Мирон и Школа Чароведения: Хранитель Морозного Пламени

Глава 1. Письмо из Беловодья

Если бы Мирону Ветрову кто-нибудь сказал, что в свой двенадцатый день рождения он будет стоять посреди двора в драной фуфайке, а его родная тётка — бежать за ним с ухватом наперевес, Мирон бы, наверное, нисколько не удивился. Тётка Дуся и так бегала за ним с ухватом довольно часто. Обычно по четвергам. Почему по четвергам — Мирон понятия не имел, просто так сложилось исторически. Сегодня, на беду, была среда, но повод нашёлся отличный: печка опять взорвалась.

Деревня Борки, притулившаяся на берегу обмелевшей речушки, в этот хмурый сентябрьский день выглядела так, словно весь остальной мир про неё забыл, а она сама была не против. Три десятка покосившихся изб, разбитая грунтовка, которую в распутицу развозило по колено, и вечно пасмурное небо, будто придавленное серой ватой. В такую погоду хорошо сидеть на печи и грызть сухари, но Миронова печь, как мы уже упомянули, взорвалась.

Началось всё тихо-мирно. Тётка Дуся с утра ушла к соседке — лечить расшатанные нервы мятным чаем и разговорами про тяжёлую женскую долю. Мирон остался в избе один. В кои-то веки можно было посидеть в тишине, почитать старый потрёпанный учебник по природоведению или просто помечтать. Но вместо этого он решил растопить печь. По-хозяйски, по-взрослому. Чтобы тётка вернулась и ахнула: «Надо же, племянничек, какой ты у меня молодец, а я-то думала, у тебя руки не из того места растут». Ничего такого она, конечно, никогда не говорила, но Мирон не терял надежды.

Он натаскал из сеней сухих берёзовых щепок, аккуратно сложил их колодцем, как учили ещё в начальной школе на уроке труда, сверху накидал бересты, поднёс спичку. Береста занялась весело, щепки затрещали, и Мирон уже мысленно похвалил себя. Но тут случилось странное.

Пламя в печи вдруг сменило цвет с оранжевого на голубой. Не как у газовой горелки, а совсем другой — глубокий, синий, какой бывает у сумеречного неба в январе. И вместе с этим цветом из топки потянуло холодом. Мирон попятился. Холод нарастал. Пламя вытянулось длинным языком, лизнуло кирпичный свод, и в следующий миг раздался грохот. Печная заслонка вылетела в сени, сбив ведро с водой, а из трубы повалил синий дым с запахом озона и мокрого снега.

Мирон упал на пол, прикрывая голову руками. На него посыпалась сажа, но не горячая, а ледяная, колючая, как сухой снег в метель. Когда он рискнул поднять глаза, печь выглядела так, будто внутри неё разорвалась небольшая петарда: кирпичи пошли трещинами, заслонка лежала в трёх шагах от порога, а ведро перевернулось. Но самое удивительное — на полу вокруг печи расцвели морозные узоры. Тонкие серебристые нити льда разбежались по половицам, словно кто-то дунул на них ледяным дыханием.

Вот тут-то и вернулась тётя Дуся.

— Опять?! — взвизгнула она с порога, узрев картину разгрома. — Опять печку взорвал, охальник! Да что ж ты за наказание такое! Двенадцать лет парню, а ума — как у дитёнка грудного! Ты что туда кинул, отвечай, пока я тебя самого в печь не запихнула!

Мирон, пятясь к выходу, пытался объяснить, что ничего не кидал, что печка сама, что синее пламя, но тётка уже схватила ухват — длинную деревянную рогатину, которой обычно чугуны в печь ставят, — и двинулась на него с решимостью женщины, которая устала от выходок племянника.

— Я ничего! — закричал Мирон, выскакивая во двор. — Честное слово, она сама!

