- -
- 100%
- +
Виктор все это время молчал – то ли устал от допроса и раны, и не соображал, что тут происходит, то ли и сам хотел отделаться от майора. А может, ему понравилась "невеста", и он был не против небольшого обмана.
Майор оставил визитку, попросил "если что-нибудь вспомните, немедленно звонить", пожал вялую руку Виктора, коротко поклонился Лене, и вышел. Когда он проходил мимо, Лена словно услышала шепоток его мыслей: "хорошо, что ты, парень с этой девкой там не гулял… подняла бы визг, и они сделали бы контрольный обоим. И было бы у меня еще два молчаливых трупа…"
Лена вежливо улыбнулась и подождала, пока майор выйдет.
– Невеста? – голос Виктора звучал тихо и глухо, но смотрел он вполне осознанно.
– Я Лена, – представилась девушка.
– Надеюсь, не репортер? – так же тихо сказал Виктор, – В книге бы уже явился репортер, и попытался бы взять… – тут он задумался и наморщил лоб, словно забыл слово.
– Интервью, – подсказала Лена, – Нет, я не репортер. Я племянница Ольги Семеновны, она про вас мне и рассказала.
– В самом деле, невеста, – начал говорить Виктор, и Лена почувствовала в нем раздражение.
– Вряд ли, – сказала она и села на табуреточку рядом с койкой, – Тетка про вас слишком хорошо рассказывала, чтоб я захотела замуж.
Виктор помедлил. Лена почти видела, как он медленно ворочает ее слова в голове, и вдруг ей стало стыдно. Человек потерял много крови, у него слабость, головокружение, болит, наверное, все. А она ему морочит голову.
Тут Виктор засмеялся. Тихо, слабо, стараясь не шевельнуться лишний раз, но вполне весело.
– Взаимно, – сказал он, – Взаимно… Так зачем вы…
– Тут сложно сказать, – ответила Лена, и вдруг поняла, что не знает, как объяснить то, что привело ее сюда.
"Он не первый, кто будет считать меня странной…" – подумала она, и эта мысль ее утешила.
– Понимаете, я иногда вижу кое-что… как это сказать…
Теперь уже Лена мяла нервными пальцами подол халата, пыталась оформить в слова то, что видела во сне. И чувствовала. И слышала.
Оказалось, это очень сложно. Особенно сложно было объяснить, зачем она сама сюда пришла. Лена была уверена, что так надо… до тех пор, пока не начала об этом говорить.
– Настоящие голубочки, – сказал чей-то голос, и Лена вздрогнула. Не просто от того, что только что в палате никого не было, дверь не открывалась, а окно было на третьем этаже. Дело в том, что голос был какой-то неправильный. Вроде бы детский, но в нем слышалась злоба и ярость.
На подоконнике сидела девочка. Почти голая, худая и полупрозрачная.
– Киска-Мяу? – вдруг спросил Виктор. Девочка заулыбалась. Один передний зуб у нее отсутствовал, и улыбка была безрадостной, злой. Словно девочка знала, что сейчас надо улыбнуться, и растянула губы.
– Еще немного, и вы ляжете рядышком. Догоните меня, – сказала она, – Тем, кто болтает, предлагают помолчать.
Лена вздрогнула. Девочка была мертвой, она узнала ее – это она висела с рассеченной грудью, и легкие "здорового человека" были видны в кровавой дыре. Лена видела это во сне, забыла и вспомнила…
Снаружи послышалось, как кто-то подошел к двери, тихонько взялся за ручку.
– Бегите, глупцы, – сказала девочка и захихикала. Лена схватила, что попалось под руку – увесистое, длинное и неуклюжее. Дверь раскрылась, Лена почти не глядя треснула вошедшего по голове.
Вешалка с висящим на ней одиноким белым халатом наделась вошедшему мужчине на шею, зацепилась рогульками за голову, намотала на глаза белую ткань. Девочка-призрак засмеялась. Теперь в голосе слышалась искренность – она откровенно злорадствовала. Лена подумала, что вдруг это просто врач, пришел выгонять тех, кто слишком утомляет больного, но тут раздался негромкий хлопок, и по левому уху хлестнули мелкие осколки штукатурки и кирпича. Она не задумываясь ударила по руке, которая угадывалась под тканью халата, и не удивилась, когда увидела упавший на пол пистолет с длинным глушителем.
Виктор сел на кровати.
– Он не один, – заявила девочка, – Ведь дружба – это чудо!
