

— Ты чего? — спросила, едва увидела меня.

Я открыла рот. Вместо слов вышел какой-то короткий, уродливый звук.

Лида сняла очки, положила кисть и подошла. Не обняла сразу. Взяла у меня сумку, усадила на табурет, принесла воду.

— Говори как получится.

— Он женится на другой.

Лида села рядом на низкий ящик с упаковочной бумагой. Я смотрела на её колени, на старые джинсы, на пятно клея, которое мы обе уже месяц обещали вывести.

— Я ведь купила ему подарок, — сказала я.

— Какой?

— На свадьбу. Часы. С гравировкой.

— Вер.

— Там написано: «У нас есть время».

И только тут я заплакала.

Глава 2. Чужой ключ

Домой я вернулась на следующий день. Лида предложила пойти со мной, но мне хотелось хотя бы однажды войти в эту квартиру без свидетелей.

Кирилл оставил на кухне записку: «Вечером буду поздно. Возьми наличные в ящике, если нужно». Под ней лежал список покупок, написанный мною накануне. Помидоры, капсулы для кофе, крем для обуви. Ничего особенного. Вчера у нас закончилось средство для посудомоечной машины, и я обещала купить.

Я сняла список с холодильника, сложила вчетверо и положила в карман.

В гостиной осталась наша фотография из поездки на море. Не парадная: я щурилась, Кирилл держал над моей головой панаму. Рамку он так и не переставил. Я взяла её и обнаружила под ней светлый прямоугольник — уборщица протирала полку вокруг, не поднимая.

Мы познакомились на открытии маленькой выставки. Я помогала развешивать работы и пришла в старых джинсах, потому что не собиралась оставаться. Кирилл спросил, где туалет, я отправила его в кладовку, потом извинялась. Он засмеялся и принёс мне стакан воды. Через час нашёл снова. Я долго считала эту воду началом нашей истории: заметил, что я бегаю между людьми и ничего не пью.

Может быть, заметил. Мне не нужно было отнимать у него каждое хорошее движение только потому, что последнее оказалось жестоким.

Я вынула фотографию из рамки. Хотела порвать, поднесла руки друг к другу и не смогла. Убрала в коробку с документами, решив, что будущая я разберётся лучше. Хотя бы это решение можно было отложить.

Телефон завибрировал. Сообщение от девушки, которая делала макияж: она спрашивала, остаётся ли пробный день.

Я начала печатать ответ и увидела, что пишу ей слишком много: кто кого бросил, когда, почему я не предупредила. Удалила. Оставила отмену и извинение за потраченное время. Она ответила двумя словами: «Очень жаль». Этого оказалось достаточно.

В ящике стола лежала папка с моим заявлением на обучение. Полтора года назад я хотела подать документы, но сроки совпали с поездкой Кирилла. Он попросил поехать с ним: важный ужин, незнакомые люди, одному не хочется. Я согласилась. Потом наступили другие сроки и другие причины.

На первой странице была моя фамилия, на второй — мотивационное письмо. Читая, я с трудом узнавала собственный уверенный голос. Женщина в этом письме знала, чего хочет, и не спрашивала, удобно ли это кому-нибудь ещё.

Я положила папку к книгам. Затем достала и убрала в сумку: вдруг потеряется при переезде.

На кухне стояли две бутылки вина, которые мы купили для гостей после регистрации. Я оставила их. Забрала только деревянную доску — папа когда-то сделал её маме. Кирилл считал неудобной, слишком толстой. Я пользовалась ею всё равно. Она была тяжёлой, пахла деревом даже после многих лет и не имела отношения к тому, сколько мы прожили вместе.

В дверь никто не звонил. Я позволила себе пять минут посидеть на полу среди коробок. Не плакала, даже не пыталась собраться с мыслями. Смотрела на разводы пыли у плинтуса и пыталась привыкнуть к тому, что выходить отсюда придётся мне.

В спальне было чисто. Он сам убрал покрывало, хотя обычно этого не делал. На моей половине кровати лежала его белая рубашка. Я машинально взяла её, чтобы повесить, и остановилась посреди комнаты.

