Демидовы. Их жизнь и деятельность

Глава VI. Не в отцов дети

Демидовы-родоначальники и Демидовы-потомки. – Никита Акинфиевич. – Его жестокость. – Эпизод с беглыми. – Диковинные вещи на Урале. – Переписка с Вольтером. – Путешествие Никиты. – Жалобы крестьянского депутата. – “Чудаки” и “чудачества”. – Прокофий Акинфиевич. – Его шутки. – Нелюбовь к дворянам. – История со статс-дамой. – Пожертвования “чудака”. – Женитьба по объявлению. – Продажа заводов Савве Яковлеву. – Долг Сумарокова

В предшествующих главах мы говорили о Демидовых-родоначальниках, здесь будем говорить о Демидовых-потомках. Что бы мы ни думали о грехах старика Никиты и его сына Акинфия, должно, однако, сознаться, что в этих людях есть что-то, заставляющее удивляться им. Невьянские владыки, по их цельности, их, если можно так выразиться, стихийной мощи и неодолимой энергии, могли бы быть для поэтов-романтиков прекрасными героями и годятся в шекспировские пьесы. Им пришлось действовать не по торному пути, а самим создавать себе и сферу действия, и подходящие приемы, – они были, одним словом, “созидатели”.

Другое мы встречаем у потомков, тоже, в свою очередь, интересных. Громадное богатство, доставшееся им без всяких трудов, было благодарною почвой, на которой развились всевозможные странные явления, до юродства включительно. У потомков мы уже не встречаем той цельности, какая была у предков: те напрямик шли к своей цели и не стеснялись ничем. Они не смотрели на “правые слезы” и не слушали “обидных воздыханий”. В их головы не могло закрасться и сомнения в том, что для людей есть иные законы, кроме права наиболее сильного и хитрого, – да и к этому предков располагала вся окружающая их обстановка. Но потомкам пришлось жить при иных веяниях: им хотелось “и невинность соблюсти, и капитал приобрести”. Но на их примере мы увидим новое подтверждение евангельской истины, что богатым труднее достигнуть нравственного удовлетворения, чем “верблюду пройти сквозь игольное ушко”.

Мы будем говорить только о таких потомках Акинфия, которые по тем или другим своим качествам представляют интерес как сами по себе, так и в связи с общественными явлениями того времени, когда им пришлось жить и действовать.

Из них Никита Акинфиевич – младший сын Акинфия, подобно своему дяде Никите Никитичу жестоко наказывавший своих приказчиков и крестьян и вместе с тем переписывавшийся с Вольтером, – походил на своего знаменитого отца только разве жестокосердием; Прокофий Акинфиевич, старший сын Акинфия, прославился своими пожертвованиями, но еще больше чудачеством, доходившим иногда до жестокого шутовства: он может смело считаться одним из прототипов современных замоскворецких самодуров и Кит Китычей; Павел Григорьевич, сын Григория Акинфиевича, среднего из сыновей Акинфия и, следовательно, внук самого Акинфия, был основателем известного демидовского лицея в Ярославле и наконец “великолепные” князья Сан-Донато Анатолий и Павел способствовали популяризации имени Демидовых в Европе, а один из них (Анатолий) даже породнил фамилию тульского кузнеца с домом изгнанника св. Елены, Наполеона I.

Никита Акинфиевич родился 8 сентября 1724 года во время путешествия родителей на берегу Чусовой, где до сих пор в память этого “знаменательного” события стоит каменный крест. Никита безотлучно находился при отце и был его любимцем. Образование он получил, конечно, домашнее и считался любителем и знатоком художественных предметов. Он уже не жил постоянно на своих уральских заводах, а тяготел к столицам. Видимо, ему хотелось пробраться в знать и украсить свою не совсем еще родовитую новоиспеченную дворянскую грудь золотым шитьем камергера. Он был близок с великим князем Петром Федоровичем (впоследствии император Петр III), занимавшим у него деньги. За эти услуги Никите была пожалована Анненская лента, но со стеснительным условием – возложить ее на себя лишь после кончины императрицы Елизаветы. При восшествии на престол Петра III Никита Акинфиевич надел эту ленту, но Екатерина II отобрала ее. Впрочем, опала продолжалась недолго: Екатерина возвратила ему орден и, вероятно, за причиненную неприятность произвела опального Демидова в статские советники.