Лена подскочила к нему, подхватила его под руки. Виктор глухо застонал, но встал, сильно навалившись на нее. Мужчина вслепую махал руками, пытаясь высвободиться, и Лена тихо сказала,
– Замри, пристрелю!
Тот послушно замер, приподнял руки. Выглядел он при этом невероятно нелепо – с халатом, намотанным на голову, с вешалкой надетой на шею и с поднятыми руками. Лена подумала, что стоило бы в самом деле подобрать пистолет, глянула на пол и не увидела его. Вспомнила, что когда бросилась помогать Виктору, запнулась обо что-то тяжелое, железное. Видимо, теперь оружие улетело куда-то под кровать, или под тумбочку, и искать его совершенно некогда.
Мертвая девочка все хихикала своим странным, злым смехом, а Лена и Виктор медленно вышли из палаты. Лена напоследок пнула мужчину, пытаясь попасть носком туфли по копчику, прорычала, как могла грозно,
– Сунешься за нами – пристрелю!
И поволокла Виктора прочь, к пожарной лестнице.
Глава третья
в которой Костик ужинает, а Василиса бежит впереди мотоцикла
За три дня до того, как Виктор вышел на прогулку, Костик вышел из машины. Не совсем сам, ему помогли. Обычно Костик был довольно шустрым и подвижным мальчиком, но он еще не привык к своей новой форме, и двигался неуклюже. Николай Федотович одной рукой придерживал Костика за лапу, помогал и направлял его. В другой руке он сжимал амулет, так, чтоб Костик видел его. Конечно, Костик был послушный мальчик, но превращение нестабильно и лучше подстраховаться.
Мысли Костика были простыми и легкими, и чем дальше, тем легче и проще они становились. Свежий осенний ветерок приятно холодит тело. Под лапами мягко проминается мокрая земля. Очень хочется кушать, но второй человек уже достает из второй машины еду. Костик не помнит, как зовут второго человека, к тому же, кажется, это иногда разные люди. Николай Федотович – тоже слишком сложно, но Костик пока стесняется называть его проще – Хозяином. Николай Федотович говорил, что это временно, что потом будет проще, а пока можно и так.
Второй человек сажает еду под деревом, подходит к Николаю Федотовичу.
– Не нравится мне это место, Хозяин, – говорит он, – Какое-то оно…
– Ты девчонку хорошо связал? – перебивает его Николай Федотович, – Гляди, она вредная, сбежит.
Второй человек оглядывается, но еда смирно сидит, где положили. Костик тоже смотрит туда, облизывается. Он уже очень голоден, настоящей еды ему не давали целый месяц, а его новая форма требует все большего.
– Да сами видите, смирно сидит, – говорит второй человек, – А место мне все равно не нравится.
– Конечно, это ж место Силы, – отвечает Хозяин, – А время подходит, Грань истончается. Потустороннее становится ближе, но нам того и надо.
– На кладбище спокойнее было, – говорит второй человек.
– Само собой, тамошние Силы нам не противники. Здесь опаснее, но до Дня еще почти неделя, – отвечает Хозяин, – Мы спокойно сделаем свое дело и уйдем.
Костик лег прямо на опавшие листья и стал ждать. Он знал, что сейчас Хозяин будет говорить слова, и готовить еду, потом даст немного, потом снова говорить слова, и еще немного, и только через час настанет время настоящего пира. Он снова глянул на еду, еда глянула в ответ на него. Еда его не узнала, и не удивительно – в его новой форме-то, а вот в голове Костика что-то мелькнуло. Еда казалась смутно знакомой. Чем-то, как-то… еще с тех времен, когда мысли были сложными, и порой причиняли неудобство.
Хозяин подошел, одной рукой погладил чешуйчатый гребень, второй показал амулет.
– Как настроение, Костик? – сказал он, – Кушать скоро будет готово.
Костик заурчал. Говорить было сложно, к тому же в голове что-то немного смешалось, и амулет перед глазами добавлял путаницы мыслям, но Хозяин понял так, что Костик согласен и ждет еду. Хозяин отошел, а Костик продолжил думать. Прежние мысли, мысли мальчика, мысли слабой формы пробивались в его голову, и от этого голова слегка кружилась. Еда смотрела на Костика с испугом, но это так и должно было быть, тут все было правильно. Неправильным было что-то другое, но Костик никак не мог понять, что именно. Подумал даже, не попробовать ли напрячься и спросить Хозяина, но пока не стал. Сейчас каждая мысль требовала сосредоточенности и усилий. На морде Костика невозможно было прочесть его состояние, и ни еда, ни Хозяин не замечали его смятения.
