Берлин 1940

Глава 1

1

Берлин в октябре 1940 года жил в странном, натянутом равновесии между уверенностью и тревогой. Осень уже вступила в свои права: влажный холод стелился по мостовым, жёлтые листья липли к тёмному камню, а редкий ветер гнал их вдоль улиц, словно не решаясь задержаться в городе дольше, чем нужно. Днём столица выглядела почти спокойно — трамваи шли по расписанию, прохожие двигались быстро и молча, витрины ещё сохраняли видимость прежней жизни, но внимательный взгляд замечал: выбор стал беднее, свет — тусклее, разговоры — осторожнее.

По вечерам всё менялось. С наступлением темноты город как будто сжимался. Окна гасли одно за другим, улицы погружались в затемнение, и привычный Берлин исчезал, уступая место другому — приглушённому, настороженному. Иногда, где-то вдалеке, раздавался глухой звук сирены и берлинцы на мгновение замирали, прислушиваясь, прежде чем продолжить путь, как будто стараясь не показывать, что уже привыкли.

В правительственных кварталах было светлее, но и там свет казался не столько признаком жизни, сколько необходимостью. Машины подъезжали и уезжали без лишнего шума, двери закрывались быстро, разговоры велись вполголоса. Решения принимались спокойно, почти деловито — так, словно впереди не было ничего неожиданного, только последовательность шагов, уже продуманных заранее.

И всё же в этом порядке ощущалось напряжение. Берлин не выглядел побеждённым и не выглядел ликующим. Он был городом, который слишком много поставил на ближайшее будущее — и теперь жил так, словно старался не пропустить тот момент, когда всё начнёт меняться.

2

Джордж Кеннан, первый советник американского посольства, встретил их в берлинском аэропорту Темпельхоф. Высокий, сухощавый, с аккуратно зачёсанными назад тёмными волосами и внимательным, чуть прищуренным взглядом, он производил впечатление человека, привыкшего больше наблюдать, чем говорить. Тонкие черты лица, сдержанная мимика и почти холодная вежливость выдавали в нём профессионального дипломата, который уже научился не доверять ничьим словам и держать со всеми дистанцию.

Джонатан Келли первым заметил Кеннана и чуть ускорил шаг. Они обменялись рукопожатием — крепким, уверенным, без формальной сдержанности. Это было рукопожатие людей, которые хорошо знают друг друга.

— Давно не виделись, — сказал Келли.

— Слишком, — коротко ответил Кеннан.

Ответ прозвучал почти сухо, но в голосе у первого советника на мгновение проскользнуло что-то живое — едва заметное, как трещина под гладкой поверхностью — и тут же исчезло, уступив место прежней сдержанности. Кеннан отпустил руку и на секунду задержал взгляд на лице Келли, словно отмечая перемены времени — не внешние, а те, о которых не говорят.

— Как долетели? — спросил он уже сдержанным, официальным тоном.

Вопрос был задан без особого интереса, скорее как обязательная часть встречи — короткий переход от личного к делу.

— Как обычно, — буркнул в ответ Келли. — Трясло. Да и обратная дорога, признаться, куда менее интересна, чем путь туда.

Кеннан едва заметно усмехнулся:

— Сейчас всю Европу трясёт. Полёт — лишь частный случай. На высоте это просто ощущается сильнее.

Келли улыбнулся и кивнул в сторону Кира:

— Мистер Эванс. Мой помощник и переводчик. Из Джорджтауна.

Кир решил было уточнить, что он лишь учится в университете Джорджтауна, а сам родом из Северной Каролины, но, поймав внимательный, почти насмешливый взгляд советника, понял — объяснения здесь излишни.

— Добро пожаловать в Берлин, мистер Эванс, — сказал Джордж Кеннан и протянул руку.

— Юджин, — машинально поправил его Кир.

— Юджин, — спокойно согласился Кеннан, пожимая руку.

Рукопожатие было точным и сухим. Никакого перехода на «Джордж» не последовало. Дистанция была обозначена сразу и без слов. Видимо, в иерархии первого советника посольства, интерн из Джорджтауна существовал ровно настолько, насколько это требовалось для текущего разговора.

