Демидовы. Их жизнь и деятельность
- -
- 100%
- +
Как известно, Петр ввел на Руси в числе прочих новинок и сложившееся веками в Европе при феодальных порядках учреждение майоратов[2], причем Акинфий, сын тульского крестьянина, подобно рыцарям, потомкам феодалов, получил, в силу нового закона, львиную долю наследства. И всю свою жизнь он употребил на расширение оставленного ему дела и на увеличение своих богатств.
Акинфий, оставшийся после смерти отца полновластным господином на Урале и тульских заводах, был уже немолод, но энергия его не ослабевала: наоборот, в эту пору она ознаменовалась еще большими результатами. Доходу он получал ежегодно более 200 тысяч тогдашних рублей, что для начала XVIII столетия представляло громадную сумму. Пример Акинфия вызвал подражания, и многие стали заниматься заброшенным до того горным делом, а вышедшая еще в 1719 году берг-привилегия, дававшая большие льготы заводчикам, способствовала прочному установлению этого дела на Урале. Появились другие богачи-заводчики, тоже известные в летописях горного промысла, как Походяшин, Баташев, Осокины и др. Заводчиков избавляли от обязательной службы, давали им льготы от податей и к заводам приписывали крестьян. Кроме того, заводчики сами покупали “живую силу”, благодаря чему, ко дню освобождения от крепостной зависимости, образовались уже сотни тысяч душ заводских крепостных. Вообще, берг-привилегия, давая льготы занимающимся горным делом, объявив свободу поисков руд и грозя наказаниями всем, препятствующим его развитию, сослужила хорошую службу этой отрасли государственного хозяйства. Народ прослышал про эти льготы, и скоро образовались целые толпы “рудоискателей”, прельщенных возможностью наживы и получения царской награды за находку руды. Дело, наконец, дошло до того, что приговоренные к каторге и даже к смертной казни, думая избавиться от наказания или по крайней мере отдалить его, объявляли о руде: власти обязаны были верить им и производить дознание по их указаниям. Многие из этих указаний оказывались, конечно, ложными, и сенат вынужден был издать закон, который запрещал верить “таким ворам”.
Акинфий крепко сидел в своем невьянском замке с историческою башнею и наводил страх на окружающих своими грозными поступками. В горном институте в Петербурге имеется портрет невьянского властелина, похожий на приложенный здесь. Неуклюжая фигура бывшего кузнеца, впоследствии “действительного статского советника и кавалера”, облечена во французский кафтан модного покроя; голову его покрывает пышный парик. Грозно насупленные брови и сжатый рот изобличают суровый характер и недюжинную волю. Выражение лица говорит о привычке повелевать. От всей мощной особы Акинфия веет силою, и когда знаешь о том, что происходило в далекую пору на его уральских заводах, то с трудом отделываешься от впечатления какой-то особой жестокости и бессердечия в его взгляде. Это был несомненно человек “крови и железа”.
Акинфий, впрочем, съездил раз и за границу. В Саксонии, во Фрейберге, им приобретен кабинет минеральных редкостей, приумноженный впоследствии редкими сибирскими минералами. Таким образом, Акинфий первый в роде Демидовых начал собирание коллекций “раритетов” и собранные им минералы были принесены его наследниками в дар московскому университету.
Но, съездив к “немцам”, Акинфий потом крепко засел на заводах, покидая их только в случае крайней необходимости, и отыскивал новые средства к обогащению. Вероятно, он давно уже знал о существовании поблизости серебряных руд и золота; ему все хотелось открыть месторождение этих металлов, и давно уже его люди были за Иртышом, где открыли признаки древних горных работ, так называемые “Чудские копи” (принадлежавшие когда-то народу, вероятно, финского племени), с полуразрушенными печами, рудами и плавильными соками. Наконец в 1725 году близ озера Колывань были открыты богатые медные руды, оказавшиеся впоследствии содержащими серебро. Открытие это случилось в воскресенье, почему все горные промыслы в этой местности названы впоследствии Колывано-Воскресенскими. Вскоре, с разрешения берг-коллегии, Демидов построил в новых местах завод при речке Локтевке и получавшаяся там “черная” медь доставлялась в Невьянск для очистки. Впоследствии им были устроены в той же местности заводы Барнаульский, Шульбинский и другие. Вообще за 20 лет своей деятельности после отца Акинфий открыл множество месторождений со свинцовыми, серебряными и медными рудами. Из меди он делал посуду и продавал ее на местах обработки или неочищенный металл отправлял по рекам Иртыш и Тобол в Невьянск, где уже медь окончательно очищалась и поступала на рынок в виде изделий.