Второй человек расчистил площадку, расставил огни. Хозяин подошел, взял еду. Она слабо застонала, но кляп во рту не дал ей кричать громко. Хозяин повесил еду на дерево, как мясники вешают туши. Собственно, еда и была такой тушей, только пока еще живой. Костик почувствовал, как в брюхе заурчало, а пасть наполнилась слюной. Еда снова застонала, и поглядела на Костика. Костик в ответ облизнулся, но при этом смутился еще больше. Еда не должна была так смотреть. Еда не должна была казаться знакомой. Это же еда!
Хозяин начал говорить слова и ритуал пошел своим чередом. Еду раздели, она немного поскулила сквозь кляп – поняла, что сейчас будет. Костик подошел ближе, втянул ноздрями запах страха и пота еды, сладкий и аппетитный. И знакомый. Чем-то смутно, очень смутно знакомый. Костик глянул на Хозяина, тот больше не держал амулет в руке, повесил его на шею, и вид амулета успокоил мальчика. Все в порядке, все идет, как должно. Он снова глянул на еду, и понял, что все же, что-то неправильно.
Когда Хозяин надрезал живот еды и полилась кровь, голод на время заглушил все мысли. Костик с аппетитом съел потроха, потом слизал с брезента кровь – Хозяин заботливо подстелил под тело брезент, чтоб Костику не пришлось облизывать землю. Кровь была очень сладкой, и небольшая примесь мочи нисколько не портила вкус. Наоборот, было даже лучше. Костик глянул вверх, увидел, что прямо перед носом висят маленькие ступни еды. Подумал, вырастет ли он когда-нибудь настолько большим, чтобы кушать все это вместе… и тут увидел лицо.
Кошкина.
Это была Васька Кошкина, Василиса из параллельного класса, Киска-Мяу. Она смотрела на него угасающим взглядом, она была все еще жива – искусство Хозяина позволяло съесть почти всю еду живьем. Костик не знал точно, но чувствовал, что это правильно, это вкуснее, сильнее… но это же была не еда, это была Василиса!
Была.
Хозяин снова не заметил замешательства Костика, он ловко вырезал легкие и бросил прямо в пасть мальчика. Он машинально начал жевать, не чувствуя вкуса. Обычно легкие были почти самым вкусным, лучше был только последний кусочек… но сейчас Костик вдруг понял, что делает что-то совсем не то. Что-то плохое, совсем плохое. Прежние, такие сложные мысли словно прорвали какой-то барьер, потоком влились в голову, закипели, забурлили. Голова заболела, на глазах выступили слезы.
Хозяин… Николай Федотович глянул на Костика, усмехнулся, сказал,
– Крокодилушка ты мой.
Костик мельком глянул на амулет на шее Николая Федотовича. Тот снова, как обычно шепнул ему, что все хорошо, все так и надо, но Костик уже понимал, что это не так. Николай Федотович отрезал последний, самый сладкий кусочек, сердце девочки и бросил Костику. Костик поймал, но не проглотил, как обычно. Он медленно отполз в сторону, мусоля в пасти подачку, стараясь не задевать ее зубами.
– Все таки, вы, Хозяин, как хотите, – сказал второй человек, и начал скатывать брезент. Кровь уже стекла, и Костик все вылизал дочиста, нужно было прибирать, – А место здесь плохое для нас.
Николай Федотович усмехнулся.
– Силы природы такие же силы, как Смерти или Полночи, и так же должны быть покорны нашему дракону, – сказал он, – Исконно-посконно, но нам придется их так же покорить. Вот откормим дракона девственницами, вырастет он большой и послушный… Верно, Костик?
Тот почти не слышал их, а Николай Федотович не оглянулся посмотреть, чем занимается юный дракон. А пока они говорили, Костик аккуратно расковырял когтями небольшую ямку и выплюнул туда сердце Василисы. Снова глянул на лицо девочки, бледное, искаженное болью и ужасом. Сказать он ничего не мог, пасть и гортань его новой формы не были приспособлены для разговоров, но подумал он как мог громко,
– Прости, Васька! Прости, я стал чудовищем!
Он собирался присыпать сердце землей, как-бы похоронить его, но не успел. Откуда-то издали донесся звук рога. Николай Федотович вдруг перестал усмехаться, сделался серьезным, даже испуганным.