Через полчаса у меня уже стояли две сумки. В одной — рабочая одежда и книги, в другой — бельё. Я недооценила, сколько места занимают вещи человека. У нас не было ребёнка, собаки, даже комнатных растений: Кирилл часто уезжал, а я забывала поливать. Но пять лет всё равно накопились в ящиках.

В дальнем углу шкафа висел чехол со свадебным платьем. Когда я сняла его, на полу обнаружилась маленькая прозрачная бусина. Швея потеряла её во время последней примерки. Я подобрала бусину и долго не знала, куда положить.

Позвонил фотограф.

— Вера, добрый день. Хотел уточнить время сборов.

Я сказала, что свадьба отменена. Он замолчал, затем заговорил осторожно, совсем другим голосом. Вернуть задаток полностью не получится, но он попробует занять дату. Я поблагодарила. Потом позвонила администратору ресторана. Потом швее. К четвёртому звонку я научилась произносить нужную фразу ровно.

Самым тяжёлым оказался разговор с тётей Ниной.

— Он тебе что, изменил?

— Он женится на другой.

— Скажи отцу.

— У него есть отец. У меня нет.

Тётя Нина растерялась. Моего папу она помнила ещё студентом, и всякий раз, когда происходило что-то плохое, на секунду забывала, что его давно некому позвать.

— Я про его отца. Андрею Сергеевичу скажи. Пусть вправит мозги.

— Мне не нужен жених с вправленными мозгами.

Произнеся это, я села на кровать. Фраза была правильной. Чувства за ней пока не поспевали.

На полке в ванной стояли два одинаковых стакана. Мою зубную щётку Кирилл переложил в шкафчик. Наверное, убирался. Наверное, не хотел смотреть. Я поставила её обратно, потом снова забрала. Даже это маленькое действие казалось соревнованием, в котором невозможно победить.

В дверь позвонили в половине третьего.

Соня держала пакет из кондитерской. Она дружила с Кириллом со школы, а со мной — последние четыре года. Я знала, как выглядит её сын в костюме зайца, где она прячет сигареты от мужа и чего боится перед каждым обследованием. Мне казалось, этого достаточно, чтобы считать человека близким.

— Он попросил помочь тебе, — сказала она.

— С чем?

— Ну… собрать вещи. Поговорить.

— А ты когда узнала?

Соня переступила через порог и поставила пакет на тумбу.

— Вер, я не хотела лезть.

— Когда?

— В июле.

Я посмотрела на пакет. Там были мои любимые пирожные с лимонным кремом.

— Ты помогала мне выбирать фату.

— Я думала, он одумается.

— И я могла бы выйти замуж, если бы он одумался? Не зная?

— Я между вами. Это ужасно.

Я понимала, что ей правда неприятно. Она не пришла злорадствовать, не собиралась причинять мне боль. И всё же месяц назад мы сидели в кафе, она увеличивала на телефоне фотографию моего платья и говорила: «Кирилл упадёт».

— Забери пирожные, пожалуйста.

— Ты их любишь.

— Соня. Пожалуйста.

Она ушла, оставив пакет. Я не стала бежать за ней. На такое у меня не было сил.

Лида приехала в шесть, вместе с мужем и его старым универсалом. Мы вынесли сумки, коробку книг, кресло из моей прежней квартиры. Кирилл однажды хотел выбросить его, потому что протёртые подлокотники портили гостиную. Я настояла, и оно осталось — как я тогда думала, доказательством того, что в этом доме есть место моему вкусу.

— Платье? — спросила Лида.

— Пусть пока висит.

— Это плохое «пока».

Я взяла чехол сама.

Перед уходом прошлась по квартире. В прихожей лежал запасной ключ от его машины. Я положила рядом ключ от квартиры. Пропуск в жилой комплекс тоже оставила. При этом почему-то вспомнила, что на парковке у Кирилла плохо работает датчик, и чуть не написала ему предупреждение.

На лестнице я остановилась.

— Что? — спросила Лида.

— Забыла.

В кухонном ящике, под салфетками, лежала коробка с часами. Я достала её, не открывая. Коробка была неожиданно тяжёлой.