— А ты оригинально решил вопрос с нашим официальным статусом, — произнёс Келли, обращаясь к Кеннану.

Тот слегка пожал плечами:

— Въезд по процедуре "покровительство посольства" оказался наиболее практичным вариантом, — спокойно пояснил он. — Бюрократия в рейхе сейчас перегружена. Получение служебных или дипломатических виз занимает недели, если не месяцы.

Кеннан сделал короткую паузу и продолжил тем же ровным тоном:

— Имейте в виду: никакого особого положения за этим нет. Вы не частные лица, но и не аккредитованные представители. Служащие, следующие по своим служебным обстоятельствам — без уточнения деталей.

Кир решил вступить в разговор и произнес:

— Удобная формулировка.

— Она и должна быть удобной, — согласился с ним советник. — Оставляет пространство для интерпретации и не создаёт лишних обязательств. Для германских властей этого достаточно, чтобы не задерживать вас при прохождении пограничного контроля и не задавать лишних вопросов.

Кир прищурился:

— И в то же время — не признавать нас официально.

— Именно, — подтвердил Кеннан.

Он посмотрел на Кира внимательно, как будто проверяя, нужно ли объяснять дальше. Тот предпочёл промолчать.

Джордж Кеннан сделал паузу и, отдавая дань вежливости, сказал:

— Сожалею, что не смог встретить вас на прошлой неделе, когда вы были в Берлине транзитом по пути в Москву. В посольстве сейчас чрезвычайно много дел.

— Что случилось? Что-то необычное? — заинтересованно спросил Келли.

Кеннан покачал головой.

— Обстоятельства военного времени. Сначала нам пришлось взять на себя представительство интересов Англии и Франции, вступивших в войну, — он помолчал секунду, затем продолжил: — Забот у нас в связи с этим, разумеется, существенно прибавилось. Потом десять наших представительств в разных городах Европы были ликвидированы по требованию германского правительства и их функции, насколько это возможно, перешли к нашему посольству.

Кеннан говорил спокойно, без раздражения, но в голосе сквозила усталость человека, уже привыкшего больше работать с избыточной нагрузкой, чем обсуждать её.

— Вы сообщали о сложившейся ситуации в Вашингтон? — спросил Келли.

— Разумеется, — кивнул головой советник. — После того, как три года назад восточноевропейское направление в Госдепартаменте было сведено с западноевропейским в единый европейский отдел, а твоего дядю сослали послом в Анкару, Вашингтон не слишком расположен к оперативным решениям по европейским вопросами и пока не может предложить нам никакого адекватного решения.

— Да, — хмыкнул Келли. — Русский отдел Госдепа ликвидировали с быстротой, скорее характерной для советских методов управления, чем для административной практики нашего вашингтонского болота.

Кеннан слегка наклонил голову и продолжил:

— Не исключено, что вся эта реорганизация была не вполне внутренней инициативой. Роберт Келли был, как и я, известен Москве своей антисоветской позицией. Его — в Турцию, меня — в Вашингтон, а потом обратно в Европу: сначала в Чехию, затем в Берлин. Ну, а Чипа Боулена — в Москву, на моё место.

Джонатан Келли выдержал короткую паузу, прежде чем заговорить:

— Мой дядя уже в отставке, — сказал он сухо, без интонации.

Кеннан коротко кивнул, принимая это как должное.

— В любом случае, — добавил Келли, — та реорганизация была тогда частью реформ по укрупнению отделов в Государственном департаменте.

И он замолчал, давая понять, что считает тему исчерпанной.

3

Они вышли из здания аэропорта и направились к машине. У тротуара стоял небольшой тёмный «Рено» с прицепом. Ветер тянул по асфальту сырой холод, где-то неподалёку вспыхнула спичка.

Джонатан Келли достал из своего портсигара сигарету.

— Здесь с этим теперь осторожнее, — спокойно заметил Джордж Кеннан.

— На улице ведь можно?