– Ты слышал? – спросил он второго человека. Тот помотал головой, сунул свернутый брезент в багажник.
– А что такое? – сказал он.
Николай Федотович выругался, потом сказал,
– Придется оставить улики, ничего не поделаешь. Костик, в машину! Быстро!
Костик машинально глянул на Николая Федотовича, увидел амулет, и поспешил выполнять приказ. Уже из машины он оглянулся на висящую девочку, и снова ужаснулся тому, что только что сделал. Голод отступил, хоть он съел и не все, но достаточно, чтобы забыть о пустоте в брюхе, но душевные терзания были ужасны.
Когда машина уже отъезжала, Костику показалось, что Василиса подняла голову и посмотрела ему вслед злыми серебряными глазами.
"Ты права, Васька, – подумал он, – Ты права. Я чудовище, и меня надо убить…"
Голод вернулся очень скоро. Обычно еды хватало почти на месяц, а тут уже через три дня Костик понял, что брюхо прилипает к хребту. Свою новую, сильную форму он уже почти ненавидел, но не мог вернуться в нормальную. Мысли то сбивались на простые и легкие чувства дракона "есть хочу, хочу есть!", то плясали в голове с оглушительным грохотом вины – "Убийца! Людоед! Убийца!"
Костик наполовину превратился в человека, но морда оставалась чешуйчатой и уродливой. Николай Федотович чем-то был очень занят, и домом занимались трое "вторых людей", а они Костика опасались, и не тревожили лишний раз.
Костик сидел в своей комнате и тихонько стонал, чтоб не привлечь внимания "вторых людей". Он даже начал думать, сможет ли он как-то самоубиться, но резать вены было нечем, а повеситься – не на чем. Выброситься из окна было можно, но этаж был всего лишь третий, а крылья уже отросли, и он опасался, что рефлекторно спланирует вниз. А тогда "вторые люди" решат, что он хотел убежать, доложат Николаю Федотовичу, и тот его снова околдует амулетом.
– Тебе и надо сбежать, – сказал чей-то голос рядом. Костик обернулся, прежде, чем человеческая голова что-то успела понять, драконья пасть уже щелкнула голодной пастью. На миг на языке оказалось что-то гниловатое, но сладкое, что-то зыбкое, но так нужное голодному дракону, но тут Костик начал соображать, и разжал челюсти. Василиса, полупрозрачная, зыбкая, но все же Василиса выскользнула из пасти и повисла в воздухе прямо перед носом. Она смеялась.
– Тогда недоел, решил сейчас? – сказала она.
– Прости, Васька, я… – пробормотал Костик. Он говорил невнятно, пасть слушалась его плохо, но Василиса похоже, понимала его.
– Беги, ящер, беги! – воскликнула она.
– Нет, – твердо ответил Костик, – Я не стану убегать от тебя. Ты пришла покарать меня, и я принимаю свою судьбу.
Ему смутно казалось, что похожую речь он читал в какой-то книжке, но он не помнил, в какой. Он даже подумал, что может, ему удастся твердостью духа стать похожим на того героя, которого он не мог вспомнить. И может, это хоть как-то, хоть чуточку искупит его поступки. Но Василиса ответила,
– Я не могу тебя наказать. Я сдохла, если ты забыл.
Ее глаза были пустыми и страшными, но драконье тело хотело схватить девочку за ногу, которая была в такой опасной близости от ноздрей. Схватить, впиться зубами, посмаковать гниловатую сладость длинным языком, проглотить и утолить голод. И Костик больше боялся сам себя, чем той кары, что могла принести ему Васька. Девочка то ли не замечала этого, то ли нарочно дразнила его. Она поставила босые ступни на нос, сказала,
– Беги не от меня, дурень! От Николашки беги, от хозяина своего!
Костик сглотнул слюну, и сжал челюсти крепче. Василиса, в классе ее прозвали Кошкой Васькой. Она не была самой красивой девочкой в классе, но Костику нравилась. Он не решался подойти к ней и предложить дружить, а она была гордой и неприступной. Она говорила, что она Киска-Мяу, ходит, где вздумается и гуляет сама по себе… и вот, она пришла сюда. Одно неосторожное движение жестоких челюстей – и она придет окончательно. Совсем. Костик отодвинулся назад, отполз, уперся задницей в стену. Только тогда решился заговорить.