На улице уже темнело. Лидин муж закреплял кресло ремнём, деловито и молча. Я села на заднее сиденье, поставила подарок на колени.

Кирилл позвонил, когда мы выехали со двора.

— Ты уехала?

— Да.

— Зачем так резко? Мы же договорились, что можешь жить.

— Мы не договаривались.

— Где ты?

Я посмотрела на Лиду. Она не оборачивалась, но её плечи напряглись.

— В машине.

— Ты понимаешь, что я спрашиваю.

— Понимаю.

Он выдохнул.

— Вер, не превращай это в войну.

Мне захотелось сказать, что я просто вывезла собственное кресло. Что войны начинаются иначе. Что он не может одновременно оставить меня и решать, насколько далеко мне позволено уйти.

Вместо этого я сказала:

— Договоры по свадьбе пришлю тебе завтра. Ты обещал оплатить отмену.

— Хорошо.

Я завершила звонок раньше него. Это было ничтожное достижение, но в ту минуту оно мне понадобилось.

Лида обернулась:

— Кофе или сразу чай?

— Чай.

— Сахар?

— Да.

— Отлично. Тогда сегодня никаких важных решений.

Я прижала коробку к животу. На светофоре остановилась свадебная машина с лентами. Жених на переднем сиденье ел что-то из бумажного пакета. Обычный голодный человек в неудобном костюме. Я отвернулась, чтобы Лида не заметила, как снова изменилось моё лицо.

У Лиды я сначала стояла в прихожей и не могла войти дальше. Сумки мешали, платье цеплялось за крючок. Аня выглянула из своей комнаты, спросила, остаюсь ли ночевать. Я сказала: да. Она обрадовалась, и мне стало так больно от её радости, что пришлось отвернуться к шкафу.

Лидин муж принёс кресло, поставил у дивана. Задохнулся, вытер лоб.

— Тяжёлое, — сказал он.

— Можно было оставить, — ответила я.

Он посмотрел удивлённо.

— Ты же хотела забрать.

Хотела. Почему-то уже начинала извиняться за то, что другие люди делают именно то, о чём я попросила.

Лида показала, где полотенца, куда поставить обувь, как выдвинуть нижнюю часть дивана. Обычные объяснения. Мне хотелось обнять её, но тогда я снова заплакала бы и ничего не смогла делать. Поэтому внимательно слушала про диван.

Платье мы повесили в коридоре. Оно оказалось слишком длинным для низкой вешалки. Чехол касался пола. Лида предложила убрать в шкаф, я попросила пока оставить.

Вечером расстегнула чехол. Не полностью, только сверху. Видела светлую ткань, маленькую пуговицу у горловины. Платье не было виновато, что я выбрала не того человека, и всё равно смотреть на него было неприятно.

Аня подошла, заглянула.

— Красивое. Ты его наденешь?

Лида появилась слишком быстро, и дочь сразу поняла, что спросила не то. Я сама ответила:

— Пока не знаю.

— Можно я потрогаю?

Я разрешила. Она осторожно провела пальцем по рукаву, как трогают то, что может легко испортиться. Потом ушла спать, а я осталась у чехла.

Мне хотелось надеть. Не для будущего мужчины, не для фотографии, не назло Кириллу. Чтобы хотя бы увидеть всё, что я представляла. Это желание казалось жалким, и я не сказала Лиде.

Она сама предложила:

— Если хочешь примерить, я помогу.

Я покачала головой, затем кивнула. Мы закрыли дверь гостиной. Я переоделась, Лида застегнула маленькие пуговицы на спине, до которых я не могла дотянуться.

В зеркале стояла женщина без причёски, с опухшими глазами и слишком красивым платьем для этого вечера. Я смотрела на неё и пыталась вспомнить, что чувствовала на последней примерке. Тогда казалось, всё сошлось. Теперь ткань сидела так же, ничего не изменилось в талии, в рукавах, в длине.

— Ты красивая, — сказала Лида.

— Я знаю.

И расплакалась именно после этих слов. Не потому, что не верила. Потому что красоты не хватило, любви не хватило, пяти лет не хватило. Я всё ещё пыталась найти качество, которое, будь его достаточно, удержало бы Кирилла.

