Мирон и Школа Чароведения: Хранитель Морозного Пламени

После умывания — вода в умывалке сегодня была в хорошем настроении и даже прочитала короткое приветственное четверостишие — все четверо отправились в столовую. Злата уже ждала их в гостиной.

— О, вижу, познакомились с Вьюжниками? — улыбнулась она. — Это хороший знак. Если Вьюжник выбрал тебя — значит, Северный Путь принял окончательно.

Столовая Беловодья представляла собой огромный зал с дубовыми столами, расположенными четырьмя длинными рядами. Над каждым столом парил светильник в виде символа факультета: золотой подсолнух Златоцвета, зелёная молния Громобоя, белая сова Тайнобора и серебряная снежинка Северного Пути. С потолка свисали живые ветви, на которых сидели маленькие певчие духи и выводили мелодии, подстраиваясь под общий гул голосов.

Стол Северного Пути был самым коротким — всего на двенадцать персон. Но накрыт он был не хуже других: пузатый самовар пускал пар, который складывался в причудливые фигуры; на блюдах лежали горки блинов с разными начинками — творогом, мёдом, брусникой, сметаной; рядом стояли горшочки с кашей, запечённой до золотистой корочки, и кувшины с морсом.

Мирон уселся рядом со Златой, чувствуя на себе любопытные взгляды старшекурсников. Здесь были: угрюмый парень с седьмого курса, который ел молча, уткнувшись в книгу; две сестры-близняшки с пятого курса, которые переглядывались и хихикали, глядя на новеньких; ещё несколько человек, чьих имён Мирон пока не запомнил.

— Не обращай внимания, — сказала Злата, заметив его неловкость. — Все мы когда-то были новенькими. Они просто присматриваются.

В этот момент к столу подбежал Петька, сияя круглыми очками. За ним следовал его котёл, который сегодня был в хорошем настроении и даже не пытался никого укусить. Следом подошла Соня с неизменной корзинкой.

— Мирон! — закричал Петька ещё издалека. — Ты живой! Я так волновался, что тебя там заморозили! Смотри, что я узнал!

Он плюхнул на стол потрёпанный том «Основ Живы: как не испортить стихию». Страницы книги были заложены десятками закладок.

— Тут написано, что Морозное Пламя — это единственная стихия, которая объединяет две противоположности! — тараторил Петька, не обращая внимания на недовольные взгляды старшекурсников. — Понимаете? Холод и огонь! Вода и пламя! Жизнь и смерть! Потому-то Хранителей и боялись: они могли создавать лёд, который горит, и пламя, которое замораживает. Это же невероятно! Это как если бы ты мог одновременно кипятить чай и замораживать его!

— Ты мешаешь людям завтракать, Свиридов, — раздался ледяной голос. К столу подошёл Яромир Златов в сопровождении двух громобоев-второкурсников, которые смотрели на Петьку с явной неприязнью. — Или у Тайноборов не принято соблюдать этикет?

Петька покраснел и начал складывать книгу, но Мирон встал.

— Он мне не мешает, — сказал он спокойно. — А если мешает тебе — твой стол вон там.

Он показал на дальний конец зала, где сидели Громобои. Яромир прищурился.

— Смелый стал, Ветров? Вчера едва говорить мог, а сегодня уже права качаешь. — Он сделал шаг ближе. — Мой дед был прав: такие, как ты, опасны. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для всех.

— А такие, как ты, Яромир, — вмешалась Соня, вставая рядом с Мироном, — опасны своей глупостью. Ты даже не знаешь, о чём говоришь. Ты просто повторяешь то, что тебе сказали.

Яромир вспыхнул, но ответить не успел, потому что к ним подошла Злата.

— Проблемы, Златов? — спросила она с улыбкой, но глаза её при этом смотрели холодно. — Иди к своим. Здесь тебе не рады.

— Твой щенок-Хранитель долго не продержится, — процедил Яромир. — Помяни моё слово.

Он развернулся и ушёл. Петька шумно выдохнул.

— Вот же... неприятный тип! Чего он к нам привязался?

— Златовы всегда ненавидели Хранителей, — сказала Соня, садясь за стол. — Я вчера порылась в библиотеке. Это тянется с войны. Тогда Хранители и Громобои были союзниками, но в решающей битве что-то пошло не так. Хранителя — твоего прадеда, Мирон, — обвинили в предательстве. Якобы он вступил в сговор с Владыкой Стужи.

