Казачья Вандея
- -
- 100%
- +
©ООО «Издательство «Вече», 2012
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
«…То Край Родной восстал за честь отчизны, за славу дедов и отцов, за свой порог и уголь…»
Ф. КрюковВступление
Приступая к изданию моих записок и воспоминаний из времен Гражданской войны на Дону, в которой я принимал непосредственное и активное участие как организатор и руководитель восстания на северо-востоке Дона и затем как начальник больших конных соединений в разгоревшейся Гражданской войне на юге России, я хочу как предпосылку к запискам дать краткий обзор истории Дона, психологии и быта донских казаков – тех условий, которые создали эту этническую группу русского народа, эту военную касту, или орден степных рыцарей, а также и указать на те причины, которые побудили донских казаков начать беспощадную борьбу, на жизнь и на смерть, с таким колоссом, как охваченная безумием анархии и революции и натравливаемая шайкой интернациональных проходимцев Советская Россия.
Имя Донского войска, или Донской вольной общины, известно почти всем в Старом Свете, но, к сожалению, только имя, а историю, быт, психологию и нравы каждый толкует по своему вкусу, извращая их в ту или иную сторону и давая широкий простор своей фантазии и политическим или романтическим вкусам.
До второй половины XII века мы можем почерпнуть краткие сведения о казаках из записок иностранных путешественников, побывавших в юго-восточных степях Российской равнины. Русская история лишь кратко и косвенно упоминает, что в 1380 году отряд донских казаков прибыль в помощь Великому Князю Димитрию Донскому и участвовал в Куликовской битве. Единственным памятником этого события является икона Гребневской Божьей Матери, поднесенная казаками Великому Князю, с высеченной на камне надписью и датой. До революции икона находилась в Успенском соборе. Более пространная история упоминает о появлении казаков на русской военно-политической арене в XV веке, а с XVI века казаки уже принимают участие почти во всех войнах и событиях Московского государства: в Ливонской войне участвуют небольшие отряды донских казаков; при взятии Казани царем Иоанном IV особенно отличился отряд донских казаков атамана Сусата, первый ворвавшийся в Казань; атаман Ермак с отрядом казаков, именем Московского царя, в 1584 году завоевывает Сибирское царство; в Смутное время, в 1613 году, сабля атамана Межакова, по словам историка Костомарова, решает вопрос о возведении на Российский престол царя Михаила Феодоровича.
С этих пор связи Войска Донского с Москвой становятся все теснее и теснее. В Москве постоянно гостит «Зимовая станица», иначе говоря, посольство донских казаков, третируемая наравне с иностранными дипломатическими миссиями.
Владея южной степью, казаки являлись как бы барьером для защиты границ Московского государства от набегов орд степных кочевников и отрядов соседних татарских ханств.
За отсутствием подходящего строительного материала – камня и леса – казаки не строили ни замков, ни крепостей, а защищались в укрепленных фортах, называемых «городками», сооруженных из земляных укреплений, валов и бревен, обнесенных стенами со рвами, бойницами, вышками. В городках помещались склады с вооружением, снаряжением, запасами питания и строились курени для населения. Между городками были так называемые сторожевые пикеты. При появлении татарских орд население станиц укрывалось в этих городках и оказывало упорное сопротивление кочевникам. На сторожевых пикетах и вышках вспыхивали сигнальные вехи, передавая сполох в соседние городки, и степь загоралась общим боевым фронтом, с сетью маневрирующих конных лав между городками.
Ценя услуги казаков, цари Московские не только снабжали казаков порохом, сукнами, хлебом и жалованьем, но и награждали почетными званиями, саблями, ковшами, на что в Посольском приказе отпускались ежегодно известные суммы. Нам известен случай, когда 300 донских казаков в 1585 году за услуги, оказанные Московскому царству, были «поверстаны в боярские дети» и награждены поместьями.