— Сама-а-а?! — взвыла тётя Дуся, выбегая следом. — А кто у меня в прошлый четверг окна льдом затянул, когда я просила их помыть?! Кто в июне в избе стужу устроил, что у меня рассада помёрзла?! «Сама»! Врёшь ты всё, паразит!

Она бегала за ним вокруг поленницы, размахивая ухватом. Мирон уворачивался с ловкостью, выработанной годами практики. Со стороны это, наверное, напоминало какой-то дикий народный танец. Куры с кудахтаньем разбежались в стороны, пёс Трезор — старый, облезлый, но ещё бодрый — залился хриплым лаем. Из-за забора высунулась любопытная соседка, та самая, что поила Дусю чаем, но, увидев ухват, тут же скрылась обратно.

Наконец тётка утомилась. Ухват опустился, она привалилась к поленнице, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— Всё, — выдохнула она, — уйди с глаз моих долой. Чтоб до ужина я тебя не видела. И чтоб печь починил. Иначе ночуешь в сарае.

С этими словами она развернулась и ушла обратно в дом, громко хлопнув дверью. Мирон остался во дворе один. Трезор, поняв, что представление окончено, подбежал к нему, виляя хвостом, и лизнул руку. От пса пахло мокрой шерстью.

— Вот так денёк рождения, — пробормотал Мирон, поглаживая собаку за ухом. — Ни тебе подарков, ни гостей, только печка взорвалась. И почему со мной вечно что-то не так?

Он и правда не понимал. Странности преследовали его сколько он себя помнил. Ещё в раннем детстве, когда он играл во дворе, в разгар лета вокруг него вдруг начинали кружиться снежинки. Тётка говорила — «привидится», но Мирон-то помнил, как ловил их ладонями и они таяли. В школе, когда он нервничал или злился, на стёклах появлялся иней. Одноклассники быстро приметили это и прозвали его «Морозильником». Сначала просто дразнили, потом стали сторониться. Учителя качали головами, вызывали тётку на разговоры, но та только отмахивалась: «Мальчишка как мальчишка, чего выдумали». И всё же Мирон видел, как она украдкой крестилась и поджимала губы, когда он случайно что-нибудь «выдавал».

В свои двенадцать он был худым, нескладным, с вечно лохматыми светлыми волосами и глазами странного серого цвета — не просто серого, а с искоркой голубизны, как у льда на реке. Ростом не вышел, силой тоже, но зато обладал цепким умом и способностью подмечать мелочи, которые другие упускали. Одиночество научило его многому: например, разговаривать с собакой так, словно она всё понимает, или читать одну и ту же книгу по семь раз, находя в ней новый смысл. Но больше всего он мечтал о чуде. О том, что однажды всё изменится, и он перестанет быть «странным Мироном Морозильником», а станет кем-то важным. Кем-то, кого не боятся, а уважают. Может быть, даже героем.

Но пока что он был просто мальчиком, сидящим на крыльце старого бревенчатого дома в забытой богом деревне, и смотрел, как по серому небу плывут тяжёлые облака.

«С днём рождения, Мирон. Подарок — опять никто не пришёл, и печка взорвалась. Молодец».

Трезор, словно почувствовав его настроение, положил морду ему на колени и жалобно заскулил.

Внезапно над двором что-то прошелестело. Мирон вскинул голову. Ничего. Только облака. Трезор насторожился, поднял уши и заворчал. Звук повторился — словно кто-то провёл гигантским крылом по воздуху. А затем на ступеньку перед Мироном, кружась и покачиваясь, опустился лист бумаги.

Нет, не просто лист. Конверт.

Он был из грубой, будто ручной выделки, желтоватой бумаги, слегка шероховатой на ощупь. По краям шла тёмно-синяя кайма с узором в виде сплетённых снежинок и каких-то рун. На лицевой стороне красовалась большая сургучная печать насыщенного алого цвета. Оттиск изображал диковинную птицу с распростёртыми крыльями — не то сову, не то орла, а может, что-то совсем иное, потому что в когтях птица держала не ветвь и не стрелы, а крошечный сияющий кристалл.

