Шпага испанского типа (сборник)

© 2016 Г. В. Мишаков

Раскинулось море

Жоре Грушевому

…а море не даёт ничего, кроме жестоких ударов, и нет – нет предоставит вам случай почувствовать вашу силу… Только это и даёт оно вам, о ней-то вы все и сожалеете.

Дж. Конрад «Юность»

Первым, как всегда, проснулся Морозов. Он смачно зевнул, с хрустом потянулся, чиркнул спичкой, ещё лёжа, сделал несколько затяжек, затем встал и громко затопал по каюте. По пояс голый пошёл в умывальник. Вернулся, отфыркиваясь, вытираясь, жизнерадостно напевая:

Несколько капель с мокрых волос Морозова попали на лицо Анатолию, он заворочался, бормоча проклятья.

– Подъём, ребятушки, подъём! – с нарочитой заботливостью, воодушевляясь муками товарищей, приговаривал Морозов.

Бросила покинула меня, – распевая, Морозов расчёсывал волосы, одевался, клал в карман новую пачку «Примы».

– Подъём, ребятушки! Работа не ждёт! – приговаривал он, зная, как больно сейчас эти слова ранят сердца товарищей.

– Да пошёл ты на …! – не выдержал, в сердцах, Анатолий, с сожалением, расставаясь с последними сладкими минутами сна.

– Не ахай, здесь тебе не роддом! – нравоучительно парировал Морозов.

– Да ты…

– Не тычь, я тебе не Иван Кузьмич!

Хлопнула дверь. В столовую Морозов приходил тоже одним из первых.

После его ухода, Анатолий, кряхтя, выполз из – под одеяла, спустил ноги и в задумчивости сидел на постели. Утренний свет безжалостно высвечивал его всклокоченные рано поседевшие волосы, седую же щетину на мятом лице, весь очумелый вид человека, который не понимает, как его сюда занесло. Он озирался во все стороны, крутил головой и, почёсываясь, зевал.

– Глотка-то лужёная! – ворчал он, поминая Морозова. – Боится, трёбо своё не набьёт! Такую тушу надо прокормить…

Впрочем, сегодня он ворчал больше по привычке, потому что была суббота. Полдня займёт приборка перед праздником, а полдня твои – иди в баню, смотри кино, делай, что хочешь! А завтра вообще – День рыбака! Анатолий сладостно зажмурился, озорная улыбка сошла на его лицо.

– Эй ты, чмо! – заорал он наверх. – Подъём!

Койка над ним заскрипела, тот, к кому он обращался, натянул на голову одеяло, глубже зарылся в подушку. Зато на противоположной верхотуре одеяло откинулось, и высокий юноша соскользнул вниз.

– Доброе утро! – негромко поприветствовал он Анатолия.

Юноша был высок и худ, но было видно, что природа задумала его крупным, широкоплечим, ей пока как бы не хватало материала, чтобы воплотить свой замысел. Чёрные волосы курчавились надо лбом, двумя курчавыми полуостровками сползали на виски. На верхней губе намечались усы. Юноша сутулился – словно для того, чтобы поместиться в джинсовом костюме, рукава которого не доставали до запястий, а брюки не закрывали щиколоток. Ноги он вдел в стоптанные кроссовки. Ещё не прошло и недели, как он появился на судне. Полностью одевшись, юноша вышел и больше не возвращался.

– Два молчуна собрались, – пробурчал Анатолий. Кроме юноши, он имел ввиду «первого Витька», того, кто до последнего не хотел признавать подъём.