– Куда мне бежать? У Николая Федотовича амулет, он мне покажет, и все… Я пропал, я…
– Помнишь, где ты меня слопал? – перебила Василиса, – Туда беги. Там дорожка, которая может открыться. Мне туда ходу нет, и хозяину твоему тоже. А вот ты, если не врешь, и тебе в самом деле стыдно, сможешь пройти.
Костик шумно вздохнул. Ноздри заполнились вкусным Васькиным запахом, но теперь он почти не заметил этого. Когда появилась цель, держать под контролем тело оказалось проще.
– Да, – сказал он. Мысли вдруг снова стали простыми и прямыми, но на этот раз это было хорошо. Он кивнул Ваське, прополз мимо нее к окну. У входа стояли три мотоцикла, на которых приехали "вторые люди". Костик умел водить мопед, и подумал, что и с мотоциклом должен справиться. А если разобьется – значит, так надо. Он торопливо, но неуклюже достал свою куртку и кое-как натянул, чтобы его форма не бросалась в глаза. Когтистыми лапами это было очень неудобно, к тому же рукава оказались слишком длинными, а сама куртка – слишком короткой, но он кое-как справился. Оглянулся на Ваську, та смотрела на него все так же равнодушно и молчала.
– Пока, – сказал Костик и бросился в окно. Стекло зазвенело и разлетелось, царапая крепкую чешую. Крылья все же оказались слабоваты, и Костик рухнул на землю почти без планирования, но тело было сильным, крепким, хоть и голодным. Костик потряс головой, поднялся на лапы и побежал к мотоциклам. Только когда он кое-как умостился на сиденье, из дома послышались шаги “вторых людей”, недоуменные голоса, вопросы. Сидеть было неудобно, задние лапы едва дотягивались до подпорок, и от этого мотоцикл качался и то и дело норовил упасть на бок. Костик выехал из двора на дорогу и завертел головой, пытаясь понять, куда теперь ехать.
– За мной! – крикнула Васька. Она оказалась прямо перед носом мотоцикла, протянула вперед правую руку и полетела, указывая путь. Костик представил, как это может выглядеть со стороны и засмеялся, впервые с тех пор, как осознал, чем он стал. А может, даже и впервые с тех пор, как увидел амулет в руках Николая Федотовича.
Глава четвертая
в которой учитель физкультуры говорит по телефону, а сторож нагибается к самой земле
Цернех прошел взглядом по кабинету. Все было прибрано, ничего не оставалось на виду. То, что нельзя было оставить, лежало аккуратной стопкой на столе. Пустая сумка распялила рот в ожидании всего того, что необходимо забрать с собой. Пора было сворачивать свои дела в этой дурацкой школе, хорошего понемногу. Конечно, школа – хороший источник девственниц для дракона, люди здесь наивные, простые, легко поддаются внушению. И информацию обо всех легко достать, не зарываясь в колдовские, такие утомительные, практики. Просто берешь, и смотришь в списках. И сразу видно, каких детей никто не хватится. А дальше уже магия, магия, еще магия и капелька удачи.
Путь почти пройден. Драконы летают, где хотят, порой западают на человеческих женщин. Некоторые женщины после этого остаются живы. Это редкость, большая редкость, но потомки драконов бывают. Правда, ушли годы на то, чтобы придумать, как их найти. И еще столько же времени, чтобы вычислить Костика. А дальше оставалась ерунда – подчинить разум мальчишки, пробудить в нем его вторую суть. Напитать жертвенной кровью, вскормить плотью и духом невинных – чтобы он одновременно и вырос, и пал навеки, и стал покорен. Это все глухая и глубокая метафизика, единение морали и магии, экспериментальная этика. Цернех вспомнил, как он мучился, перечитывая дневники учителя, разбираясь в его каракулях… и по инструкциям проверял связи, высчитывал тончайшие нити устремлений, выяснял возможности. И венец его работы – Костик. Настоящий дракон. Еще немного, и можно будет закрывать здесь дело. Полностью.
Может, уже сейчас пора, но слишком уж удобно он здесь расположился. Хороший здесь мир – отопление и водопровод, электричество и автомобили. В родном мире Цернеха ничего подобного нет, зато есть магия. И маги. Самодовольные ублюдки. Как им понравится, когда он прилетит в Саальден верхом на драконе? Взрослый дракон неуязвим для чар, но ему, Цернеху, Костик будет подчиняться – ведь корень этой покорности уже растет в его душе. Цернех прикрыл глаза и представил себе госпожу Ямиару в пасти дракона. Она изгнала студента, и Цернеху пришлось учиться в частном порядке, почти воруя знания… Да и почему "почти"! В конце концов пришлось и учителя убрать, чтоб не мешал черпать полной чашей от чудес Великой Магии!