Жили казаки, по их образному выражению, «с травы да воды», иначе говоря, охотой да рыбной ловлей; но этот род занятий, конечно, не мог удовлетворить материальных и духовных потребностей и запросов этой буйной и воинственной общины. Хлеба казаки не сеяли, занятие земледелием воспрещалось и каралось смертной казнью, «в куль да в воду», дабы казаки не омужичились и не утеряли воинственного духа.
«Охота за зипунами», т. е. набеги на соседние мусульманские государства Крым, Персию, Турцию и побережья Черного, Азовского и Каспийского морей, были заурядным явлением и почти периодическим занятием; считались делом богоугодным, христианским и доблестным, так как сопровождались не только освобождением из рабства христианских пленников, но и захватом «ясыри», т. е. пленных мусульман, которые служили затем предметом обмена на своих, русских пленников, захваченных татарами в набегах.
Турецкие историки отмечают довольно подробно ряд набегов казачьих флотилий на берега теперешней Болгарии, Румынии, Анатолии и даже на Константинополь.
Управлялись казаки выборными атаманами. Дела государственные, внешние и внутренние, решались атаманом и старшинами и утверждались Кругом, криками «любо» или «нелюбо». Участие в Круге принимали только «прирожонные» и полноправные казаки. Население Дона состояло из прирожденных казаков, считавших свой род в нескольких поколениях, так называемых домовитых и из голутвенных, еще не имевших полных прав и голоса в Круге.
Пополнялось донское казачество, судя по историческим данным, а также по названиям населенных пунктов, местных предметов, предметов обихода и по фамилиям казачьих родов, выходцами из различных стран и народов, по той или иной причине не ужившихся на своей родине или искавших выхода своему молодечеству, страсти к войне, приключениям и к вольной жизни в донских степях.
Те, чья душа искала простора, безграничной воли, удали, жажды подвигов, тянулись к усеянной таинственными курганами донской степи, с ее романтикой и соседством со святой Софией, ожидающей восстановления на ней Святого Креста. Эта психология тяги к святым местам была так обычна и на Западе в Средние века нашей истории.
Прием в казаки был совсем не так прост, как думают некоторые «историки», начитавшиеся поэтических сказок Гоголя и черпающие из них свой «исторический» материал, или даже те «популярные», казенные историки, поверхностные, близорукие или просто недобросовестные, искажающие истину и приспособляющие историю к «духу времени»; или просто усердные не по разуму, готовые в либеральном служении принципу нивелирования уродовать историю. Их тенденцию теперь продолжают большевики, углубляя ее в своих энциклопедиях.
Чтобы быть принятым в казаки и сделаться равноправным членом Донской общины, надо было не только прожить несколько лет на Дону, но и побывать в походах и набегах и доказать свою храбрость, мужество и преданность казачеству.
Женщины в старое время большей частью брались в набегах, считались «ясырью», т. е. полонянками, и, выходя замуж за казаков, становились казачками и матерями казаков; этим отчасти объясняется, особенно на юге Дона, восточный овал лица, темные волосы, гибкость и подвижность стана низовых казаков.
С незапамятных времен на Дону широко практиковалось право убежища: «С Дона выдачи нет», был девиз Войска. На Дону находили убежище и сторонники старой веры, преследуемые во времена патриарха Никона в Московской державе. А после разгрома Новгорода и Пскова в XV и начале XVI века много новгородцев бежало на Дон. Крымские татары, ногайцы, кавказские горцы, поляки, запорожцы-черкасы и даже немцы, искавшие счастья и убежища или простора, также являлись на Дон, втягивались в боевую, степную, вольную и буйную жизнь, быстро ассимилировались, принимая веру, язык и обычаи, и лучшая часть их с течением времени становилась казаками.
Жизнь в открытой степи, полная опасностей и неожиданностей, заставляла быть всегда настороже, быть готовым и к нападению, и к обороне; эти условия заставляли казаков быть всегда начеку, научали ориентироваться не только по звездам и солнцу, но и по ветру, травке, холмам, курганам, шуму земли, полету и крику птиц. Такая напряженность внимания переходила в привычку и вырабатывала характер уверенности в самом себе, в своих силах, в своем превосходстве над врагом и презрение к смерти. Эти свойства, переходя в привычку, создавали известную мораль и характер – решительный, упорный и независимый, – и передавались из поколения в поколение.