Мирон покрутил конверт в руках, ожидая, что тот сейчас исчезнет или окажется какой-нибудь шуткой местных мальчишек. Но конверт был настоящим, плотным, и от него пахло — странно, но очень приятно — зимним лесом, хвоей, дымом далёкого костра и чем-то ещё, чему Мирон не мог подобрать названия. Может быть, так пахнет само волшебство.

Надпись на конверте была сделана чернилами, красивым крупным почерком, каким в старину писали писцы. Буквы были слегка вычурными, с завитками на «М» и «В», и отливали на свету тёмно-синим.

«Мирону Ветрову, деревня Борки, дом номер восемь, что у покосившейся берёзы. В собственные руки».

Мирон прочитал адрес трижды, потом перевернул конверт и посмотрел на печать. Сомнений не оставалось: письмо предназначалось именно ему. Никто в Борках не знал его адреса так точно. Да и кому бы пришло в голову писать ему — сироте, над которым все только смеялись?

— «В собственные руки», — прошептал он.

Трезор ткнулся носом в конверт, чихнул и отступил, виновато виляя хвостом. Мирон вздохнул, сломал печать, сдирая сургуч с хрустом, и развернул лист. Внутри лежал ещё один листок, поменьше, но первым делом он принялся читать основное письмо.

Строчки поплыли перед глазами.

«Уважаемый Мирон Ветров!

Имеем честь сообщить, что Вы приняты в Беловодскую Школу Чароведения. Занятия начинаются с тринадцатого сентября сего года. Просим Вас прибыть в указанный срок к платформе «Лесная-Западная», где Вас встретит провожатый.

Прилагаем список необходимых вещей:

1. Посох (любой длины, желательно рябиновый или дубовый).

2. Котёл (медный, не менее трёх пинт, с плотной крышкой).

3. Одежда: кафтан форменный чёрный, шуба лёгкая студенческая, три пары варежек (шерстяных, не из синтетики).

4. Зельеварческий инвентарь: три банки болотного тумана, четверть фунта толчёного змеевика, сушёные стрекозьи крылья (не менее дюжины).

5. Учебники: «Основы Живы: как не испортить стихию» (авт. Златогор Медведев), «Бестиарий лесов, полей и подкроватных существ» (авт. Варвара Лютова), «Морозное Пламя: миф или проклятие?» (авт. неизвестен).

С уважением и надеждой увидеть Вас в стенах нашей школы,

Тихон Могутов,

Хранитель Ключей Беловодской Школы Чароведения.

P.S. Форму Вы получите по прибытии, на первое время можете обойтись своей одеждой, но варежки обязательны. Зима в Беловодье сурова».

Мирон дочитал до последнего слова, перевернул лист, проверил, нет ли чего на обороте, снова перечитал. Буквы не менялись, не исчезали. Письмо лежало в его руках — осязаемое, настоящее, пахнущее лесом и снегом.

— Чаро-ве-дения, — произнёс он по слогам, будто пробовал слово на вкус. — Школа… магии? Меня? Да они адресом ошиблись. Или это тётка заказала какую-то дурацкую шутку, чтобы меня проучить.

Он нервно засмеялся. Идея о том, что кто-то мог разыграть его таким изощрённым способом, казалась одновременно нелепой и пугающе правдоподобной. Может, деревенские парни скинулись, купили у старьёвщика восковую печать и написали всё это? Но почерк был взрослым, бумага — дорогой, а печать — настоящей, с мельчайшими деталями. Да и кто в Борках знал про толчёный змеевик и болотный туман?

Он взглянул на второй листок, который выпал из конверта. Это оказался небольшой рисунок, сделанный от руки чёрной тушью: схематичная карта с указанием той самой платформы «Лесная-Западная», а в углу — изображение птицы с кристаллом, повторяющее печать.