Никита Акинфиевич основал несколько заводов. Да ему, сыну такого известного отца, стыдно было бы этого не сделать. Но все-таки его имя в этом отношении не пользуется славою; зато оно приобрело печальную известность как имя грозного и жестокого владельца заводских крестьян. Зная его действия как хозяина рабочих, становится обидно за то, что этот человек мог быть таким жестоким к крестьянству, из среды которого он сам еще так недавно вышел. Ко времени его заведования Невьянским заводом относится следующий рассказ старожилов, характеризующий жестокого самодура-заводчика.

Никита принимал всех бродяг на заводы, хотя это и было строго запрещено. Неугомонный Татищев узнал об этом и донес в Петербург, где проживал заводовладелец. На донос взглянули серьезно, и одному из сенаторов было приказано отправиться на Урал произвести следствие. Началось дело, грозившее Демидову весьма дурною развязкою.

Пока, однако, началось следствие, оповещенный Демидов, узнав, что большинство его беглых принадлежало подмосковным владельцам, купил у последних считавшихся в бегах людей, а наиболее опасных из бродяг и не открывшихся велел невьянскому управителю держать в кучке и запрятать в подземелье, чтобы никто из посторонних этого не видел, и, если нужно, – оставить там навеки.

Когда ревизор (для которого в Невьянске был построен наскоро великолепно меблированный дом) прибыл на заводы, то все оказалось в порядке: на людей были крепостные акты и ревизские сказки, дезертиров не было. Тревога кончилась пустяками, только запрятанные в подземелье не вышли уже на Божий свет.

Но, вероятно, ревизор-сенатор не угодил чем-то заводчику. Когда они свиделись в Петербурге и тот похвалил помещение в Невьянске, где пришлось ему жить, то Никита Акинфиевич велел дом со всем, что в нем заключалось, сжечь. Предусмотрительный управитель исполнил приказание, но предварительно вынул для себя дорогую мебель и утварь.

Много диковинного для нашего времени делалось на Урале заводовладельцами, на которых трудно было дождаться управы: свободных иностранцев записывали в крепостные; француженку, приехавшую в качестве веселой гостьи к заводчику, последний, рассердившись, выдрал кнутом и выдал замуж за пьяницу-рабочего. И таких фактов насчитывается немало!

Несмотря на свои “подвиги”, похожие на деяния какого-нибудь африканского царька-деспота, Никита Акинфиевич переписывался с Вольтером! Интересно было бы знать, что писал грозному рабовладельцу знаменитый фернейский отшельник и боец за права личности, любивший, к несчастью, “презренный” металл и не гнушавшийся получать “презенты” от своих властительных и богатых корреспондентов? К сожалению, эта переписка не сохранилась. Зато имеется другой любопытный документ: это журнал путешествия Никиты Акинфиевича за границею, в котором путешественник с аккуратностью отмечал все, что было, по его мнению, интересного “за морем”. Путешествовал он в сообществе известного впоследствии живописца Шубина и с большою помпою, хотя, рассыпая золото, иногда торговался из-за грошей и, чтобы не платить таможенных пошлин на возвратном пути, купленный бархат перешил в платья. Кстати упомянем здесь, что Демидовы не прочь были порою по-мещански скаредничать и что спор братьев-наследников о разделе имущества после Акинфия выражался в далеко не дружелюбных формах: братья находили возможным препираться даже о конторщике Афанасии Яковлеве, уступленном сначала одному из них “из единой любви братской”.

Больную жену Никиты доктора послали “париться в теплых ключах, в Спа”, а потом доктор Гобиус в Лейдене прописал ей, как сообщает в лейкинском жанре автор дневника, “пить ишачье молоко для наведения тела”. В этом дневнике, между прочим, грозный заводчик очень игриво и довольно остроумно описывает парижскую женщину, “красота которой похожа на часовую пружину, сходящую каждые сутки; равным образом и прелесть их заводится всякое утро, и все это делается притиранием, окроплением, убелением и промыванием”.

Почетный член Академии художеств и вольноэкономического общества, любитель и собиратель всяческих “раритетов”, игривый оценщик красоты парижской женщины возбуждал, однако, справедливое негодование своими действиями на заводах, так что в комиссии для составления проекта нового уложения, в заседании 23 августа 1768 года, депутат от крестьян верх-исетской провинции Минаков жаловался на притеснения Демидова, и эти жалобы были найдены справедливыми.