В 1727 году самою казною был построен во вновь открытом Акинфием для горной промышленности районе Колыванский завод, ныне известная гранильная фабрика, принадлежавшая Кабинету, великолепные изделия которой (громадные вазы, камины и пр.) из яшмы и порфиров приобрели заслуженную всемирную известность.
Невьянский завод, главная резиденция Акинфия, на котором еще при жизни тульского кузнеца было 3 тысячи рабочих, – теперь одно из многолюднейших поселений на Урале: в нем более 15 тысяч жителей. Говоря о селении Невьянского завода, мы должны сказать, что как в нем, так и в Нижнетагильском (до 40 тысяч жителей), развились в обширных размерах кустарные работы из металлов, начало которым положили, конечно, демидовские мастерские. Сундуки, окованные железом, лакированные, расписанные рисунками подносы, шкатулки и прочие изделия, изготовленные кустарями этих местностей, известны всей России и сбываются в громадных количествах на Нижегородской и Ирбитской ярмарках. Здесь блюдется секрет приготовления особого лака, которым покрываются многие железные изделия, причем получаются красивые узоры, как на замерзшем стекле. Окованные или покрытые этим “мороженым железом” изделия имеют очень красивый вид, что и обеспечивает их продажу. С этими старинными русскими промыслами, частью занесенными на Урал раскольничьими выходцами из коренной России, неразрывно связана и живопись, так как многие изделия разрисовываются: иконы работы невьянских живописцев известны всему раскольничьему миру.
Невьянское железо когда-то было знаменито и ценилось наравне с нижнетагильским “старым соболем”. Но теперь производительность Невьянского завода ничтожна, и если бы не было в его дачах большого количества золотых приисков и в селении кустарного производства лакированных и “мороженых” изделий, то многочисленным обитателям Невьянска приходилось бы плохо. Заговорив о золотых приисках, мы, кстати, должны сказать, что в дачах Невьянского завода рассыпное золото в первый раз найдено было еще в 1764 году, но на него не обратили внимания, так как имели смутное представление о “россыпях” и не могли их работать; работали же только коренные месторождения, разыскивая обыкновенно “золотую жилу”.
К чести Демидовых мы должны прибавить, что разработка рассыпного золота в России начата впервые все-таки их потомками.
Во времена грозного заводчика посреди Невьянска стояла четырехугольная крепость, с башнями по углам. Внутри двора, образуемого крепостью, находился большой каменный дом с высокою башнею, о которой мы уже говорили и которая годилась бы к замку на Рейне какого-нибудь феодального барона-разбойника. На башне имелись часы с музыкою. Около селения, по рассказам тогдашних туристов, леса были на несколько верст расчищены и образовавшиеся таким образом поляны окружены изгородью для выпаса скота. Скот был крупный, породистый и разведен от нескольких экземпляров холмогорской породы, присланных Никите Петром I.
Излагая жизнь Демидова, по возможности, в хронологическом порядке, мы должны опять возвратиться к Татищеву, после 12-летнего отсутствия снова назначенному в 1734 году главным начальником уральских заводов с обширными полномочиями. Он теперь нашел возможность сильно допекать своего старого врага Акинфия, хотя, в конце концов, распря с неугомонным историком окончилась для заводчика вполне благоприятно.
Татищев был человеком несомненно решительным. Эту решительность он проявил как при усмирении “башкирских бунтов”, так и во многих других случаях: он сжег, например, одного башкирца за то, что тот, приняв православие, снова вздумал молиться пророку. И, конечно, таких случаев было немало, но сведения о них покоятся еще мирным сном в наших архивах.