— Можно, — кивнул Кеннан. — Но они относятся к этому всё серьёзнее.

Келли усмехнулся:

— Настолько серьёзнее?

Кеннан слегка пожал плечами:

— Уже несколько лет ведут вполне системную кампанию по борьбе с курением. Ограничения в транспорте, в учреждениях, массированная пропаганда: плакаты и лекции о здоровом образе жизни. Всё подаётся как забота о людях.

Джонатан Келли щёлкнул зажигалкой и с явным удовольствием затянулся:

— И только?

Кеннан посмотрел на него чуть внимательнее:

— Не только. Здесь это всегда шире. Человеческое тело рассматривается как ресурс государства: дисциплина, нация, армия, так называемая "расовая гигиена".

Келли, стряхивая пепел с сигареты прямо на асфальт, внимательно слушал первого советника посольства.

— Логика простая, — продолжал тот. — Вредные привычки — уже не частное дело. Даже сам фюрер бросил курить и любит подавать это как личную добродетель, почти как политический аргумент. Так что сигарета в Германии — не просто привычка, а своего рода мелкое неповиновение.

Келли хмыкнул:

— Государство против сигарет.

— Государство всегда против того, что не поддаётся контролю, — спокойно поправил Кеннан.

Докурив, Келли окинул автомобиль взглядом — от узких фар и потертых крыльев до небольшого прицепа, куда Кир укладывал их багаж.

— Не слишком представительский транспорт.

Кеннан спокойно открыл дверцу:

— Представительность сейчас не в приоритете. У посольства нет собственного транспорта. Приходится обходиться своими средствами.

Он на секунду задержался, затем добавил ровным тоном, без попытки смягчить формулировку:

— И потом, я же не из клана Круппов, как Боулен, и не из семьи обеспеченных еврейских финансистов с Уолл-Стрит, как Стейнгардт. С пятью тысячами долларов годового дохода особенно не развернёшься.

Кеннан сел за руль и, глядя вперёд, произнес почти без интонации:

— Здесь этого, впрочем, и не требуется, — он на мгновение замолчал, потом продолжил, ещё более сухо: — Передвигаться по Германии стало сложнее. Частные поездки ограничены, ночное движение фактически под запретом. При воздушной тревоге улицы вообще пустеют — никому не разрешается выходить.

Кир прислушался.

— И как вы работаете в таких условиях? - спросил он.

Джордж Кеннан завёл мотор, выждал секунду, потом ответил:

— По возможности — днём. Ночью — по необходимости.

Он прислушался к работе двигателя, слегка убрал подсос, уменьшая обогащение смеси, и продолжил уже спокойнее:

— В рейхе всё жёстко регламентировано: распределение пайков, лимиты на топливо, строгие правила светомаскировки. Кругом инструкции, предписания, циркуляры. Сотрудники посольства, дипкурьеры, гости — все подстраиваются под эти правила. Иначе никак.

Келли кивнул, принимая сказанное.

— Значит, ездим на том, что есть.

— Именно, — ответил Кеннан и мягко вывел «Рено» с обочины, вписываясь в редкий поток вечернего Берлина.

Глава 2

1

Отели с именем «Бристоль» — довольно странное явление старой Европы: вывеска, которая появилась раньше самого понятия «бренд» и потом пережила его рождение. Париж, Вена, Берлин, Женева — в каждом крупном городе возникал свой «Бристоль», и ни один из них не был филиалом другого. Не было ни компании, ни устава, ни единой сети. И всё же имя работало.

Английский портовый город Бристоль придавал этому слову нужный оттенок: надёжность, порядок, умеренная роскошь без показной вычурности. Для континентального гостя это означало не столько саму Англию как страну, сколько её стиль: чистые линии, точный сервис, предсказуемость. Название становилось обещанием, а не географией.

Именно так работал и "бренд до бренда". Он не защищался юридически, не контролировался централизованно, но существовал как общее соглашение между владельцем и клиентом. Хозяин отеля, выбирая имя «Бристоль», как бы подписывался под негласным контрактом: здесь будет тихо, аккуратно, без лишних сюрпризов. Гость, в свою очередь, принимал это обещание, даже если никогда не был ни в Англии, ни в самом Бристоле.