И госпожа Ямиара скоро встретится с магом. Цернех надеялся только, что за прошедшие годы она не умерла от старости. Маги живут долго, но все же…
Разумеется, она далеко не девственница, и чудесной сладости Костик не получит, но к этому времени мнения Костика никто не станет спрашивать, его душа растворит сама себя едкой кислотой вины и растерянности. Она убежит в вечное Ничто, чтобы не помнить, не знать, не видеть того, что натворил и продолжает творить. Останется лишь покорность Цернеху. И челюсти. Как это будет прекрасно, как сладко! Он как будто сам разорвет плоть чванливых аристократов, высокомерных колдунов, безмозглых…
– Николай Федотович, извините, я не знала, что вы здесь…
Цернех открыл глаза, увидел, что в кабинет заглядывает Марина Федоровна, новый завуч. Она здесь уже почти год, но он все еще считал ее новой. Прежнего завуча пришлось прибрать, чтобы расчистить место, чтобы она не мешала ему заниматься с детьми тем, чем он хотел. Эта хоть формально и была ему начальницей, но Цернеха побаивалась. И заслуженно. Конечно, она не знала о нем ничего такого, но чувствовала. Все они чувствовали. И молчали.
Что они могли о нем рассказать, даже если бы и захотели? Единственное, где он всерьез прокололся – это труп той девчонки, что пришлось оставить в лесу.
Цернех поднялся, глядя тяжелым взглядом в лицо Марины Федоровны, подождал, пока она побледнеет и шагнет немного назад и приподнимет руки в жесте защиты. Потом любезно улыбнулся, сказал спокойно,
– Добрый вечер, Марина Михайловна! Вы чего-то хотели? – он нарочно “перепутал” отчество, но завуч не посмела поправить его. Он всего лишь учитель физкультуры, к тому же уже уволившийся, она завуч… И она не смеет даже долго глядеть на него. Все верно – он больше, сильнее, старше. Страшнее. Если он захочет, она умрет – мучительно и неотвратимо. Он – маг, и она не знает этого, но чует всем своим сердечком маленькой девочки.
В школах часто работают маленькие седые девочки. Они вырастают, но по-прежнему где-то в глубине своей душонки остаются играть в детской песочнице, в смешных платьицах, из под которых видны ободранные коленки. Таких чудовищ, как Цернех, они видят лишь на страницах своих глупых книжонок, а если на самом деле встречают, не знают, что делать. Они просто замирают в страхе и надеются, что ужас пройдет мимо и не сожрет.
Что ж, ей повезло, он уже почти прошел мимо.
– Я только хотела посмотреть, почему кабинет открыт. Поздно уже, все ушли, а у вас свет горит. Завтра должен прийти на собеседование новый физрук, вы знаете… Я думала завтра-послезавтра собеседовать кандидатов, а со следующей недели чтобы уже возобновились занятия.
Марина Федоровна частила, смущалась, словно извинялась перед Цернехом за то, что она выполняет свои обязанности завуча. Он покивал, чтобы она успокоилась немного, потом шагнул к ней вплотную и с удовольствием увидел, как она шарахнулась прочь.
– Разумеется, Марина Федоровна! – сказал он тихим, почти интимным голосом, – Конечно, просто необходимо, чтобы занятия продолжались. А то сейчас здесь так тихо. Так безлюдно. И мы здесь с вами совсем одни… – он позволил последним словам повиснуть в воздухе странным намеком, и с удовольствием смотрел, как Марина Федоровна бледнеет почти до обморока.
И тут на столе зажужжал телефон. Завуч опомнилась, и пока он наклонился посмотреть, кто там звонит, она пробормотала что-то вроде – “Не буду мешать, собирайтесь спокойно”, и убежала.
Жаль.
Цернех мог часами любоваться на трепет маленьких птичек.
Но звонил Сергей – местный мелкий бандит, выкормленный и прирученный, и приставленный к службе.
– Николай Федотович, тут такое… – Сергей мялся, словно не мог подобрать слов, и Цернех почуял, что сломалось что-то еще. Что-то важное и опасное.
– Не тяни, что ты мямлишь, как ребенок! Костику скормлю! – рявкнул он, и тут вспомнил, что Марина Федоровна могла и не успеть убежать далеко, могла услышать, как он упоминает имя мальчика пропавшего почти полгода назад.