Еще до второго приезда Татищева на Урал, вследствие доносов на Акинфия, что им изготовляется оружие для башкир и утаиваются металлы во избежание платежа пошлины, – в Невьянск были посланы в 1733 году суровые и придирчивые фискалы, которые навели на население такой страх, что заводские крестьяне и приказчики разбегались при их приближении. Ласковые следователи грозили “учинением смертной казни” за малейшие проступки! Положение Акинфия в эту пору представлялось печальным: это был момент, когда могли сойти на нет вся его сила, богатство и значение, добытые ценою редкой энергии и, может быть, тяжелых преступлений, а также и долгими годами заводской каторги его крепостных. С 1731 года берг-коллегия, где сидели благоприятели Демидова, была упразднена, и горные дела ведали коммерц– и камер-коллегии. Прежние доброжелатели или умерли, или отсутствовали, а новыми Акинфий еще не успел обзавестись. Самого его задержали без выезда в Москве ввиду возведенных на него тяжких обвинений. А между тем с далекого Урала шли печальные вести о хозяйничанье следователей. Но барон Шафиров, исследовав, по поручению императрицы Анны, все дело, нашел Акинфия невиновным в возводимых на него обвинениях (неизвестно только, какую сумму пришлось дать за эту “невиновность”), и указом государыни в 1735 году задержанный заводчик был отпущен в свои владения. Доносчики потерпели жестокие наказания.
Вот в это-то время, когда Акинфий не мог выехать из Москвы, Татищев взял построенные Демидовым лучшие медные заводы в казну, брал у него искуснейших мастеров для казенных заводов, заставлял плавить медь и сдавать в казну по 4 руб. за пуд, когда она заводчику стоила по 6 руб. 50 коп. Немудрено, что такие распоряжения Татищева, при отсутствии хозяина, даже в короткое время привели в расстройство некоторые из заводов Демидова.
Но Акинфий был ловкий человек: грозный со слабыми и равными себе, он умел угождать сильным мира сего и вскоре снискал расположение “его высокогерцогской светлости” любимца государыни – Бирона, и, вероятно, благодаря его всемогуществу все доносы на Акинфия рассыпались прахом: в вопросе о беглых людях, о пошлине с металлов и в споре с Татищевым Акинфий поставил на своем, и потом уже, насколько можно судить по документам того времени, историк был безопасен для сильного заводчика.
Благодаря ловкой политике Акинфий выпутался из бед. Прежде всего он угодил всесильному герцогу тем, что предоставил выписанному последним для управления всею горною частью России немцу Шембергу свои великолепные хоромы на Васильевском острове. Этот Шемберг, по свидетельству Татищева, самым бессовестным образом грабил казну. Затем нужно указать и на то обстоятельство, что заводчик ссужал Бирона деньгами.
Во всей этой истории обращает невольное внимание следующий эпизод: Акинфий в челобитных о притеснениях, “чинимых” ему, просил, чтобы в его заводах не было кабаков, от которых, по объяснению заводчика, рабочим приходилось плохо. Сенат разрешил: кабакам не быть, но сбор, который до сих пор от них поступал в казну, возложить на заводчика. Казалось бы, что этот поступок заслуживал полного одобрения и его можно было бы поставить в образец многим нынешним заводчикам, имеющим лавочки и шинки при своих фабриках для получения больших барышей. Но “умысел иной тут был” у хитрого Акинфия: ему просто хотелось избавиться от контроля гражданской власти, ведавшей кабацкое дело. Последнего он достиг, а кабаки, как кажется по всему, безмятежно процветали в его владениях и приносили ему изрядный доход.
Ко всему этому мы должны прибавить, что в 1738 году, когда Акинфию были окончательно дарованы все вышепоказанные милости, ему, кроме того, было предоставлено право, ввиду опасности от набегов соседних башкир, построить на заводах крепости с бастионами и вооружить их пушками. На каждую крепость для охраны давалось 60 человек солдат, с содержанием на счет заводчика. Акинфий вошел в силу: прежний тульский кузнец стал походить на владетельного князя. У него были подданные, войско и флот. Ко всем своим регалиям он уже самовольно и, конечно, тайно присоединил еще и право чеканить монету в своих невьянских подземельях, о чем мы сообщим подробнее в следующей главе.