Он спрятал письмо за пазуху и решил до поры ничего не говорить тётке. Сначала надо самому во всём разобраться.

Вечером тётя Дуся вернулась от соседки сама не своя. Обычно после чая она становилась разговорчивой и даже благодушной, но сегодня на ней лица не было. Бледная, молчаливая, она прошла в избу, мельком глянула на Мирона, который уже кое-как собрал осколки кирпичей и приладил заслонку на место, и ничего не сказала. Даже за печку не ругала. Это было настолько нетипично, что Мирон встревожился не на шутку.

Тётка села за стол, подпёрла голову рукой и долго смотрела в тёмное окно.

— Тёть Дусь, — нерешительно начал Мирон. — Я это… хотел спросить. Мне сегодня письмо пришло. Какое-то странное. Про школу волшебства.

Он протянул ей конверт.

Реакция тёти Дуси оказалась совсем не такой, как он ожидал. Она не засмеялась, не назвала его дураком. Она прочитала письмо — один раз, второй, — и её лицо сперва побелело, потом покрылось красными пятнами, а потом она резко сунула конверт обратно Мирону и сказала голосом, который он слышал у неё лишь однажды — когда хоронили деда:

— Не было тебе никакого письма. Понял? Врёшь ты всё. Иди спать.

— Но тут же написано...

— Спать! — рявкнула она так, что Мирона словно ветром сдуло за занавеску в его угол.

Уже лёжа на жёстком тюфяке, он прислушивался к звукам из комнаты. Тётка долго ходила по избе, что-то бормотала, вздыхала. Один раз ему показалось, что она плачет. Потом стало тихо. И только тогда Мирон рискнул снова достать письмо из-под подушки.

Он перечитал его при свете луны, которая заглядывала в маленькое оконце. И тут заметил то, на что не обратил внимания раньше: водяные знаки на бумаге. Если смотреть под определённым углом, на листе проступали едва заметные узоры — не то карта звёздного неба, не то переплетение корней. А по краям, у самой кромки, виднелась микроскопическая надпись, которую можно было прочитать, только поднеся бумагу почти вплотную к глазам: «Дары предков не пропадают. Они ждут».

У Мирона пересохло во рту. «Дары предков»... Тётка никогда не рассказывала ему о родителях. Говорила только, что отец его «сгинул, и слава богу», а мать «померла родами». Но ни могил, ни фотографий, ни писем — ничего не осталось. Однажды Мирон, роясь на чердаке, нашёл старый ларец с выжженным на крышке символом — снежинкой, пронзённой огненным лучом. Но только он попытался его открыть, как налетела тётка, вырвала ларец и заперла в сундук, наказав никогда больше туда не лезть. Тот символ он запомнил накрепко.

И вот теперь этот же символ — снежинка с лучом — красовался в левом нижнем углу конверта, если посмотреть на него боковым зрением. Мирон перевёл взгляд на письмо: в самом конце, под подписью Тихона Могутова, был тот же самый знак, только едва заметный, словно прочерченный иглой.

Он не знал, что всё это значит, но сердце его забилось быстро-быстро. Мир вокруг него впервые за двенадцать лет начал обретать смысл. Странный, пугающий, но смысл.

Ночью он почти не спал. Ветер завывал в трубе, и ему мерещилось, что в этом вое кто-то зовёт его по имени: «Миии-рооон, Миии-рооон». Он сжимал под подушкой письмо и представлял: а что, если школа и правда существует? А что, если его отец — которого он никогда не видел — тоже был… чародеем? Хранителем? Может быть, он не сгинул, а просто вынужден был скрываться? Может быть, он жив?

И ещё одна мысль, самая дерзкая: а вдруг в этой школе его, Мирона, наконец-то перестанут считать странным и неправильным? Вдруг там его поймут?

С этими мыслями он забылся тревожным сном только под утро.

Разбудил его грохот.