В Берлине этот принцип проявлялся особенно ясно. Отель «Бристоль» не был самым роскошным в столице Новой Европы. Он не соперничал с «Адлоном» по блеску или с "Кайзерхофом" по статусу — "Бристоль" предлагал другое: узнаваемость. Приезжий из Парижа или Вены, увидев знакомое имя, уже примерно понимал, чего ожидать. В городе, где многое могло казаться чужим и непонятным, это давало редкое ощущение устойчивости.

К 1940 году в этом имени появилась ещё одна, почти ироническая нота. Британия и Германия находились по разные стороны войны, но слово «Бристоль» продолжало висеть над входом. Оно утратило прямую связь с политикой и стало чем-то более старым, чем текущий конфликт — частью европейской привычки, переживающей даже войну. Это и есть главный признак настоящего бренда: он перестаёт принадлежать конкретному месту и начинает существовать как самостоятельная реальность.

2

Когда первый советник Кеннан подвёз Келли с Киром к отелю «Бристоль Берлин» на Унтер-ден-Линден, город уже начинал гаснуть. Свет в окнах приглушали, витрины темнели и улица теряла свою дневную уверенность, словно медленно отступала в сумрак.

Джонатан Келли неуклюже выбрался из маленькой машины, бросил быстрый взгляд на фасад здания, усмехнулся, прочитав название. Кеннан заглушил мотор, на секунду задержался, словно прислушиваясь к редкому уличному движению, затем вышел из машины и захлопнул дверцу.

— У нас здесь сегодня намечен деловой ужин с моими хорошими немецкими знакомыми, — сообщил он, поправляя перчатки и, чуть смягчив тон, добавил: — Если, конечно, у вас ещё остались силы после дороги.

Келли хмыкнул:

— Мы тоже можем работать ночью, Джордж, когда это необходимо. Особенно если в качестве инструментов нам выдадут ножи и вилки.

Кеннан коротко кивнул, словно принимая и шутку, и готовность к делу.

— Тогда устраивайтесь. Я пока встречу гостей. Мы будем ждать вас в главном ресторане отеля.

Он слегка повернулся в сторону входа, где уже открылась дверь и изнутри вылился тёплый свет.

Кир обернулся советнику и спросил его:

— А как мы поймём, какой из ресторанов отеля главный?

Кеннан на мгновение задержал взгляд на нём, затем едва заметно улыбнулся Киру — впервые за всё время чуть менее формально:

— Поймёте. Он так и называется "Hauptrestaurant" - главный ресторан.

3

— Рик, Нэйв, — мысленно позвал Кир, идя вслед за Келли к стойке регистрации. — Куда вы пропали? Для моего душевного спокойствия иногда необходимо и ваше общество.

— Что, твоё сознание заскучало без голосов в голове? — фыркнул Рик. — Вообще-то такие голоса, как наши — которые спорят, комментируют и дают указания, — считаются признаком тяжёлого психического расстройства. Того состояния, при котором разум человека начинает терять связь с реальностью.

— Тут я спокоен, — мысленно ответил Кир. — Мои голоса не уводят меня от реальности — они, напротив, раскрывают её передо мной в нескольких измерениях сразу.

Рик усмехнулся:

— Удобная теория.

— Не теория, — возразил Кир. — Обычный человек видит только одну версию мира — ту, к которой привык. Я же вынужден видеть несколько. Иногда это утомительно, но полезно. Вы не заслоняете от меня реальность — вы не даёте мне принять одну её версию за единственную.

Рик ответил не сразу. Его голос прозвучал спокойно, почти рассудительно:

— Разница в том, что большинство людей не осознают, как именно у них это происходит. У них тоже есть внутренний спор — только без голосов. Мысли идут потоком, противоречат друг другу, но всё это скрыто под ощущением единства.

Кир на секунду задумался:

— Значит, я не отличаюсь от других, а просто слышу механизм?