Глава V. В погоню за золотом
Густав Бирон и вдова комиссара. – Открытие горы Благодати. – Лакомый кусок. – Богатство и мощь Акинфия. – “Благородные” металлы. – Кровавая история золота. – Обожание богатства в обществе. – Открытие серебряных руд. – Змеиногорский рудник. – Первый слиток. – Монетный двор в Невьянске. – Фальшивый монетчик. – Игра в карты во дворце. – Отобрание заводов. – Свойства Акинфия. – Смерть грозного заводчика
Что Акинфий вошел в довольно близкие отношения с герцогом Курляндским – видно, между прочим, из такого факта. В 1737 году младший брат герцога, Густав Бирон, проезжал через Тулу. “Вдова комиссара Никиты” просила его быть свидетелем при утверждении ее духовного завещания и подала знатному тульскому гостю “мемориал”, на котором тот и расписался. Понятно, без участия в этом деле Акинфия Густав Бирон не мог бы и подозревать о существовании в Туле какой-то простой неграмотной женщины. А заручившись такою могучей “протекцией”, Акинфий мог еще безнаказаннее хозяйничать в своих уральских дебрях.
В 1735 году на Урале была открыта знаменитая гора Благодать, названная так Татищевым, “ибо такое подземное сокровище, – рапортовал в Кабинет Василий Никитич, – на счастье ее величества, по благодати Божией открылось”. Действительно, эта знаменитая гора представляет неисчерпаемое богатство великолепнейшей железной руды, залегающей в ней мощным пластом в десятки сажен толщиною.
Открывший эту гору вогулич Чумпин явился с рудой к горному офицеру Ярцеву и просил скорее записать открытое месторождение “на государя”, потому что эту же руду пошел объявлять к Акинфию брат Чумпина.
Ярцев, в сопровождении Чумпина, немедленно осмотрел гору и, убедившись в ее чрезвычайном богатстве, а также “из особого к государевой казне усердия”, сам со взятою рудою поскакал для объявления ее в главную канцелярию, в Екатеринбург.
Жутко было ретивому офицеру проезжать через дачи и леса Невьянского завода, где в это время находился Акинфий. Ярцева уже подозревали, старались удержать и “выспрашивали”. Но он кое-как успел скрыться от Демидова и насилу ускакал от посланной за ним опасной погони. Плохо пришлось бы Ярцеву, если бы он, скрываясь, не успел окольными путями доскакать до Екатеринбурга. Через два часа после того, как напуганный и измученный тяжелою дорогою Ярцев объявил о руде, которую и записали “на государя”, – прискакал и доверенный Демидова с просьбою о записи горы на имя его господина; но ему было отказано.
Демидов уже вошел в роль жадного и завистливого заводчика: как ни были необъятны его владения, ему хотелось захватить еще больше. Однако гора Благодать – этот лакомый кусок – ускользнула от его жадных рук: она была оставлена за казною, хотя немного спустя и отдана, по проискам Бирона, за бесценок проходимцу Шембергу, а впоследствии елизаветинскому вельможе графу Шувалову, сумевшему и при пользовании Благодатью наделать миллионных долгов. Впрочем, сначала руда из этой горы была предоставлена всем промышленникам. Энергичный и ловкий Демидов сумел и тут отстранить опасного конкурента Осокина; вскоре сыном Акинфия – Никитою Акинфиевичем были построены поблизости от Благодати два завода: Верхне– и Нижнесалдинские, действующие великолепно и до сих пор.
Сообщим здесь кстати, до чего дешево доставались Акинфию земли и разные угодья на Урале, впоследствии стоившие миллионов: он, например, купил у башкир Енейской волости за 120 рублей Камбарскую лесную дачу пространством до 40 тысяч десятин и за всю гору Благодать предлагал Татищеву, рассчитывая на свои прежние удачи, – 3000 рублей.
Акинфий был обладателем всевозможных богатств: у него были десятки железных и медных заводов, миллионы десятин лесов и земель, бесчисленные угодья и десятки тысяч душ крестьян; в его рудниках добывались всевозможные руды и редкие минералы. И притом заводы Демидова стояли на высоте требований современной техники и производили разнообразные предметы: при проезде через Невьянский завод академика Гмелина (1742 год) там, кроме изготовления воинских снарядов, пушек и ружей, очищалась медь, привозившаяся с Колыванских заводов, делалось листовое железо, жесть, якоря, медная и железная посуда и отливались колокола.
Имя Акинфия было славно и грозно; в своих владениях он пользовался властью, которой могли бы позавидовать многие владетельные особы. Но этого было мало для энергичного и честолюбивого кузнеца: он открыл знаменитые алтайские рудники и стал получать из них благородные металлы, серебро и даже золото. Эти рудники и заводы, в которых получено не менее 100 тысяч пудов одного серебра, теперь составляют собственность Кабинета государя императора.