Юноша проснулся с радостным предвкушением нового дня жизни и предстоящей работы. Ему не терпелось скользнуть руками по релингам, сбежать по крутым трапам в машинное отделение, походившее на заводской цех. Он раньше и не представлял, что в теле судна может быть такое громадное свободное пространство. На уровне вторых решёток, на сетчатых переборках и в самом деле висели таблички «Токарный цех», «Сварочный цех», над головой ходила кран – балка. Своды машинного терялись в закопчённом сумраке на головокружительной высоте. Самая же страшная чернота зияла там, куда, пронзая палубы, уходила гигантская дымогарная труба. Это и был главный цех на судне – цех, вырабатывающий энергию. И чтобы судно могло переплывать океаны, он мог быть только таким – громадным и величественным, как храм.

Проходя мимо зелёной туши главного двигателя, юноша замедлил шаг. С некоторых цилиндров сняты тяжёлые крышки – словно содрана кожа – так что видны поршни размером с хороший бочонок. И всё – таки двигатель не кажется мёртвым, а только затаившимся. И потому не по себе стоять рядом с механизмом, который некогда с неукротимой силой двигал и вращал все свои шатуны, валы, шестерни. Какая же ярость должна была бушевать в его толще, чтобы приводить в движение эти неподъёмные части, толкать вперёд тысячетонное судно!

За главным в глубине зала, слева и справа, два двигателя поменьше – каждый с небольшой автомобиль. Правый дизель сотрясает мелкой дрожью рифлёные плиты отделения, наполняет зал оглушающим шумом. Он молотит день за днём почти без перерывов, вращая генератор, снабжающий судно электричеством. От него пышет жаром, соляркой и горячим маслом. Юноша заворожено глядит на мощно вибрирующую машину с сладким ужасом представляя, что творится в машинном, когда работает главный двигатель и капитан отдаёт команду: «Полный вперёд!». По спине пробегают мурашки.

Наверху боцманская команда, в которую входили и Витёк с Анатолием, наводила порядок на палубе – счищали с видных мест ржавчину, красили, ремонтировали. В машинном стармех также распорядился очистить переборки от многолетней липкой грязи, чтобы затем их покрасить.

– Так его ж на гвозди! – искренне удивился второй моторист Пётр Дёмин. За прошедшие дни юноша успел полюбить своё судно и слова Петра вновь вызвали неприязнь и протест. Стармех, никак не отреагировав на возражение, показал, откуда начинать и сколько надо очистить сегодня.

Лысоватый и сухопарый стармех Шаповалов в представлении юноши совсем не походил на морского человека, тем более, что его никто не называл «дедом», как это принято на судах и о чём он не раз читал в книгах. Оба моториста заглазно называли его «наш плешивый». Юноша чувствовал спиной, как он недоверчиво присматривает за их работой и радовался этому. Мотористы совсем не горели желанием выполнять грязную работу, а ему хотелось, чтобы машинное заблестело чистотой и свежей краской. Он проворно слизывал просоляренной ветошью жирную грязь, стремясь успеть побольше. В своих мечтах он уже видел, как обновлённый «Волочаевск» отваливает от причала, берёт курс в открытое море – ведь не станут же красить совсем пропащее судно!

– Витёк! – кричит ему в ухо Пётр Дёмин, глянув, нет ли поблизости стармеха. – Ты не гони, Витёк! – говорит он сочувственно. – Отдохни, а то работа быстро кончится!

Ветошь замирает в руках юноши. Пётр вторгся в его мечты точно так же, как тогда в Сухановке, где он маялся, дожидаясь автобуса.

Кто-то гаркнул в самое ухо:

– В Зарубино, земляк?

Он вздрогнул, возвращаясь из далёкого далека.

– Да, – наконец, выдавил он.

– А ты к кому в Зарубино? – не унимался круглолицый, широкоскулый человек. Он белозубо улыбался, шально блестя глазами. На круглой голове – ёжик волос, густых, как сапожная щётка. Волосы и выходной костюм незнакомца имели одинаковый коричневый цвет.

– Я на корабль, – ответил он со сдерживаемой гордостью.

– На «Волочаевск»? – просиял незнакомец.