Нет, не грохот — ГРОХОТ. Такой, будто в дом въехал телегой сам Господь Бог, да ещё и кулаком по двери добавил. С потолка посыпалась побелка, Трезор на улице залился лаем, а тётя Дуся с криком «Господи, что ещё?!» скатилась с печи.

Мирон вскочил, путаясь в одеяле. За окном, сквозь мутное стекло, он увидел то, от чего у него перехватило дыхание.

На дворе стояла телега.

Обычная с виду деревенская телега с высокими бортами и дугой, но запряжена в неё была отнюдь не обычная лошадь. Животное было огромным, мощным, с белоснежной гривой, которая светилась, как лунный свет. Его шкура отливала серебром, а из ноздрей вырывались облачка пара, которые не таяли, а кружились в воздухе крошечными снежинками. Глаза лошади горели мягким голубым светом, а хвост... хвост был вовсе не волосяным, а состоял из стремительного серебристого вихря, в котором плясали ледяные искры.

Но ещё удивительнее был возница. Он уже стоял перед дверью и колотил в неё кулаком размером с добрую кувалду.

— Открывай, Ветров! — гремел голос, от которого стёкла в рамах дрожали. — Время в Беловодье собираться!

Тётя Дуся, забыв про ухват, бросилась к двери и заперла её на засов.

— Кто это?! — прошептала она побелевшими губами. — Кто?!

— Так это... из школы... — начал было Мирон.

— Молчи! — зашипела она. — Сиди тихо, может, уйдёт!

Но гость не уходил. Он постучал ещё раз, да так, что засов жалобно скрипнул.

— Евдокия Ветрова! — прогремел голос. — Я знаю, что ты дома! Открывай по-хорошему, а то ведь я и через окно залезу! Я Хранитель Ключей, для меня замков нет!

Тётя Дуся заметалась по избе, потом схватила Мирона за руку и потащила в чулан. Запихнула его туда, задвинула засов и прошипела:

— Сиди и не высовывайся!

Сама же, набрав в грудь воздуха, вернулась к двери.

— Кого там нелёгкая принесла в такую рань?! — спросила она, стараясь придать голосу уверенности.

— Меня, Тихона Могутова, принесла та самая нелёгкая, которую вы, Ветровы, уже третий век к себе зовёте, хоть и не знаете об этом! — хохотнули за дверью. — Отворяй, Евдокия, не дури. Парню пора. Не мне тебе объяснять, что за кровь в нём течёт.

Повисла долгая пауза. Мирон, прильнув к щели в досках чулана, видел, как тётка стоит посреди избы, сжимая кулаки, и по её щекам текут слёзы.

— Не отдам, — прошептала она. — Брат велел беречь.

— Брат твой, Светозар, — голос за дверью вдруг стал тихим и серьёзным, — велел тебе беречь сына до тех пор, пока не придёт время. Время пришло, Дуся. Ты сама знаешь. С ним ничего не случится. Я обещаю. Дай срок, он ещё всех нас спасёт.

Мирон услышал всхлип. А потом тётка медленно, словно во сне, отодвинула засов и открыла дверь.

На пороге стоял человек-гора. Огромный, широкоплечий, в длинном овчинном тулупе, распахнутом на груди, несмотря на холод. Борода у него была до пояса, густая и седая, а волосы схвачены ремешком. На ногах — валенки, подбитые серебряными подковами. В одной руке он держал посох, на который была нанизана связка сушёных грибов и что-то вроде фляги, а в другой — большой бубенец.

Лицо его, обветренное и морщинистое, светилось добродушием, но в глазах читалась древняя сила.

— Ну, здравствуй, Евдокия, — сказал он мягко. — Давно не виделись. А ты постарела.

— А ты ничуть не изменился, Тихон, — сухо ответила тётя Дуся. — Всё такой же нахал. Заходи, коли пришёл. Только ноги вытри.

Тихон Могутов вошёл в избу, и она сразу стала казаться меньше. Огляделся, заметил следы взрыва на печи и понимающе кивнул.