Из-за “благородных” металлов много было совершено “неблагородных” поступков и кровавых преступлений. “Булат” проливал моря крови, чтобы обладать “золотом”. За “золотым руном” еще в классической древности была снаряжена экспедиция аргонавтов. Фердинанд Кортец и Франциск Писарро, с толпою смелой и отважной голытьбы, переплыли на “утлых ладьях” неизвестное и безграничное море и, чтобы добыть несколько бочонков “презренного” металла и стащить с купола храма Солнца великолепное золотое солнце в добрый десяток пудов весом, – разгромили царства ацтеков и инков. И это золото потом с безумною расточительностью окровавленными руками разбрасывалось направо и налево. Да, золото пользуется еще слишком властной репутацией, чтобы с ним всегда могли успешно конкурировать честь, совесть и другие человеческие добродетели. Недаром поет Мефистофель:
Этот идол золотойВолю неба презирает;Насмехаясь, изменяетОн небес закон святой!Настолько у всех велика “жажда золота”, что мы теперь только с большим трудом можем представить себе то далекое, но светлое будущее, когда человечество отвыкнет от безумной привычки, как дитя, тянуться руками к блестящим монетным кружочкам и не будет считать синонимом счастья богатство. И не скоро, кажется, придет время, когда громадные силы, употребляющиеся теперь для добывания горсти “благородных” металлов, будут тратиться на более производительное и полезное дело.
Как мы сказали выше, Акинфий давно уже знал о существовании поблизости от его новых владений “благородных” металлов, и есть основание полагать, что он уже давно получал эти металлы. Как бы то ни было, но знаменитые алтайские серебряные рудники открыты им: по точным, официальным сведениям, при плавке руды на речке Карбалихе в 1736 году служащие Демидова получили серебро, но сочли это хитростью пробирщика, подмешавшего будто бы в плавку, ради получения награды, этот металл из “чудских могил”, и поэтому не обратили особенного внимания на этот случай. Но в 1742 году Акинфием был уже открыт знаменитый Змеиногорский рудник, давший несметные богатства: в нем руда встречалась с самородными драгоценными металлами.
Акинфий Никитич не мог уже сомневаться в присутствии серебра и золота в рудах и специально занялся отделением “благородных” металлов. Он выписал из-за границы мастеров в Колывано-Воскресенские заводы и в 1743 – 1744 годах получил на них впервые, так сказать, официальным путем слиток до 3-х пудов весом.
Так как тогда плавка серебра составляла регалию казны и воспрещалась частным лицам, то Акинфий мог опасаться, что у него отнимут богатейшие серебряные рудники. Но однако он, не брезгавший никакими средствами, нашел возможность удерживать у себя вначале открытые богатства. Предание указывает на то, что он перерабатывал у себя серебро и чеканил монету. Если в позднейшее время один из Баташевых был пайщиком разбойников и убийц, “работавших” на славу в его владениях, то отчего же и Акинфий не мог быть “фальшивым монетчиком”? Чего ему было опасаться? Все ему было подвластно и трепетало его грозных взглядов. В руках заводчика были страшные средства, и болтуны навеки умолкали. Подземелья Невьянской башни, с массою ходов и закоулков, как говорят, служили невьянскому царьку монетным двором. По ночам спускался Акинфий “в подвал свой тайный, к верным сундукам”. Много страшного рассказывают об этом местные предания, и, по одному из них, “отребье”, работавшее в подвалах, где чеканилась монета, было затоплено во избежание доносов ревизору. На этой отдаленной окраине тогдашней Руси, при взяточничестве чиновников, при праве сильного, – страшна была власть помещика, тем более, если он обладал таким железным сердцем и могучею волею, какими был несомненно наделен Акинфий Никитич.
Рассказывают, что однажды во дворце Акинфий, допущенный туда благодаря своим связям, играл за одним столом с императрицей Анной Иоанновной в карты. Заводчик был неуклюж, не обладал лоском придворного, и ему жал плечи французский кафтан; но он был страшно богат, а за это многое прощается. Акинфий рассчитывался по проигрышу новенькими монетами.
– Моей или твоей работы, Никитич? – спросила партнера с двусмысленной улыбкой императрица.