– На «Волочаевск» – от удивления не сразу подтвердил он. Незнакомец звонко хлопнул его по спине и протянул здоровенную лапу.

– Пётр Дёмин из Майкопа! – отрекомендовался он. – Второй моторист «Волочаевска».

Его взгляд заметался по живому, настоящему матросу с «Волочаевска»! Это было всё равно, как если бы он уже ступил на борт своего судна. Спохватившись, торопливо пожал протянутую руку и назвал своё имя. В следующий момент он засыпал нового знакомца нетерпеливыми вопросами:

– А он какой, «Волочаевск»? Ну, тип, водоизмещение?

– А чёрт его знает! – беспечно рассмеялся Пётр Дёмин. – Его скоро на гвозди.

– Как это – на гвозди?

– Так, на металлолом порежут!

– Как на металлолом? – начал он и запнулся. – Но ведь он же ещё плавает? Он же ещё ходит в море?

Моторист опять белозубо рассмеялся:

– Он своё отплавал! В отстое! Да ты откуда, Витёк?

Оглушённый неожиданной новостью, он не слышал вопроса. «На гвозди! Отплавал!» – звенел в ушах весёлый голос попутчика, а в горле встал комок. Поразила обидная догадка – чтобы от него отделаться, его просто обманули! После стольких преград!

Он вспомнил долгую дорогу в общем вагоне почти через всю страну, ночёвки на вокзале далёкого незнакомого города, утомительное стояние в наэлектризованной очереди перед отделом кадров. И как, посмотрев в паспорт, ему равнодушно сказали: «Приходи через год», и, как придя в себя, снова встал в хвост очереди, и как это сделал и на следующий день… Сталкиваясь с препятствием, он замыкал глаза и уши и упрямо стоял на своём до последнего. Так он заработал деньги на дорогу, так добился приёма на работу и направления на судно. Он уже видел себя в море – кругом на сотни миль вода и ни одного островка. Воображение рисовало загорелых матросов, мужественных, немногословных, сурового властного капитана – старого морского волка, грубоватого боцмана, шторма и штили, айсберги и летучего голландца. И вдруг – «Он своё отплавал!» Он держался изо всех сил, чтобы не показать попутчику, как горек обман!

– А я от бабы! – обволакивая улыбкой, доверительно сообщил Пётр Дёмин. – Было на книжке сто двадцать и… – он махнул рукой. – За два дня.

Моторист блаженно зажмурился. Он его не слышал, оставшуюся часть пути подавленно молчал.

Снова уйдя в свои мечты, юноша опять орудовал ветошью так, как будто его кто-то подгонял. Он успел полюбить своё судно и охотно делал любую работу. «Волочаевск» совсем не казался ему изношенным, негодным. Он не понимал, почему его нужно отправлять «на гвозди» и не верил в это.

Когда он поднялся на верхнюю палубу, яркий свет резанул глаза. При в едён на я в порядок, она показалась незнакомой. Радовали глаз надраенные латунные части. Вода за бортом изгибалась густым бутылочным стеклом, слепила солнечными зайчиками. Ярко зеленела картошка на огородах Андреевки на противоположной стороне залива. Перед огородами серел, без признаков жизни, пришедший на отстой сторожевик.

За камбузом, на высокой деревянной скамейке, нежились на солнце три женщины.

Они вполголоса пели, покачивая в такт ногами:

Женщины пели, демонстративно не замечая мужчин. Только крайняя, миниатюрная чёрненькая, увидев Петра, потупила взгляд. Тот довольно ухмыльнулся, наклонившись, юноше показалось громко, сказал: «Моя блядюшка!»

За обедом говорили о завтрашнем «Дне рыбака» и о приближении тайфуна. И о том, и о другом – возбуждённо, с шутками и смехом. Юноша слушал с нетерпеливым восторгом – неужели ему повезет, и он увидит настоящий тайфун! Однако, когда речь заходила о тайфуне, в интонациях чувствовалась какая-то озабоченность, напряжение, словно говорили о дополнительном рабочем дне.