— Якобы? — спросил Мирон.

— Доказательств не было, — Соня нахмурилась. — Но с тех пор Громобои ненавидят Северный Путь.

Мирон задумался. Значит, не просто так ему вспомнился тот ларец с выжженным символом снежинки на чердаке тёткиного дома. Значит, всё это — часть большой и страшной истории, в которую он оказался втянут, сам того не зная.

После завтрака Злата раздала первокурсникам расписание. Первым уроком значилось «Основоведение Живы» у преподавателя Златогора Медведева — того самого, что написал учебник.

— О, это двоюродный дед Сони! — вспомнил Петька.

— Правда? — Мирон посмотрел на Соню.

— Правда, — вздохнула она. — Только он... немножко странный.

— В каком смысле?

— Увидите.

Аудитория, в которой проходило Основоведение Живы, располагалась не в главном здании, а в гигантском дубе, который рос на краю школьного двора. Дуб этот был настолько огромным, что внутри его ствола помещался целый класс — с партами, вырезанными из капа, с кафедрой в виде пня и со светящимися грибами на стенах вместо ламп. Ветви дуба служили балками, и сквозь листву пробивался мягкий зелёный свет. Пахло мхом, древесной корой и чем-то сладким — не то мёдом, не то цветущей липой.

Когда первокурсники вошли и расселись, из-за кафедры вышел маленький старичок в мантии, расшитой живыми мхами и лишайниками. Борода у него была до пола, а на голове вместо шляпы рос настоящий мухомор, который старичок, кажется, не замечал. В руке он держал посох из скрученного корня, который слабо светился зелёным.

— Приветствую, юные чародеи, — прошамкал он, и голос его был похож на шелест листвы. — Я — Златогор Медведев, и я буду учить вас понимать Живу. — Он обвёл глазами класс. — Ага, вижу свою внучатую племянницу. Софья, как там твоя Жар-трава, не зачахла?

— В полном порядке, дедушка, — ответила Соня, и Жар-трава в корзинке согласно закивала.

— Хорошо, хорошо... — Златогор кивнул и уставился на Мирона. — А ты у нас, стало быть, Ветров. Сын Светозара. — Он долго смотрел на Мирона, и в его старых глазах мелькнула печаль. — Похож. Очень похож. Только отец твой на первом курсе был ростом повыше.

Он вздохнул, постучал посохом по полу, и от этого стука по всему дубу прошла лёгкая дрожь, словно дерево проснулось. На стволах-стенах проступили светящиеся линии, складывающиеся в схему.

— Итак, Жива, — начал он. — Что это такое? Кто скажет?

— Это жизненная сила, которая течёт во всём живом, — тут же ответила Соня.

— Верно, — кивнул Златогор. — В деревьях, в траве, в животных, в воде, в воздухе, в огне и даже в камнях, если камень достаточно стар, чтобы помнить. Но главное — Жива течёт в нас. Мы, чародеи, умеем не просто чувствовать её, но и направлять. Каждый Двор черпает Живу из своей стихии. Златоцвет — из земли и воды, поэтому среди них много целителей и травников. Громобой — из небесного огня и ветра, отсюда их склонность к боевой магии. Тайнобор — из духов и тонких материй, потому они прорицатели и заклинатели. А Северный Путь... — он снова посмотрел на Мирона. — Северный Путь черпает Живу из самого равновесия.

— Как это? — спросил Север, который сидел в углу и до этого не проронил ни слова.

— Хороший вопрос, — одобрил Златогор. — Представь себе весы. На одной чаше — тепло, на другой — холод. На одной — жизнь, на другой — смерть. На одной — огонь, на другой — лёд. Большинство чародеев кладёт силу только на одну чашу. А Хранитель может положить силу на обе. И тогда весы приходят в равновесие. Морозное Пламя — это сила, которая удерживает чаши в балансе. Потому-то она так редка и так... пугает неподготовленных.

— Значит, Хранители не злые? — тихо спросила Велия.

— Ни одна стихия не злая сама по себе, девочка, — сказал Златогор. — Злым или добрым её делает тот, кто ею управляет. — Он снова постучал посохом. — А теперь — практика. Возьмите по пёрышку.