Нечего и говорить, что Никита Акинфиевич оставил своему единственному сыну Николаю гораздо большее состояние, чем получил сам: один Нижнетагильский завод, с открытыми в его дачах впоследствии богатыми золотыми и платиновыми россыпями, представлял неоценимое сокровище. Князья Сан-Донато, владельцы несметных богатств, составляют прямое потомство Никиты Акинфиевича.

Стремясь вылезть в знать, – явное уже отличие от отца и деда, – Никита Акинфиевич выдал своих двух дочерей за представителей власти и силы, между тем как чудак брат его Прокофий, к которому мы переходим теперь, питал очень недружелюбное чувство к дворянам и знатным и часто проделывал над ними очень неладные шутки.

Чудаки и чудачества были довольно распространенными явлениями на Руси. Эта разновидность, если можно так выразиться, психоза, представляющая, вероятно, в числе других психозов результат вырождения, в особенности процветала во время крепостного права, когда она являлась в самых разнообразных формах среди помещиков. Обилие свободного времени, избыток средств и дарового труда, а также и то обстоятельство, что было перед кем поломаться безнаказанно, обусловливали это явление, которому сродни и купеческие самодуры, обрисованные Островским в его бытовых комедиях. При таких условиях, когда объекты шуток не имеют права на протест, самое, по-видимому, безобидное ломанье очень тяжело отражается на подневольных людях, и мы действительно часто в прошлом видим многих чудаков, которые, будучи добряками и совершенно не желая причинять страданий окружающим людям, тем не менее заставляли их страдать. Мы уже не говорим здесь о представителях “злобного чудачества”, этого несомненного извращения нравственных чувств, наиболее безумными представителями которого являлись, например, Нерон, зажегший Рим и певший при этом о пожаре Трои, или Гелиогабал с его сумасшедшими выходками.

По-видимому, Прокофий Акинфиевич был из числа добрых чудаков; по крайней мере, многие факты говорят за это. Несомненно, что его отношения к рабочим были гораздо гуманнее обращения его брата Никиты. В письмах из Москвы к своим детям, бывшим на заводах, он просил не принуждать отказывавшихся работать крестьян насилием к работе и поручал переговорить с “генералом” (Вяземским), посланным для разбора дела, чтобы он не доводил крестьян “до разорения”. “Правда, нам остановки и ущерб в народе быть может, – гласило в заключение письмо Прокофия, – да, знать, за грехи наши Бог так благоволил”.

Тем не менее от постоянных самодурств и привередничанья Прокофия умерла (в 1764 году) первая его жена Матрена Антиповна Пастухова. Даже в самых простых шутках этого чудака все-таки проглядывается желание поглумиться над жертвою. Приглашаем читателя полюбоваться некоторыми проделками Прокофия Акинфиевича.

Знакомая старуха пришла к нему попросить 1000 руб. взаймы. Чудак не отказал ей, но с условием, чтобы просительница сама отсчитала эту сумму медными деньгами и взяла ее с собою. Нужно знать, что прежние медные деньги были очень тяжеловесны и унести 1000 руб. меди не смог бы даже и Геркулес: их можно было только увезти, да и то не менее как на трех ломовиках. Злосчастная старуха билась со счетом 1000 руб. до самого вечера, а Прокофий Акинфиевич, прохаживаясь по комнате, как будто нечаянно рассыпал сочтенные деньги, – и старухе снова приходилось их пересчитывать.

– Не дать ли тебе, матушка, золотом? – сказал наконец чудак, сжалившись над своею жертвою, – а то, чай, медь-то неудобно нести?

– И то, родимый, золотом-то сподручнее нести! – согласилась с хозяином обрадованная старуха.

Прокофий Акинфиевич вызывал охотников пролежать у него в доме, не вставая с постели, на спине, круглый год. Когда находился желающий, его обставляли всевозможным комфортом, но особые люди следили исподтишка и день, и ночь за спортсменом. Если он выдерживал испытание (что было крайне трудно), то получал несколько тысяч рублей. Но если испытуемый, обманутый отсутствием наблюдателей, вставал с постели – его беспощадно секли и выгоняли вон.

Невинные забавы чудака постоянно потешали праздную публику. Он ездил на колымаге, окрашенной ярко-оранжевою краскою, цугом. Цуг состоял из двух маленьких лошадей в корню, двух огромных – в середине, с форейтором-карликом, и двух также небольших лошадок впереди, но с форейтором такого высокого роста, что длинные ноги его тащились по мостовой.