Эти качества до последнего времени выгодно отличали казачьи части при ведении военных операций и особенно в разведке. Культ доблести, собственного достоинства и гордости заставлял казаков крепко держаться своих частей и беречь свое имя. Факт отсутствия, даже единичных случаев, дезертирства из всей массы казачьих полков в последних войнах подтверждает эти специфические свойства казаков. Появление дезертира покрыло бы на веки позором не только род, но и всю станицу.
Казаки с одинаковым хладнокровием умели и наступать и отступать, не поддаваясь панике, повинуясь приказаниям и авторитету начальников. Почет и уважение к старикам и повиновение авторитету старших создавали единодушие в принимаемых решениях.
В первой половине XVII века казаки взяли сильную турецкую крепость Азов в устьях Дона, служившую туркам ключом и воротами для связи и проникновения турецкой экспансии в юго-восточную Россию, где сравнительно еще недавно покоренные царства Казанское и Астраханское не забыли вполне своей независимости и прислушивались и тяготели к единоверным державам – Турции и Крыму. Царь отклонил предложение казаков взять Азов под свою высокую руку, ибо не желал ввязываться в войну с могущественной в то время Турцией.
В ответных нотах на турецкие жалобы на набеги казаков Москва отписывалась, заверяя Блистательную Порту, что казаки «воруют-де и царскую волю не слушают» и за них Москва не может нести ответственности. На многократные предложения московского правительства принести присягу царю казаки обыкновенно отвечали дипломатически: «Мы рады служить государю и без крестного целования». Характерна в этом отношении донская поговорка того времени: «Будь здоров, царь, в Москве Кременной, а мы казаки на Тихом Дону».
В 1671 году казаки целовали крест на верность православному царю, и с этих пор казаки становятся как бы официально служилым сословием Московского царства, сохраняя свой внутренний быт и порядок несения службы. Участие Войска Донского во всех войнах и походах русских царей начиная с XIV и до первой четверти XX века включительно покрыло его неувядаемой славой и связало неразрывными узами с историей и культурой Российской империи и с Династией. Естественно, что при таком состоянии морали, традиций, быта, характера, старых устоев чести, свободы и верности данной клятве и славной истории, связывавшей Дон с царской Россией, казаки не могли не восстать против рабского режима большевиков, конечная цель которого путем обезличения индивидуума создать из народа стадо покорных и безгласных рабов.
С полным сознанием своей правоты и долга вступили казаки в бескомпромиссную борьбу с московскими интернациональными захватчиками. В 1917 году Дон объявил себя самостоятельным государством впредь до восстановления Российской империи и связал свою судьбу с Белым движением, возникшим на территории Дона; и если бы не было казаков, не было бы и Белого движения.
Ген.-м. ГолубинцевФиладельфия, 1958 г.Предисловие
Составляя настоящие заметки о борьбе Усть-Медведицких казаков с красными, я задался целью описать лишь то, что я лично видел, в чем принимал непосредственное участие сначала как командир 3-го Донского казачьего Ермака Тимофеева полка, приведший полк с войны на Дон, затем как организатор и руководитель восстания в Усть-Медведицком округе и, наконец, как начальник конной дивизии и конной группы в разгоревшейся Гражданской войне. Записки мои составлены частью на Дону, частью в эмиграции. К сожалению, большая часть документов утеряна во время кочевой жизни на войне; по сохранившейся же совершенно случайно небольшой части документов удалось установить точные даты некоторых событий и обстоятельств, при которых они происходили.
Записки мои никоим образом не могут претендовать на исчерпывающее описание пережитых и виденных мною событий или эпохи, так как составлены они большей частью по памяти, после долгих лет эмиграции, и в них отмечены лишь краткие отрывки событий некоторых периодов.