Анатолий в рубахе и без штанов сидел на койке, рассматривая свои детские изуродованные полиомиелитом ноги. Левая у него была короче правой, отчего он хромал.

– Тут жидкость какая-то скапливается, – говорил он, морщась, щупая распухшее покрасневшее колено. – Мне её уже отсасывали. В больнице. Года два назад разгружали мы вагон с цементом в Березайке. Мешки бумажные, рваные, навалены, как попало, до потолка… Пообещали нам за вагон двести – сразу на руки, как разгрузим. На четверых. И вот, чувствую, хрустнуло в коленке. Аж слёзы из глаз!

– А ты сходи в больницу, пусть тебе опять пососут! – ухмыльнулся Морозов.

– Да сходи! Сходи! – окрысился Анатолий. Морозов загоготал. По – детски, с ямочками на щеках, улыбнулся «Витёк первый». Юноша оторвался от чтения и с сочувствием посмотрел на Анатолия. Он уже слышал, что при устройстве на работу у Анатолия были какие-то медицинские сложности. Наверное, на это и намекал Морозов.

– Ещё помогает компресс из спирта или из бычьей желчи, – Анатолий посмотрел вверх, уловив сочувствующий взгляд юноши. – Из бычьей желчи лучше…

– Мне б только до зимы. Зимой я ложусь в больницу, месяца на три. Имею право, у меня документ есть. Лежу, книжки читаю, телевизор смотрю! – Анатолий мечтательно зажмурился.

– Что ты там всё читаешь? – с интересом спросил он, вновь подняв голову.

– «Труженики моря» Гюго, – ответил юноша, не прерывая чтения.

– Гю – го? – переспросил Анатолий, как бы пробуя это слово на вкус. – Интересная? Дай потом почитать, а?

– Да я уже прочитал, на, возьми! – юноша с поспешной готовностью закрыл книгу и протянул Анатолию, радуясь возможности ему услужить.

– Возьми, читай! – повторил он и смутился, потому что до сих пор не решил, как называть Анатолия – на «вы» или на «ты».

– Я её уже пять раз читал, – быстро заговорил он, чтобы объяснить свою поспешность и скрыть смущение. Он без сожаления прервал чтение ещё и потому, что дочитал до главы «Твоей жене, когда ты женишься». Он не мог смириться с нелепой добровольной гибелью человека, способного победить морское чудовище, стихию, в одиночку вырвать у моря паровую машину! Человек, против которого всё и вся, месяцы живёт среди воды и камней, питаясь ракушками, выполняет немыслимо тяжёлую работу – и побеждает! Тем горше его бессмысленная гибель. Юноша восхищался Жильятом и презирал Дерюшетту – как можно Жильяту предпочесть красавчика священника! Он вообще не понимал, как мужчина может быть священником или артистом балета!

– Ну, вы, читатели, долго будете ковыряться? – напирая на «читатели», подстегнул компанию Морозов. Он, как всегда, собрался раньше всех.

Впервые за последнюю неделю юноша ступил на землю. Он уже привык не замечать постоянную мелкую дрожь палубы, её плавное покачивание. Ощутив под ногами твердь, он на миг представил, что вернулся из плаванья, и радость захлестнула сердце.

В баню пошли не прямо, вначале решили заглянуть на остров. Круглая, похожая на каравай сопка острова соединялась с берегом узким перешейком. На острове располагался рыбокомбинат и новая часть посёлка с многоэтажными домами и магазинами.