Лида принесла салфетки, села на край дивана. Не говорила, что он меня не достоин. Я сама не могла пока согласиться с такой простой мыслью. Присела рядом, ткань растянулась по полу, и нам обеим стало неудобно.

— Подними, — сказала она. — Запачкается.

Я подняла. Мы некоторое время сидели среди светлой ткани и самых обычных предметов: пульта, детских книжек, коробки с зарядками. Из спальни Лидин муж спросил, нужен ли чай. Мы ответили вместе: да.

Потом я сняла платье. Лида помогла повесить его на плечики и застегнула чехол. Завтра подумаем, куда его деть. На сегодня я достаточно с него намучилась.

Мы вернулись на кухню. Я села, положив ноги на перекладину стула. Носки у меня были разного цвета: собирала наспех. Лида посмотрела, засмеялась. Я тоже немного засмеялась, ещё сквозь слёзы.

День не закончился счастливо. Но закончился рядом с человеком, которому не надо показывать правильную версию себя.

Глава 3. Рабочий свет

У Лиды я спала на диване. Засыпала поздно, просыпалась до будильника и несколько секунд не понимала, почему вижу чужой книжный шкаф.

В воскресенье утром её дочь принесла мне носки.

— Мама говорит, у нас холодный пол.

Ане было девять. Она не спрашивала, почему я живу в гостиной. Просто перед сном убирала с дивана свои карандаши и однажды оставила рядом с подушкой маленькую записку: «Если захочешь смотреть мультики, пароль 1144».

От этой записки мне сделалось хуже, чем от соболезнований взрослых. Я сложила её и убрала к документам.

В мастерской Лида отдала мне заказ, который могла закончить сама: небольшой портрет женщины в тёмном платье. Поверхность была загрязнена, но работа понятная, требующая спокойных рук.

— Ты меня жалеешь, — сказала я.

— Конечно. А ещё мне нужно закрыть квартал.

Мы работали рядом десять лет, ещё с практики. Лида умела оставлять мне достоинство даже тогда, когда приходилось приносить из дома чужие носки.

Через час в мастерскую пришёл заказчик. Он увидел меня за столом и спросил, почему именно я занимаюсь портретом: прежде с ним разговаривала Лида.

— Мы работаем вместе, — объяснила она.

— Я понимаю. Но хотелось бы, чтобы процесс контролировал кто-нибудь опытный.

Раньше я улыбнулась бы, перечислила образование, назвала несколько больших проектов. Сегодня от мысли, что надо снова заслуживать доверие человека, который даже не спросил мою фамилию, стало дурно.

— Я работаю по согласованной методике, — сказала я. — Если вы хотите сменить специалиста, обсудите условия с Лидией.

Лида посмотрела на меня. Заказчик тоже. Я услышала собственный резкий голос и почувствовала стыд.

— Я не хотел обидеть, — произнёс он.

— Я понимаю. Извините, если ответила слишком жёстко.

Это было неприятное маленькое отступление. Мне хотелось быть правой целиком, но человек задал обычный вопрос, а я добавила в него вчерашний ресторан. Мы поговорили о портрете. Я показала снимки, объяснила, что будет сделано и чего мы не обещаем. Он успокоился, подписал акт и ушёл.

Лида закрыла дверь.

— Ничего страшного, — сказала она.

— Я была груба.

— Немного. Ты заметила и исправила. Это бывает даже без брошенного жениха.

Я посмотрела на неё. Она засмеялась, и я тоже, неожиданно для себя.

Мы выпили кофе на лестнице, потому что в комнате пахло материалами, которые Лида использовала для своей работы. За окном курьер прижимал к груди большую коробку. Мир был занят обычными вещами и не собирался ждать, пока я стану готова к нему.

— Я хочу снять помещение побольше, — сказала Лида.

— Сейчас?

— Вообще. Сейчас смотрю. Но ты можешь не решать сегодня.

Я услышала слова и не смогла удержать их. Начала спрашивать о заказе, о сроках. Она ответила, не возвращаясь к помещению. Позже мне пришлось признать: иногда близкий человек говорит о важном прямо, а мы всё равно не слышим.