Ливрея лакеев вполне гармонировала с удивительною упряжью: одна половина была сшита из золотого галуна, другая – из самой грубой сермяги; одна нога лакея обута в шелковый чулок и лакированный башмак, другая – в онучи и лапоть. Очень так же бесцеремонно Демидов осмеивал появлявшиеся моды. Когда считалось шиком носить очки, Прокофий Акинфиевич надел их не только на свою прислугу, но даже на лошадей и собак. Вероятно, за этим удивительным экипажем бегали толпы зевак, что в сущности только и нужно было его затейливому владельцу.

Очень многие шутки Прокофия были направлены против знатных и титулованных особ, к которым он почему-то чувствовал особую антипатию. Вынес ли он какое-нибудь унижение от “знатных” или просто в нем еще много было “мужицкой кости”, как в сыне тульского крестьянина, но только чудак питал несомненную неприязнь к дворянам.

Первой статс-даме императрицы Елизаветы графине Румянцевой, во время пребывания в Москве, понадобилось 5000 рублей. Тщетно объездив знакомых, она принуждена была обратиться к Демидову. Тот принял ее чрезвычайно сухо и сказал довольно, кажется, справедливые для того времени слова:

– У меня нет денег для женщин вашего звания, потому что на вас управы нет, если не заплатите денег к сроку. Вы привыкли быть выше закона, и сам черт с вами ничего не поделает!

Графиня терпеливо перенесла оскорбление и, надеясь, что Демидов смягчится, возобновила просьбу. Но Прокофий Акинфиевич сказал новую дерзость, заставившую графиню вспыхнуть. Та в слезах хотела было выйти, но Демидов удержал ее в дверях.

– Я вам дам денег, – сказал он, – но с условием, если вы дадите мне расписку, какую я захочу.

Графиня сначала было согласилась. Но, к ее изумлению, расписка была такого содержания: “Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь заплатить Демидову через месяц 5000 рублей, полученные мною от него. Если же этого не исполню, то позволяю ему объявить всем, кому он заблагорассудит, что я – распутная женщина”. Румянцева хотя и знала, что Демидов “чудит”, но такой штуки даже от него не ожидала и с негодованием отказалась подписать удивительную бумагу.

– Как хотите, – равнодушно заметил Демидов, – а я иначе не дам.

После многих и напрасных просьб Румянцева, нуждаясь в деньгах и рассчитывая уплатить их в срок, подписала расписку. Но, увы, долга в срок она уплатить не могла! И вот Прокофий Акинфиевич едет в дворянское собрание, собирает около себя молодежь и читает знаменитую расписку. Молодежь хохочет. Екатерина II, бывшая в собрании, предчувствуя новую проказу чудака, приказала разузнать, в чем дело, – и немедленно же велела Прокофию Акинфиевичу оставить залу. Злосчастный долг Румянцевой, по поручению императрицы, был на другой же день уплачен Демидову.

То же проделал Прокофий и с княгинею Анною Александровной Голицыной. В таком же роде обошелся он и с братом известного фаворита Екатерины II, Федором Григорьевичем Орловым. Мы приведем вкратце характерные подробности этого свидания.

В первую турецкую войну была нужда в деньгах, Румянцев настоятельно их требовал. Императрица через Орлова обратилась к Демидову, “не может ли ссудить 4 миллиона рублей?”

– Императрице не дам, – объявил Демидов, – уж такой у меня нрав, что боюсь дать тому, кто меня посечь может! А тебе дам.

И он предложил Орлову такое условие: если тот не принесет ссуды в срок, час в час, для чего даже предложил обменяться часами, то Прокофий может дать Орлову при приятелях три оплеухи. Орлов согласился на это условие только с соизволения императрицы, знавшей “чудачества” Демидова. Деньги были готовы к уплате раньше условного времени, но чудак согласился принять их только в срок.

При проезде через Москву какого-то важного лица Демидов сделал в честь него обед, на который позвал более ста человек; но особа перед самым обедом известила хозяина, что не может приехать, потому что отозвана к генерал-губернатору. Взбешенный Демидов приказал втащить в столовую свинью, посадил ее на почетное место и в течение всего обеда сам служил ей. Свинья страшно хрюкала и рвалась, а Прокофий Акинфиевич подносил ей самые дорогие кушанья, кланялся в пояс и приговаривал:

– Кушайте, ваше сиятельство, на здоровье, не брезгайте моим хлебом и солью: век не забуду вашего одолжения!