В промтоварном Витёк с Анатолием долго разглядывали костюмы – щупали материал, тёрли двумя пальцами подкладку, придирчиво вчитывались в этикетки. По – хозяйски расхаживал по залу Морозов, оценивающе поглядывая на продавщиц и покупательниц. Юноша выбирал, на что потратить деньги, когда получит зарплату. Нужны брюки и куртка, рубашка, носки, ботинки. Наморщив лоб, он подсчитывал, сколько нужно для этого денег и останется ли что-нибудь, чтобы послать матери и сестре. В отделе радиотоваров Витёк долго не хотел выпускать из рук «Селгу» – элегантный кожаный кирпичик на узком длинном ремешке – переключал диапазоны, крутил настройку. Нехотя возвратил он приёмник продавщице, и, уходя, ещё раз поглядел на полку, куда поставили его радио.

– Эх, галстуки мне идут! – с завистью к самому себе произнёс Анатолий. – Хочу купить широкий, с блёстками, с бисером чтоб, – мечтал он вслух. Морозов и Витёк ушли вперёд, Анатолий из – за хромоты поотстал. Юноша, чтобы не оставлять его одного сдерживал шаг.

– Поработаю тут год, может, больше, – продолжал Анатолий, – деньги все на книжку! Костюм себе куплю, шубу, детям одёжу. Ей – деньгами. Приеду, рублей шестьсот – семьсот выложу, сразу закрутится! Деньги она любит!

– У меня и машина есть, – похвалился он, разомлев от мечтаний. – Инвалидная, а гоняет – знаешь как!

Морозов и Витёк остановились у продуктового. Когда подошёл Анатолий, они стали рыться в карманах. Морозов собирал мелочь, считал, потом нырнул в магазин и быстро вернулся с двумя бутылками «плодово – выгодного». Вчетвером же ввалились в аптеку. Ни «бычьей желчи», ни спирта там не оказалось. Позубоскалив над Анатолием насчёт того, что «может тебе клизма поможет» – благо она висела на видном месте – направились в баню.

Юноша с уважением поглядывал на своих спутников, они представлялись ему тройкой старых испытанных друзей, а их небольшие переругивания и взаимные подтрунивания – проявлением мужской дружбы, не склонной к объяснениям в любви. Они повидали жизнь и приняли его как равного – и сердце его наполняла благодарность.

Баня находилась в старом посёлке, что примыкал к заливчику под названием Китовый. Её продолговатое здание белело в конце улицы из частных домов. У колонки набирала воду молодая женщина. Морозов недвусмысленно крякнул, а поравнявшись с ней, осклабился:

– Пойдём с нами, молодая – красивая! Спинку потрёшь! – он переглянулся с Витьком и Анатолием, делая своё приглашение как бы от всех.

– Нет, – понимающе улыбнулась женщина. – У меня муж в море.

– Вот и хорошо, что в море! – так же дурашливо произнёс Морозов.

– Нет, – сказала она серьёзно, – тогда ему удачи не будет.

Она опять осветилась улыбкой, по – видимому, представив мужа. Женщина лег ко подн я ла полные вёдра, а вся четвёрка глядела ей вслед – не обернётся ли, не улыбнётся ли ещё раз.

Из бани, распаренные, разомлевшие, сразу направились домой – напрямик через сопку, по другую сторону которой и строился порт Зарубино. Поодаль крайнего дома Витёк заметил старую радиолу. Наверное, играя, её сюда затащили дети. Витёк проверил начинку ящика и, оглядываясь на дом, под насмешки Морозова и Анатолия, прихватил с собой. На пустыре Витёк опустил находку на землю и занялся отделением шасси с деталями от ящика. Уморившись гоготать, Морозов с Анатолием пошли дальше. Юноша остался помогать своему тёзке. Морозов мощно затянул «Матросскую штрафную»:

Вдвоём они сломали полированный ящик радиолы. Днище с привинченным шасси Витёк взял подмышку и не скрывал радости. Тропинка начала забираться вверх. Оттуда докатывался голос Морозова:

День угасал. Ветер свежел, гнал по небу мглистую рвань облаков, теребил полынь по краям дороги. С вершины сопки открывалась серая бугристая водяная даль.