Перед каждым учеником материализовалось птичье перо. Мирону досталось воробьиное — маленькое, коричневое, с белым пятнышком. Златогор объяснил, как нужно направлять Живу от сердца к ладони и дальше в предмет. У большинства перья начали тихо светиться, подрагивать. Петька так увлёкся, что его перо взлетело и приклеилось к потолку вместе с партой, на которой оно лежало. Соня заставила своё перо пустить корни и превратиться в крошечный цветок. Север заставил перо покрыться инеем — что вызвало одобрительное бормотание Златогора. А Яромир, который сидел с другой стороны дуба, заставил своё перо вспыхнуть зелёной молнией и сгореть в мгновение ока.

— Неплохо, Златов, — кивнул Златогор. — Но ты сжигаешь, а не управляешь. Подумай над этим.

Яромир нахмурился.

Наконец Мирон сосредоточился. Он чувствовал внутри знакомый холодок — тот самый, что был у Чаши на Смотринах. Холодок этот скручивался в тугой узел в груди и просился наружу. Мирон осторожно направил его в ладонь, к перу, стараясь не переборщить.

Но переборщил.

Перо не засветилось и не задрожало — оно покрылось льдом, стало прозрачно-голубым, словно вырезанным из сапфира, а потом с тихим звоном рассыпалось на тысячу ледяных иголок. Иголки не упали — они повисли в воздухе, мерцая синими огоньками, словно крошечные звёзды. От них веяло холодом, но при этом каждая иголка была тёплой на ощупь — Мирон почувствовал это, когда одна из них коснулась его щеки.

В дубе воцарилась тишина. Слышно было, как пролетела муха. Петька открыл рот. Соня прижала ладони к груди. Яромир побледнел.

— Морозное Пламя, — прошептал старый Златогор, и голос его дрогнул. — Я не видел этого пятьдесят лет. С тех пор как твой отец покинул эти стены.

Иголки медленно растаяли, оставив после себя запах снега и какого-то острого, пряного воздуха — как после грозы, только зимней. Ученики смотрели на Мирона кто с восхищением, кто с ужасом. Яромир сжал кулаки.

— Поздравляю, Ветров, — сказал он громко, но в голосе его слышалась дрожь. — Ты даже перо не удержал. Что будет, когда ты на живого человека эту силу направишь? Заморозишь? Или сожжёшь?

— Златов, замолчи! — резко произнёс Златогор. — Ещё одно слово — и ты отправишься к директору.

Яромир замолчал, но взгляда от Мирона не отвёл. В этом взгляде читалось не только презрение, но и страх. И, как ни странно, что-то ещё — может быть, даже зависть.

Когда занятие закончилось и ученики потянулись к выходу из дуба, Мирон почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Это был Златогор.

— Задержись на минутку, Ветров, — сказал старик.

Петька и Соня вопросительно посмотрели на Мирона, но тот кивнул им: идите, мол, я догоню. Когда класс опустел, Златогор опустился на стул из капа и тяжело вздохнул.

— Твой отец был моим учеником, — сказал он, глядя в стену. — Лучшим из лучших. Он тоже не мог удержать перо на первом уроке. Зато на седьмом курсе он уже мог заморозить целое озеро, не повредив ни одной рыбине. — Старик перевёл взгляд на Мирона. — Но его боялись. И это его погубило.

— Что с ним случилось? — спросил Мирон. — Пожалуйста, расскажите.

Златогор долго молчал. Потом заговорил:

— Когда Владыка Стужи восстал в последний раз, твой отец был Верховным Хранителем. Он верил, что Владыку можно не уничтожить, а исцелить. Говорил, что Стужа — это искажённая Жива, что Владыка когда-то был человеком, а стал тем, кем стал, из-за предательства и боли. Но другие Дворы не хотели слушать. Они требовали войны. Твой отец пошёл к Владыке один — якобы для переговоров. И не вернулся. А после битвы его обвинили в сговоре с врагом.

— И вы верите, что он предатель? — тихо спросил Мирон.

— Я верю, — сказал Златогор, — что он знал что-то, чего не знали другие. И что он пытался всех спасти. Но правды я не знаю. Может быть, ты узнаешь.

Он поднялся, и урок был окончен.

После обеда Мирон не пошёл со всеми в библиотеку, а решил прогуляться по лесу вокруг школы. Ему нужно было подумать. Слишком много всего свалилось за последние два дня: школа, Чаша, Северный Путь, Морозное Пламя, отец, Яромир... В голове гудело, как в улье.