Самой ценной частью записок является тетрадка: «Дневник военных действий Усть-Хоперского отряда»; составлена она в 1918 году, в начале восстания, по моему приказанию одним из чинов штаба отряда по оригинальным документам и составляет лишь часть дневника – одной случайно уцелевшей тетрадкой. Остальные очерки, как я уже упомянул, составлены мною частью в Крыму, частью в эмиграции, в Болгарии – в Анхиало и в Софии – в 1921–1925 годах.
События я старался записать возможно точнее, давая характеристику лицам и событиям так, как они мне казались, стараясь быть строго объективным и беспристрастным.
Все даты отмечены по старому стилю.
Ген.-м. ГолубинцевСофия, 1925 г.Родимый край
Стихотворение в прозе
Родимый край… Как ласка матери, как нежный зов над колыбелью, теплом и радостью трепещет в сердце волшебный звук знакомых слов.
Чуть тает тихий свет зари, звонит сверчок под лавкой в уголке, из серебра узор чеканит в окошке месяц молодой… Укропом пахнет с огорода… Родимый край…
Кресты родных могил, и над левадой дым кизячный и пятна белых куреней в зеленой раме рощ вербовых, гумно с буреющей соломой и журавель, застывший в думе – волнует сердце мне сильней всех дивных стран за дальними морями, где красота природы и искусство создали мир очарований.
Тебя люблю, Родимый край…
И тихих вод твоих осоку и серебро песчаных кос, плач чибиса в куге зеленой, песнь хороводов на заре, и в праздник шум станичного майдана, и старый милый Дон – не променяю ни за что…
Родимый край…
Напев протяжный песен старины, тоска и удаль, красота разлуки и грусть безбрежная – щемят мне сердце сладкой болью печали, невыразимо близкой и родной…
Молчание мудрое седых курганов и в небе клекот сизого орла, в жемчужном мареве видения зипунных рыцарей былых, поливших кровью молодецкой, усеявших казацкими костями простор зеленый и родной… не ты ли это, Родимый край?
Во дни безвременья, в годину смутную развала и падения духа, я, ненавидя и любя, слезами горькими оплакивал тебя, мой Край родной…
Но все же верил, все же ждал; за дедовский завет и за родной свой угол, за честь казачества взметет волну наш Дон Седой…
Вскипит, взволнуется и кликнет клич, клич чести и свободы…
И взволновался Тихий Дон… Клубится по дорогам пыль, ржут кони, блещут пики… Звучат родные песни, серебристый подголосок вдали, как нежная струна…
Звенит, и плачет, и зовет…
То Край родной восстал за честь отчизны, за славу дедов и отцов, за свой порог и угол…
Кипит волной, зовет на бой Родимый Дон… За честь отчизны, за казачье имя кипит, волнуется, шумит седой наш Дон – Родимый край.
Ф. Крюков* * *Феодор Димитриевич Крюков, донской писатель и Секретарь Войскового Круга. Во время восстания Усть-Медведицких казаков весною 1918 года Феодор Димитриевич находился в своей родной станице Глазуновской и принял участие в восстании, примкнув к отряду полковника Голубинцева. Был легко контужен в бою у станицы Арчадинской. Вдохновленный вспыхнувшим восстанием, написал в начале мая 1918 года вышеприведенное стихотворение в прозе. В первый раз оно было прочитано на собрании в Усть-Медведицком клубе, если не ошибаюсь, на Троицын день, одной из участниц собрания. Стихотворение было принято присутствующими с большим энтузиазмом и волнением. В нем как в зеркале отражена вся душа казака и его безграничная привязанность к Родному краю, к родной земле, насыщенной кровью, славой, доблестью, честью и любовью к свободе.
I. Русская Вандея
1. Осиное гнездо
Февраль 1918 года на исходе. Не стало на Дону атамана. Разгромлен и загажен Новочеркасск. Помутились головы у казаков – трудно стало старикам сдерживать буйную молодежь – «фронтовиков». Уже почти повсюду на Дону советы сменили атаманов, но свято блюдут Усть-Хоперцы старину, чтут старики порядки и обычаи дедовские: все еще атаман правит станицей, в домах портреты царские, казаки в погонах.