— Вижу, парень в отца пошёл. У того тоже посуда билась, когда он злился. А ну, показывай, где новобранец?

Тётя Дуся молча кивнула в сторону чулана. Мирон, поняв, что прятаться дальше бессмысленно, вышел. Тихон уставился на него сверху вниз, прищурился, потом взял за подбородок, повертел лицом к свету и удовлетворённо хмыкнул.

— Ветровская порода. Серые глаза, скулы упрямые, и главное — искра в них. Есть Морозное Пламя, есть. Хоть и спит пока.

— Ничего не спит, — буркнула тётя Дуся. — Печку вон разнёс.

— Печка — это цветочки, — хохотнул Тихон. — Ты бы видела, что его батюшка в его возрасте вытворял! Однажды целое озеро заморозил в июле, вместе с русалками. Те потом такой скандал Водяному устроили...

— Не напоминай, — поморщилась тётя Дуся.

Мирон переводил взгляд с одного на другого, ничего не понимая.

— Так вы… знакомы? — спросил он.

— Знакомы, парень, — кивнул Тихон. — Я твоего отца знал ещё когда он под стол пешком ходил. И матушку твою знал. Хорошие люди были, светлые. А теперь я за тобой приехал, как за твоим отцом когда-то. И как за дедом твоим когда-то. И за прадедом. Так что, Ветров, собирай манатки. Путь до Беловодья неблизкий, а портал откроется только до полудня.

— Портал? — переспросил Мирон. — А где мой посох? И котёл? И болотный туман?

— А что, есть? — поднял бровь Тихон.

— Нет...

— И не надо. Это я так, для проформы в списке написал. На самом деле всё нужное в школе дадут. А вот три пары варежек — это я серьёзно. Зима у нас суровая. Есть варежки?

Тётя Дуся, не говоря ни слова, вышла в сени и вернулась с вязаными варежками — синими, с белыми снежинками.

— Держи, — сказала она отрывисто, сунув их Мирону. — Сама вязала. К зиме готовилась. Видно, судьба.

Мирон прижал варежки к груди. От них пахло домом.

— Спасибо, тётя Дуся.

— Не за что, — буркнула она и отвернулась. — Ты это... пиши хоть иногда. Если почта дойдёт.

— У нас почта особая, — улыбнулся Тихон. — Дойдёт, не сомневайся. Ну, Ветров, берём вещи — и в путь. Сивка заждалась.

Он подтолкнул Мирона к выходу. На пороге Мирон обернулся. Тётя Дуся стояла посреди избы, сгорбившись, словно из неё выпустили воздух. И, впервые за всё время, он увидел в её глазах не раздражение и не усталость, а тоску.

— Тётя Дуся... — начал он.

— Иди, — махнула она рукой. — Иди уже. Не май душу.

И захлопнула дверь.

Телега, на которую Тихон усадил Мирона, оказалась на удивление удобной. Сиденье было выстлано медвежьей шкурой, а под ногами лежал тёплый камень, который грел, но не обжигал. Тихон взгромоздился на облучок, взял вожжи и свистнул. Сивка всхрапнула, ударила копытом по земле, и от удара во все стороны разбежались трещинки с инеем.

— Трогай, родимая! — гаркнул Тихон.

Телега плавно, без единого толчка, покатилась по двору, выехала на просёлочную дорогу и начала набирать ход. Трезор бежал следом до самого околичного столба, заливаясь лаем, а потом отстал и долго ещё стоял на дороге, провожая их взглядом.

Борки быстро остались позади. Мирон сидел, вцепившись в край телеги, и смотрел, как мелькают знакомые с детства пейзажи: вот старая мельница, где он играл в прятки, вот берёзовая роща, куда ходил с ребятами за грибами (пока ребята не перестали звать его с собой), вот мост через речушку, которая летом почти пересыхала, а сейчас была покрыта тонкой плёнкой льда. И всё это уходило, отдалялось, становилось меньше, пока вовсе не скрылось за поворотом.