Было бы излишне рассказывать здесь про все издевательства над людьми, какие Прокофий Демидов, будучи богатым человеком, позволял себе. Шутки его переходили всякую границу дозволенного, и дело дошло до того, что его “пашквили” на брата и, кажется, на лиц близких императрице были публично, под виселицею, сожжены рукою палача.

Однако чудак оказался первым крупным благотворителем из рода Демидовых. Он пожертвовал на московский воспитательный дом более миллиона рублей, тронутый тем, что Екатерина II учреждением этого дома “многие беззакония и зверские злодейства предупредила и отвратила”. Он же является учредителем нынешнего петербургского коммерческого училища. Всего им пожертвовано на дело общественной благотворительности не менее полутора миллионов рублей. Разумеется, история этих пожертвований связана со многими комическими эпизодами: Прокофий Акинфиевич не мог не отколоть коленца, если к этому представлялись подходящие обстоятельства.

С интересом читаются письма Прокофия Акинфиевича к его сыновьям, зятю и любимой дочери. В них, сквозь юродивую форму, мелькают часто остроумные и ядовитые замечания, – немало достается и “сильным мира сего”. По всему видно, что, несмотря на выказываемое порою юродство, Демидов был не глуп и даже в известной степени образованный человек. Мы знаем, например, что он занимался ботаникою, любил растения и собранная им коллекция редких лавровых и других деревьев ценилась в громадную сумму.

Прокофий Акинфиевич путешествовал за границею и немало удивлял своими чудачествами и мотовством иностранцев. К несчастью, как это ни обидно для нашего самолюбия, нужно признаться, что и до сих пор, кажется, только этот род удивления и возбуждают у чужеземцев наши путешествующие и швыряющие за границею деньги богачи.

Прокофий, кажется, первый из крупных Демидовых отступил от привычки воспитывать около себя детей. Его сыновья учились в Гамбурге и, по приезде в Россию, сначала совсем не умели объясняться по-русски. Демидов сыновей почему-то не любил и обделил их наследством. Дочерей своих Прокофий Акинфиевич, из нелюбви к дворянам, старался выдать за фабрикантов и заводчиков, хотя, конечно, и тогда было немало дворянской голытьбы, с удовольствием готовой на всякий mesalliance из-за капитала. И когда одна из дочерей чудака объявила, что выйдет замуж только за дворянина, то Демидов прибил к воротам своего дома вывеску, что “у него есть дочь-дворянка и не желает ли кто из дворян на ней жениться?” Случайно проходивший мимо чиновник Станиславский первый прочитал оригинальное объявление, явился к Прокофию Акинфиевичу, сделал предложение и в тот же день был обвенчан с его вздумавшей капризничать дочерью.

Прокофий Демидов не особенно любил горное дело. Хотя им основаны два или три завода, не имевших особого значения, но зато он сравнительно за бесценок продал доставшиеся ему от отца шесть заводов, в том числе и знаменитый Невьянский, богачу того времени Савве Яковлеву.

Это не мешало, однако, Прокофию Акинфиевичу вести исправно свои денежные дела. Он отдавал деньги в ссуду под проценты, и немалое число лиц было его должниками. Известный писатель Сумароков задолжал Демидову 2 тысячи рублей и должен был обращаться даже к князю Потемкину за защитою от назойливого кредитора, который хотел его выгнать из заложенного дома.

Глава VII. Демидовы-европейцы

Благотворительность Демидовых. – Павел Григорьевич Демидов. – Его воспитание и путешествие. – Переписка с Линнеем. – Светлый момент русской истории. – Манифест о министерствах. – Основание лицея в Ярославле. – Сентенции Павла Григорьевича. – Князья Сан-Донато. – Анатолий и его отец. – Собирание коллекций. – Женитьба. – Салон принцессы Матильды. – Куда шли миллионы Анатолия. – Его выходки. – Смерть. – Павел Сан-Донато. – Воспитание и университет. – Женитьба и смерть жены. – Служба по выборам. – Вторая женитьба. – Религия. – Деятельность в “Красном кресте”. – Жизнь в Петербурге. – Литературная деятельность. – Благотворительность. – Смерть