Юноша заворожено глядел на море, воображением пытаясь заглянуть за горизонт – как на сотни миль вода и вода, как, наконец, она кончается и начинается земля, таинственная Япония.

– Как в море, когда шторм, – спросил он своего спутника, – страшно? Качает сильно? – он читал про волны с шестиэтажный дом.

Витёк молчал, также глядя в бескрайнюю страшную даль. Юноша видел его профиль – крючковатый нос, рыжеватые усы, прищуренный угол глаза.

– Ты попадал в шторм? – глухо переспросил он.

– Нет, – задумчиво ответил Витёк. – Я вообще ещё не плавал на корабле…

Юноша быстро посмотрел на него.

– И Анатолий не плавал? – догадался он.

– Анатолий такой же моряк, как и я, – усмехнулся Витёк. – Юрка Морозов – тот плавал… Он скоро опять поплывёт. Ждёт свой корабль, на котором уже плавал…

Стало ясно многое из того, что раньше вызывало вопросы. Например, его удивляло, что ни Витёк, ни Анатолий не знают простейших морских терминов – палубу называют полом, подволок – потолком, комингс – порогом, трап – лестницей.

– Мы тоже тут недавно, – продолжал Витёк, – три недели только.

– А до этого где были? – с нарастающим интересом спросил юноша.

– Лес рубили, – просто ответил Витёк и, видя удивление на лице собеседника, стал объяснять. – Под проводами, под ЛЭП. Расчистка линий высоковольтных передач… Один мужик из Москвы заключает договора с сетями. Ну и нанял Морозова, Анатолия, ещё были люди. Им нужно было, где жить – они ещё в мае начали. А у меня свой дом, отец с матерью умерли, братья разъехались, я один живу. Ну, и жили у меня. Я тоже пошёл с ними работать.

Витёк достал мятую пачку «Примы», став спиной к ветру закурил.

– В конце июня шеф, ну мужик этот, выдал нам аванс. До этого давал только на кормёжку. Мы уже далеко ушли, жили в лесу, в палатке. Он нас втроём оставил доканчивать кусок. Анатолий заводной, Морозов тоже. Ну, и в лесу мы уже два месяца. Почти каждый день мокрые, грязные… В общем, загудели. Две недели не просыхали, сначала в моём доме, потом в лесу… – Витёк рассказывал неторопливо, словно удивляясь самому себе.

– Проснулись раз – ни опохмелиться, ни пожрать. Голова трещит, денег – копейки. Когда появится шеф, не знаем. Анатолий и говорит: «Давай продадим «Дружбу», бензопилу, всё равно она пока бестолку. Получим деньги, купим новую…» Шеф обещал расплатиться, как доделаем этот кусок. А пилу шефу дали в сетях, на время. Ну, продали.

Опохмелились. Не успели протрезветь, а тут шеф с представителем сетей – сдавать работу. Кусок не доделан, мы валяемся пьяные, пилы нет. В общем, скандал. Чуть до милиции не дошло, – Витёк усмехнулся.

– А Морозов, когда получил аванс, ездил домой. Там ему было письмо с вызовом. Он уже плавал раньше, а потом снова написал. Он и говорит нам, поехали на Дальний Восток. От пилы у нас ещё оставались деньги…

Витёк рассказывал, как оголодавшие и отощавшие, они, наконец, добрались до Зарубино, а воображение юноши живо рисовало картины.

В лучах закатного, ещё тёплого солнца, золотятся седые космы Анатолия, бронзовеет тело. Он взирает на океан, лижущий его больные ноги, с видом первопроходца, победителя, Колумба, только что открывшего Новый Свет. И лик его был прекрасен. Витёк напоминал мальчишку, которому только что сделали долгожданный подарок – рот разъезжался в счастливой улыбке, на щеках играли ямочки. А упрямый чуб и недавние усы с закорючками делали его похожим на Чапаева. Морозов же чувствовал себя щедрым дарителем, вождём, приведшим свой народ в землю обетованную. Он бросался на волны, гоготал, пел, его крепкое тело лоснилось от воды, и весь он был, как тюлень.