Недаром славится Усть-Хоперская станица по всему Тихому Дону, и орлы и коршуны вылетали из нее: и славный атаман генерал Каледин, и лихой казак Кузьма Крючков, и печальной памяти «красный атаман Дона», «президент Донской Советской республики», подхорунжий Подтелков.
Слывет станица в округе «контрреволюционной» и «белогвардейской», но пока еще не решаются красные власти круто расправиться: боятся трогать это «осиное гнездо».
Шлет из Усть-Медведицы окружной комиссар, бывший войсковой старшина Филипп Миронов, грозные приказы: упразднить атамана и избрать совет; грозит в случае неповиновения прислать карательный отряд. Мнутся старики, но делать нечего, предложили станичному атаману называться «председателем» – плюнул старик и отказался. Попробовали выбирать – нет охотников представлять советскую власть. Наконец, уговорили подхорунжего Атланова: «Если и ты откажешься, – мужика назначат». Довод основательный.
С выбором совета жизнь потекла как будто по-прежнему, только на майдан стали являться «иногородние»; зазвучали непривычные речи о равенстве, о раздаче казачьей земли мужикам, об уравнительно-трудовом землепользовании; стали читаться декреты и приказы всякого рода, ничего доброго не сулившие казакам, и т. п.
Долго крепились казаки, слушая наглые речи «хохлов», один из которых, сапожник Капустин, разошелся вовсю и, убеждая упрямых стариков, сказал: «У вас, старики, бороды длинные, да головы глупые!» Это переполнило чашу терпения – сорвался с места урядник Осин, ударом кулака сшиб нахала с трибуны, старики подхватили и, избив до полусмерти, выбросили из станичного правления.
Дня через три Осин и еще три казака были вызваны окружным комиссаром товарищем Мироновым в Усть-Медведицу на расправу. Заупрямились старики, не желая выдавать, и только угроза прислать карательный отряд и взять силою заставила отпустить Осина.
По прибытии в Окружной совет Осин был избит, предстал перед революционным трибуналом и, отсидев около двух недель в тюрьме, возвратился домой.
Декреты, вызывающее поведение иногородних, случай с Осиным создали настроение неудовольствия, обиды, боязни за будущее; это чувство росло, ширилось, вызывая острую ненависть к новым порядкам. Чувствовалось, что наступила пора использовать это настроение. Почва для работы была благоприятна. Нужна только искра.
* * *Распустив по приказанию донского атамана Каледина по домам в бессрочный отпуск, с оружием, приведенный мною с Румынского фронта 3-й Донской казачий Ермака Тимофеева полк, я 15 февраля 1918 года из станицы Глазуновской переехал в станицу Усть-Хоперскую, где и поселился в уединенном доме. Редко показываясь, я внимательно следил за развивающимися событиями. Не вмешиваясь открыто в станичную жизнь, имея общение лишь с верными людьми, по большей части моими сослуживцами по 3-му полку, я с их помощью образовал небольшое ядро с целью поддерживать и развивать антибольшевистское настроение и направлять волю станицы к желаемой цели. На хуторах по указанию прапорщика Щелконогова и его отца К.Т. Щелконогова были намечены верные, твердые и убежденные люди, по большей части старики и выборные, которые изредка тайно приезжали ко мне по одиночке для доклада, обмена мыслями и получения инструкций. Здесь им объяснялись и толковались декреты и распоряжения красных властей, гибельные последствия этих декретов для казаков, необходимость и возможность сопротивления проведению их в жизнь, объяснялись события на Украине и значение их для Дона, положение на фронте, непрочность советской власти и т. п.
Получив более или менее полную информацию, они возвращались домой, делились со своими хуторянами полученными сведениями и разъяснениями, являясь вместе с тем и серьезными оппонентами заглядывавшим иногда на хутора с целью большевицкой пропаганды гастролерам из Усть-Медведицы.
Кроме того, связь с хуторами постоянно поддерживалась при помощи многочисленных моих сослуживцев по 3-му полку.