Беловодский лес встретил его тишиной. Здесь не было ни птиц, ни шороха листьев — только тихий, едва уловимый звон, словно где-то далеко звенели колокольчики. Деревья стояли высокие, прямые, как свечи, и их кора серебрилась на солнце. Под ногами стелился мох, мягкий, как перина, и такого насыщенного изумрудного цвета, что казался нарисованным.

Мирон шёл по тропинке, которая сама стелилась ему под ноги, и думал об отце. Каким он был? Что чувствовал, когда учился здесь? Знал ли он, что однажды его сын тоже придёт сюда и будет стоять перед Чашей с колотящимся сердцем?

Внезапно он услышал шёпот.

Сначала ему показалось, что это ветер играет в кронах, но потом шёпот стал различим, и Мирон разобрал слова:

— ...Ветров... Ветров пришёл... кровь Хранителя... лес помнит...

Он остановился. Шёпот доносился от старой ели, чей ствол был обвит плющом и покрыт светящимся голубым мхом. Мирон подошёл ближе и приложил ладонь к коре. Дерево было тёплым. И оно говорило.

— Лес помнит Светозара, — шелестели ветви. — Лес помнит Весению. Лес помнит тебя, маленький Хранитель. Ты был здесь до того, как родился.

— Что это значит? — прошептал Мирон.

— Иди вглубь, — ответил шёпот. — Там, где корни сплетаются в Круг. Там ждёт дар.

Мирон колебался лишь мгновение. Потом решился и шагнул с тропинки в чащу.

Лес менялся по мере того, как он углублялся. Деревья становились толще и старше, мхи — ярче, а воздух — холоднее. Вскоре Мирон вышел на небольшую поляну, в центре которой лежал огромный плоский камень, окружённый сплетёнными корнями. Камень был покрыт резьбой — теми же знаками, что и на письме из школы.

На камне лежал медальон. Каменный, покрытый ледяной коркой, внутри которой что-то слабо светилось синим. Мирон протянул руку, и едва его пальцы коснулись медальона, как мир вокруг него исчез.

Он увидел зал, полный зеркал. В центре зала на пьедестале из векового льда парил осколок — размером с ладонь, прозрачно-голубой, с кружащейся внутри метелью. И голос, глубокий и родной, произнёс:

«Приди, Хранитель. Открой Первый Чертог. Ищи Сердце Зимы, пока Владыка не собрал его первым. И помни: не всё то, чем кажется, является на самом деле. Даже враг может оказаться другом, а друг — врагом. Будь мудр, сынок».

Видение исчезло. Мирон стоял на поляне, сжимая в руке медальон. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

— Отец?.. — прошептал он в пустоту.

Лес молчал. Только где-то вдалеке заухала сова, и медальон в его руке тихо завибрировал, словно указывая путь.

К школе Мирон вернулся затемно. В гостиной Северного Пути его ждали: Злата, Север, Велия, Петька и Соня. При виде Мирона все повскакивали с мест.

— Где ты был?! — набросился на него Петька. — Мы тебя обыскались! Уже хотели к Ведунье идти!

— Я был в лесу, — сказал Мирон и положил медальон на стол.

Все склонились над находкой. Соня осторожно коснулась ледяной корки.

— Это магия Хранителей, — сказала она. — Очень древняя. Смотрите: здесь выгравирована снежинка с лучом — символ Северного Пути.

— И руны, — добавила Злата, прищурившись. — «Чтобы войти, оставь страх у порога». Это ключ к Чертогу.

— К Чертогу? — переспросил Север.

— В лесу вокруг школы есть Чертоги Испытаний, — объяснила Злата. — Их построили первые Хранители, чтобы испытывать свою силу. Говорят, в каждом Чертоге спрятан осколок Сердца Зимы. Если собрать их все, можно либо повелевать вечной зимой, либо...

— Либо остановить того, кто пытается это сделать, — закончил Мирон. — Владыку Стужи.

В комнате повисла тишина. Потом Петька, как обычно, не выдержал:

— Мы должны найти Чертог! Это же приключение! Настоящее! Как в книжках!

— Это опасно, — возразила Соня. — Но я с тобой, Мирон. Если ты решишь идти — я пойду.

— Я тоже, — кивнула Злата.

— И я, — неожиданно сказал Север. — Нечего отсиживаться, пока другие рискуют.

Велия молча кивнула.

Мирон посмотрел на друзей. Сегодня утром они были незнакомцами, а теперь — командой, готовой идти за ним в неизвестность.

— Тогда договорились, — сказал он. — Завтра идём. Пора узнать, что скрывает Первый Чертог.