Они перевалили сопку и спустились на дорогу, ведущую в порт. Рядом шла железнодорожная ветка. Вдруг сзади раздался свисток тепловоза. Путники дёрнулись в сторону, обернулись и увидели сияющего Анатолия. Он был в восторге. Когда пошли из бани, он не смог одолеть крутой подъём, свернул на дорогу, что огибала сопку по берегу, а там его подобрала попутная машина. И вот он радуется, что догнал товарищей, что удалось так здорово подшутить.

– Я десять лет на железной дороге работал, – похвастался он, – бригадиром был!

На железнодорожных путях порта пыхтел мотовоз, растаскивал вагоны. На прожекторной опоре хрюкал громкоговоритель – колокольчик.

– Эй, диспетчер, дай жену на вечер! – заорал громкоговорителю Анатолий и снова дал свисток. С пышными после мытья бакенбардами, с благородной седой шевелюрой, в чистой цветастой рубахе и кремовой жилетке он походил на цыганского барона.

После ужина в столовой крутили старый фильм «Ещё раз про любовь». Лента пестрела царапинами. Многие видели этот фильм и смотрели вполглаза, за неимением ничего другого. Доминошники доканчивали партию. В тёмном углу слышалась какая-то возня. «Отлипни!» – женский голос, но вяло, дежурно. – «Да ла – адно!» – мужской. – «Не мешай!» – «Подумаешь!» Шлепки, хихиканье.

Юноша досадовал на шум. Ему нравился фильм, хотя он и не понимал причины взаимной колючести, недоверия красивых и раскованных героев. Героиня взяла гитару и запела со всхлипом – придыханием:

Сноп света из щели в кожухе проекционной лампы подсвечивает профиль человека, сидящего рядом с аппаратом, так, что тот стрекочет у него над самым ухом. Спина человека ссутулена, блестят гладко зачёсанные назад волосы. Он болезненно морщится, видно, как ходит его кадык. Возня в углу замирает – на экране мужчина и женщина в объятиях друг друга. Человек тихо встаёт – струя света выхватывает лацкан его пиджака – пригнувшись, пробирается к выходу.

Мощный гудок внезапно проникает в столовую. Зрители вскакивают с мест, ближние к иллюминаторам откидывают шторки. Огромный рефрижератор пришёл на разгрузку – первый в эту путину. Гонимая им волна качнула «Волочаевск». Вместе со всеми юноша поспешил на палубу.

Громада в огнях, казалось, выросла из – под воды. Судно совершало манёвр для швартовки. Слышались усиленные спикером команды капитана, шум механизмов, возбуждённые голоса, смех. С рефрижератора кричали что-то нетерпеливо – вопросительное, радостное, с «Волочаевска» отвечали так же задорно. Суета была и на берегу – готовились к приёму груза. Судно, застопорив ход, разворачивалось – из – под винтов били тугие буруны. Встав параллельно причалу, стометровая тысячетонная махина каким-то неведомым образом стеной пошла на него. За борт полетели кранцы, вода ошалело металась между бетоном причала и бортом судна, била в «Волочаевск». Забыв обо всём, юноша пожирал глазами происходящее – он впервые видел швартовку большого судна, а это такое же захватывающее зрелище, как и приземление самолёта. Учащённо билось сердце, просилось туда, на этого пришельца из морских далей. Казалось, он принёс с собой другой воздух, иной, чем здесь. И все, кто толпился на корме «Волочаевска», чувствовали это и были возбуждены, словно сами вернулись из плаванья. Приход настоящего судна напомнил им, что такое – море, и кто есть они. И они хорохорились, перекрикивались с другой командой нарочито задиристо.