— У тебя он структурирован, — ответил Рик. — И, возможно, поэтому — опаснее.

— Для кого? — удивился Кир.

— Для тебя. Ты не можешь спрятаться за простую версию мира.

4

Келли и Кир вошли в зал главного ресторана «Бристоля» только через сорок минут. Сначала они довольно долго заполняли регистрационные карточки у стойки с готической надписью "Rezeption". Карточки требовалось заполнить аккуратно, без исправлений, разборчивым почерком. Бумага была плотной, чуть шероховатой; чернила ложились медленно, как будто сама форма не терпела спешки.

Портье принял бланки, проверил их и протянул руку за паспортами. Не торопясь, он перелистывал страницы, внимательно изучая их, затем столь же тщательно переписывал данные в толстую регистрационную книгу в кожаном переплёте — строчка за строчкой, без сокращений, с той педантичной точностью, которая исключала случайность.

После этого последовало столь же обстоятельное разъяснение правил светомаскировки. Шторы в номерах должны были быть плотно задёрнуты; свет не должен был быть виден с улицы. Вечером служащие отеля проверят соблюдение этих требований.

После им пришлось долго ждать свой багаж. Когда чемодан Кира, наконец, принесли в его номер, казалась, всё выглядит безупречно, и всё же Кир заметил: ремни лежат чуть иначе, чем он их застёгивал. Почти незаметно — но достаточно для того, чтобы у него возникло ощущение, что чемодан по дороге негласно досматривали.

К тому времени, когда они спустились вниз, ужин уже начинался.

5

За столом, рядом с советником Кеннаном, сидела супружеская пара: мужчина лет сорока с холёным, почти безупречно правильным аристократическим лицом и молодая женщина — не старше лет двадцати пяти, чем-то неуловимо на него похожая. Это сходство не бросалось в глаза, но ощущалось — в линии скул, в спокойной сдержанности взгляда, в общей манере держаться.

Джордж Кеннан чопорно представил пару как супругов Готфрида и Мелани фон Бисмарк. При этом он не стал уточнять, но из самой интонации представления было ясно: Готфрид — внук того самого «Железного канцлера».

Разговор за столом вёлся на немецком. Речь звучала плавно, без лишней экспрессии, с той точностью, за которой скрывались нюансы, о которых не принято говорить открыто. Кир негромко переводил сказанное Келли, чей немецкий был на уровне, который позволял уловить общий смысл, но не детали разговора.

— Вы знаете, — говорил фон Бисмарк, окидывая взглядом зал главного ресторана. — Когда началась прошлая война этот отель переименовали. Назвали его тогда «Камберленд».

Кеннан чуть приподнял бровь:

— Камберленд? Это ведь графство на севере Англии, у самой шотландской границы.

Готфрид фон Бисмарк едва заметно кивнул:

— Именно. Своего рода компромисс: название оставили английским по звучанию, но лишили его прямой очевидности. В подобных вещах всегда ищут не точность, а приемлемость.

Кеннан с лёгкой иронией заметил:

— Странный выбор для военного времени.

— Не такой уж и странный, — спокойно возразил фон Бисмарк. — В европейской истории всё переплетено куда теснее, чем кажется. Первый герцог Камберлендский, принц Руперт, был сыном курфюрста Пфальцского и английской принцессы Елизаветы Стюарт, дочери короля Якова VI Шотландского, он же Яков I Английский. В таких родословных национальность становится лишь вопросом интерпретации.

Он на мгновение замолчал, затем продолжил:

— После войны, уже в начале двадцатых, отелю вернули прежнее имя.

Келли тихо усмехнулся и произнес по-английски:

— Вывески переживают войны легче, чем государства.

Кир перевел его слова.

— И легче, чем династии, — спокойно добавил фон Бисмарк.

Джордж Кеннан посмотрел на него внимательнее:

— Вы о Виндзорах?

— О них, — энергично кивнул головой внук первого германского канцлера. — В 1917 году британская королевская семья отказалась от своей настоящей фамилии — Саксен-Кобург-Гота. И это имя, в отличие от отеля "Бристоль", они себе уже не вернули.