Работать в более широком масштабе можно было только при помощи и через съезды хуторских советов, невидимо руководя их работой и обращая постановления их в замаскированные воззвания к сплочению, сопротивлению и, наконец, к открытому неповиновению и восстанию с оружием в руках против советской власти.
Узнав о времени и цели съезда хуторских советов и о предполагаемых к обсуждению вопросах, я на отдельных клочках бумаги писал резолюции к будущему постановлению съезда по интересующим нас вопросам, а затем свой человек ехал в соседние хутора и передавал верным людям готовые решения, обыкновенно одному лицу только одну резолюцию, давая при этом, конечно, соответствующую инструкцию. Являясь на сход, выборный, после дебатов, просил слово и предлагал резолюцию, читая ее по бумажке. Гладко написанные фразы, отвечающие настроениям казаков, обычно принимались почти без изменения криками «в добрый час» и заносились в протокол решений съезда.
Таким образом, была провалена объявленная Мироновым мобилизация: «…не отказываемся от мобилизации, но требуем сначала роспуска и удаления Красной гвардии из Усть-Медведицы и выдачи предварительно оружия на руки подлежащим мобилизации».
Затем на приказ о сдаче казенного оружия съезд ответил, что оружия в станице вообще очень мало и что оно необходимо для защиты станицы от появившихся на севере банд.
Наконец, было сделано постановление (следствие ареста и избиения урядника Осина), что в будущее время арест усть-хоперского гражданина может быть произведен только с разрешения местного совета, а если кто-либо будет арестован усть-медведицкими властями, то немедленно всем выборным с хуторов явиться на сход в Усть-Хоперскую с оружием и привести с собою каждому по пяти вооруженных казаков. (Хуторов в Усть-Хоперской станице свыше 30.)
В каждом постановлении делалась приписка: «В целях поддержания связи разослать копии во все станицы округа для сведения».
Говорят, что, читая усть-хоперские постановления, товарищ Миронов приходил в бешенство, кричал, рвал постановления, грозил карательным отрядом, но… дальше слов дело пока не шло.
Таким образом, забронировав себя последним постановлением от активного вмешательства усть-медведицких властей, Усть-Хоперская станица, получив название «контрреволюционной» и «белогвардейской», стала недвусмысленно готовиться к восстанию.
– Вот отпахаемся и начнем, – говорили казаки. Но время шло, наступали праздники Св. Пасхи, чувствовалось, что если не начнем, то будем арестованы, ибо слухи уже проникли в Усть-Медведицу и местные шпионы-большевики усиленно зачастили свои визиты в Окружной совет к Миронову.
Ждать больше нельзя, все готово, нужен только толчок, только искра.
Оружие, посланное из Усть-Медведицы в крестьянскую слободу Чистяковку и перехваченное казаками хутора Каледина, и явилось этим толчком. «Советская власть вооружает “хохлов” против казаков!» – пронеслось по всем хуторам станицы; это переполнило чашу терпения и открыло глаза даже благожелательно смотревшим на советскую власть.
Что же в это время делалось за пределами Усть-Медведицкого округа? Что делалось на Украине? Что делалось на юге Дона?
В этом отношении Усть-Хоперская станица была совершенно отрезана от остального мира – никаких сведений, никаких слухов. По советским данным, все обстоит благополучно, все тихо, все довольны. В последнее время даже газеты, из которых раньше можно было почерпнуть кой-какие сведения о событиях на Украине, стали задерживаться большевиком почтмейстером. Правда, промелькнули было слухи, что в Новочеркасске что-то было на Пасху, что немцы подходят к Каменской, а ездившие в Обливы за солью казаки хутора Каледина говорили, что слышали будто бы орудийную стрельбу к юго-востоку от станции Обливской (Суровикино), но сведения эти были какие-то робкие, неуверенные, проверить их было трудно и небезопасно, и поэтому они быстро заглохли. Местный же почтмейстер, ярый сторонник советской власти, заявлял всем, что все это вздор, что всюду спокойно и советская власть установилась прочно и твердо.