– Мы все твои, матушка-государыня, – уклончиво, но ловко ответил Демидов, – и я твой, и все мое – твое!
Государыня и придворные рассмеялись.
Но недолго пришлось Демидову чеканить монету и “воровски” добывать серебро. Один из участников в этих работах, Трегер, служивший у Акинфия Никитича штейгером, сбежал, – и предприимчивый монетчик, опасаясь доноса, поспешил сообщить императрице Елизавете об открытых им рудных богатствах, прося ее прислать освидетельствовать прииски.
В 1745 году прибыл на Колывано-Воскресенские заводы опытный в горном деле бригадир Беер. Плавка серебра была начата под его наблюдением, а приказчики Демидова устранены. И в декабре того же года Беер привез в Петербург 44 пуда алтайского золотистого серебра. Из этого серебра, как из “первоприобретенного”, сделали раку для мощей св. Александра Невского. В 1747 году Колывано-Воскресенские заводы были совсем взяты в Кабинет от Демидовых и наследникам Акинфия уплачена за них крупная сумма.
Но открытие рудников благородных металлов и выплавка серебра были уже последними подвигами Акинфия Никитича, получившего “за размножение заводов” чин действительного статского советника, и его жизненный путь приближался к закату.
Резюмируем же здесь все то, что знаем об этом человеке, самом знаменитом из Демидовых. Громадное значение его в истории горного дела в России несомненно: он это дело, так сказать, основал, прочною ногою поставил в наиболее важном по горным богатствам районе – на Урале. Его заводы были хорошею школою для изучения дела населением и последующими предпринимателями, а раньше мы уже видели, что они дали несомненно толчок и кустарным производствам, которыми теперь питаются десятки тысяч уральских жителей. Счастье и умение Демидова вызвало большое число подражателей, соблазнившихся его колоссальным успехом, и многие из этих подражателей, в свою очередь, оказали немало услуг горному делу. Акинфий построил 17 заводов, открыл большое количество рудных месторождений и устроил немало рудников. Он первый (по крайней мере в значительных количествах) начал в России плавить медь, и до сих пор у его потомков хранится медный стол, сделанный из первой добытой на Урале и в Сибири меди. Многие из изделий его заводов были высоких качеств. И наконец, тому же Акинфию мы обязаны открытием богатых алтайских серебряных рудников и началом плавки серебра на Алтае (если не он первый начал его добывать вообще в России). Все это он мог сделать только потому, что сам был когда-то кузнецом и знал в совершенстве заводскую работу, а также и потому, что обладал громадною силою воли и редкою в тогдашней Руси предприимчивостью. Нужно, конечно, не забывать и того, что судьба дала ему в руки громадную рабочую силу в лице крепостных и приписных крестьян.
О предприимчивости Акинфия секретарь саксонского посольства Пецольт, между прочим, сообщает следующее: заводчик хотел пуститься в гигантское финансовое предприятие и предлагал казне уплачивать всю подушную подать прямо от себя, с тем, однако, чтобы ему уступили все солеварни, даже те, которыми издавна владел род Строгановых, и чтобы продажная цена соли была несколько возвышена. Вероятно, этот откуп податей и соли представил бы новую яркую картину распорядительности Акинфия и его крутых расправ, но предложение заводчика, не довольствовавшегося своим громадным богатством и желавшего его приумножить взятием в железные лапы всей России, было отвергнуто.
Акинфий обладал недюжинным умом, что видно из всех его распоряжений, а также из сохранившихся писем. О характере его мы имели уже случай говорить: это был один из редких характеров по своей цельности и жесткости. В груди Акинфия билось “железное” сердце: жизнь и страдания подвластных Демидову и окружавших людей были для него пустым звуком. Он был горд, властолюбив, не выносил подчинения и притом, как сказано, обладал необычайной энергией. Все эти свойства Демидова обнаружились в его распре с сильным противником – Татищевым. Почти перед своею смертью Акинфий взял окончательно верх над знаменитым историком и усмирителем башкирских восстаний: Елизавета именным указом строго воспретила “чинить обиды” Демидову, изъяла его из ведения Татищева и приказала о заводчике доносить прямо себе, “ибо Демидов (говорилось в указе) в собственной нашей протекции и защищении содержаться имеет”.