Он сделал короткую паузу и добавил, чуть медленнее:

— Вывеску можно сменить и вернуть обратно. С происхождением, особенно в благородных семьях, так не поступают.

Кир на секунду задержал взгляд на столе, затем неожиданно для самого себя спросил:

— Они понимали, что будет новая война?

Фон Бисмарк повернул голову. В его взгляде не было удивления — скорее интерес к правильно поставленному вопросу.

— Мой молодой друг, вы когда-нибудь слышали про профессора Хэлфорда Маккиндера из Оксфордского университета?

Кир на секунду замер, словно вспоминая, потом рассеянно кивнул головой и пробормотал:

— Что-то не припоминаю...

Готфрид фон Бисмарк позволил себе снисходительную улыбку:

— В начале нашего века этот профессор опубликовал статью,* которая не просто описывала мир — она меняла сам способ его понимания. Маккиндер убрал лишнее: разговоры о принципах, морали, праве. И оставил только одно — пространство.

Джордж Кеннан тихо добавил:

— И коммуникации.

Фон Бисмарк кивнул:

— Именно. До него считалось, что миром управляют моря: флот, торговля, колонии. Но он заметил, что железные дороги меняют всё. Континент перестал быть разрозненным. Его можно связать. А значит — удерживать изнутри.

Кир быстро переводил Джонатану Келли слова Готфрида фон Бисмарка который говорил, не спеша, словно диктовал и лишь изредка бросал короткие взгляды, проверяя, успевает ли перевод. Когда Кир закончил последнюю фразу, фон Бисмарк выдержал точно отмеренную паузу — ровно настолько, чтобы смысл успел дойти до слушателей и только после этого продолжил:

— Профессор Маккиндер задал очень простой, очень точный, почти грубый вопрос: что будет, если это пространство окажется под единым контролем?

Кир тихо ответил:

— Его нельзя будет сломать извне.

— Вот именно, — сказал фон Бисмарк. — В таком случае вся система, построенная на морском превосходстве, теряет смысл.

Кеннан чуть прищурился:

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, — перебил его фон Бисмарк, — что рано или поздно произойдёт попытка собрать континент. И это будут Германия или Россия. Первая — за счёт промышленности, вторая — за счёт пространства. Эти страны нельзя было допустить до устойчивого союза.

Кеннан спокойно произнёс:

— Потому что это разрушает баланс.

— Потому что это меняет правила игры, — поправил фон Бисмарк. — Навсегда.

Фрау фон Бисмарк посмотрела влюблёнными глазами на мужа и тихо спросила:

— И всё это… из-за географии?

— Не «из-за». — Он на мгновение замолчал. — Согласно ей. География не приказывает. Она ограничивает: а государства уже выбирают в этих пределах и платят за этот выбор.

*"The Geographical Pivot of History" — англ. — "Географическая ось истории" - статья, опубликованная в апреле 1904 года в "Географическом журнале" Королевского географического общества, в которой впервые была сформулирована концепция «опорной зоны» (pivot area) Евразии как ключевого фактора мировой политики.

Глава 3

1

В 1940 году Германия жила на разломе двух элит — старой, унаследованной от кайзеровской империи, и новой, выросшей вместе с нацистским режимом. Их сосуществование было не союзом, а временным равновесием, в котором каждая сторона понимала: другая — необходима, но чужда.

Старая элита — прусское дворянство, офицерство, дипломатия, высшая бюрократия — опиралась на традицию, образование и чувство иерархии. Это были люди, выросшие в среде, где власть воспринималась как служба государству и продолжение истории.

С ранних лет их приучали к умственной дисциплине — к ведению личных дневников, рабочих заметок и деловых записей. Письменная мысль неизбежно медленнее устной, а значит — строже и точнее: она не позволяет уклониться, требует законченности, заставляет довести фразу до конца. В этом замедлении и рождалась ясность. Дневник становился не просто фиксацией событий, а инструментом мышления — способом тренировать самую важную способность человека: способность думать последовательно.