— Ты, главное, не дрейфь, — проговорил Тихон, не оборачиваясь. — Поначалу всем страшно. И твоему батюшке страшно было. Но Беловодье — место хорошее. Примет тебя. И друзей себе найдёшь, и учителей мудрых. И силу свою освоишь. А сила у тебя, парень, ой какая непростая. Морозное Пламя — дар редкий.

— Расскажите про отца, — попросил Мирон. — Пожалуйста. Тётка всегда молчит, а мне... мне важно.

Тихон помолчал немного, потом кивнул:

— Ладно. Но только часть. Остальное сам узнаешь, когда время придёт.

Он прищёлкнул языком, и Сивка побежала ровнее.

— Отца твоего звали Светозар. Был он сильным чародеем, Верховным Хранителем Двора. Владел Морозным Пламенем так, как никто до него. Люди его уважали, но и боялись. Потому что сила эта — она как огонь и лёд одновременно: может обогреть, а может и сжечь дотла. Когда пришла беда и в мир попытался вернуться Владыка Вечной Стужи, Светозар встал против него. И... пропал. Говорят, предал. Но я в это не верю. Я твоего отца знал — он был честный человек. Что-то там случилось такое, чего никто до сих пор не понимает.

— А мама? — тихо спросил Мирон.

— Матушка твоя, Весения, была из рода целителей. Добрая душа. Когда Светозар пропал, она ушла искать его. И не вернулась. Ты тогда совсем крохой был. Вот тётка Дуся тебя и взяла. Она сестра Светозара, но сама магии не обучена. Боялась всего этого, как огня. Потому и молчала.

Мирон опустил голову. В груди разливалось странное чувство — смесь горечи, гордости и острой, почти болезненной надежды.

— Я узнаю, — сказал он тихо. — Я всё узнаю.

— Не сомневаюсь, — отозвался Тихон. — А теперь замри-ка на минутку.

Дорога впереди изменилась. Прямо посреди поля возник лес, которого секунду назад не было. Огромные ели выросли, словно по волшебству, и между ними сияла золотая завеса. Тихон направил телегу прямо туда.

— Врата, — пояснил он. — В Беловодье можно попасть только через них. Держись крепче.

Телега въехала в свет, и мир вокруг Мирона исчез, утонул в золотом сиянии, чтобы через мгновение возродиться заново — в месте, о котором он не смел даже мечтать.

Глава 2. Дорога в Беловодье и Четверо Врат

Телега вынырнула из золотого сияния так же внезапно, как и попала в него. Мирон зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что они больше не едут по просёлочной дороге среди полей. Вокруг стоял лес — но не тот сибирский, к которому он привык, а какой-то особенно густой, древний, с замшелыми стволами и кронами, уходящими в самое небо. Пахло прелой листвой и грибами, а где-то вдалеке куковала кукушка — так чисто и звонко, будто весь остальной мир замер, чтобы её послушать.

Прямо перед телегой возвышалась платформа, сколоченная из толстых дубовых досок. На столбе висела табличка с надписью, выжженной по дереву: «Лесная-Западная». Вокруг платформы толпились люди — или, по крайней мере, те, кого Мирон поначалу принял за людей. Присмотревшись, он понял, что публика тут собралась весьма разношёрстная. Молодая женщина в длинном плаще держала в руках клетку с живым вороном, который посматривал по сторонам с выражением крайнего неодобрения. Двое мужчин с посохами, похожих на братьев, о чём-то спорили, и из их посохов то и дело вылетали снопы искр. Стайка девочек в цветастых платках хихикала, разглядывая иллюстрированный свиток. А чуть поодаль стоял мальчик с огромным чугунным котлом, который он явно не смог донести сам, и теперь котёл тащился за ним на коротких кованых ножках, сердито бурча и спотыкаясь о корни.