Шванцкант

Это напомнило мне соревнования продавцов хавки – кто туже всех завяжет ёбаный пакет с хлебом или печеньем. Всякий раз, когда я разрываю пакет или отрезаю узел, мне становится хорошо от мысли, что у кого-то жизнь ещё хуже, чем у меня. Мне кажется, в этих узлах столько боли и злости, что, если бы не пакеты, в некоторых магазинах как не хуй делать могли бы встретиться две очереди: из покупателей и автоматная.

Одноклеточные говнари, не воспользовавшись шансом, что я им давал, подписались под одноклеточных говнарей и заёбывали меня наравне со всеми. Они проделывали один и тот же маршрут столько раз, что у меня уже не осталось сомнений – у них нет права и лева, они могут идти либо вперёд, либо назад…

Вообще-то, вряд ли в поезде кто-то сможет сходить направо или налево. Хотя налево можно сходить, но только условно…

Кстати, я разглядел ещё немного хуйни на волосатом – вся левая рука была в каком-то кривом синем недобитом говне, а на фалангах пальцев красовались синие размытые надпизди: ACAB – на левой и PAIN – на правой.

Я даже придумал сценарий социального ролика с этими двумя говнарями. В общем, так:

Они оба сидят на приёме у психолога, тёлка зелёная, а её ёбарь полностью завален портаками. И говорят.

Она: Первую сигарету я выкурила в пять лет, пыталась повторить за мамой… Мне не понравилось. В пятом классе начали курить все мои подружки, и я тоже, чтобы они не думали, что я сыкло и отстой… (начинает всхлипывать) А потом меня застукали родители… (всхлипывает) Нашли в сумке пачку сигарет и… и… (начинает тихо плакать) заставили выкурить её полностью, а… а… потом (ревёт) целый блок. И я позеленела! А-А-А!

Психолог: Что же случилось с вами, молодой человек?

Он: Когда мне было тринадцать, мой друг сделал себе наколку. Я тоже захотел. Мне накололи на плече череп самопальной машинкой и гелькой вместо краски. Мне понравилось. Я захотел ещё и наколол себе на правом плече значок инь-ян… (начинает всхлипывать) Я прятал их под футболкой, а однажды… (всхлипывает) я забыл и разделся по пояс на огороде, когда окучивал картошку… (начинает тихо плакать) Родители заметили и… и… (ревёт) заставили обколоть всё тело. Они накололи мне на лбу иероглиф «гавно»! А-А-А!

Он и она, ревя и жуя сопли:

– У меня на лобке растёт табак!

– Я даже блэкворком не перебьюсь!..

– Этот кошмар не закончится никогда, – услышал я голос из-за стены.

– Чего? – я прижал ухо к стенке.

– Я говорю, этот кошмар никогда не закончится. Постоянно кто-то ходит, срёт, ссыт, курит, блюёт – это самый настоящий ад.

– Унитаз, это ты? – я не верил своим ушам.

– Я.

– А почему ты мне не ответил, когда я ссал?

– Я ответил, но ты в этот момент стал смывать, и я только булькнул.

– Ой, извини, – сказал я, опустив взгляд, и замолчал.

– Ничего страшного, я привык.

– А как ты с этим борешься?

– Не знаю, – наверное, унитаз пожал педалькой. – Иногда булькаю, но чаще терплю.

– Сочувствую, братан, – попытался я поддержать своего собеседника.

– Забей, брат, я не один такой. В общественных туалетах унитазам тоже несладко, они могут засориться.

– Да, чувак, говно это всё…

– И моча с блевотнёй.

– Извини, – я ещё раз попросил прощения у унитаза.

– За что? Тебе не за что извиняться.

– Я ведь такой же долбоёб и гондон по жизни – могу засорить толчок по приколу.

– Вряд ли. Если бы ты увидел тех, кто занимается подобным говном, точно бы себя с ними не сравнил.

– Гм… может, ты и прав.

– Почему ты считаешь себя гондоном?

– Что?

– Ты сказал, что ты такой же долбоёб и гондон, вот я и пытаюсь выяснить, что с тобой не так.

– Э-э-э-э… Ну-у-у-у… я… когда-то очень давно я работал в конторе у одного редкостного мудака, я там открывал офис. То есть не в смысле – это была моя обязанность. Я приходил самым первым на работу. Я работал с восьми, а все остальные – с девяти. И я снимал с охраны офис, – затараторил я. – А потом звонил генеральному директору и просил его отключить сигнализацию, которую только что отключил сам. Таким образом он меня контролировал, во сколько я приходил и уходил. Он никак не мог признаться, что это не он снимает офис с охраны. И однажды мне стало лень звонить по утрам, я забил хуй и не звонил целый месяц, пока он как-то мне не предъявил за это. У него было хуёвое настроение, и он спросил: «Хули ты мне не звонишь по утрам?» А я сказал, что не вижу в этом смысла, ведь я же сам отключаю сигнализацию, он заорал, что ни хуя, это он делает после того, как я ему звоню. И пригрозил, что как-нибудь ко мне приедет с утра охрана и сначала мордой в пол меня ткнёт, а потом дрюкнет в попчанский. Он уехал, а я ахуел.

– Невероятно, – изумился унитаз.

– Это ещё не всё.

– Извини.

– Потом я стал бродить по офису с мыслью что-нибудь разъебать и наткнулся на дорогой велик его дочки, который был прислонён к стенке. В офисе были везде натыканы камеры, и мёртвая зона была только в толчке и у толчка, где и стоял велик. И я со всей дури пнул велик. Он упал, раздался грохот. Я быстренько его поднял и притих. Затем пнул его ещё раз и ещё. А потом поднял его, отошёл с ним на несколько шагов назад и бросил велик со всей силы об стенку. Хе-хе-хе-хе, с удовольствием бы ещё раз проделал этот трюк.

– Ну просто боевик, а не история! – восхитился унитаз.

– Это тоже ещё не всё.

– Вот как? Не может быть!

– Да. И потом я стал назло ему приходить на работу как можно раньше. Блядь, я даже будильник поставил на тринадцать минут раньше. Приходил и звонил сразу же ему, и когда слышал в трубке его сонный голос, утверждающий, что всё нормально, он отключил сигнализацию, у меня поднималось настроение. Так я его будил много раз.

– А-а-а-а, вот оно что, – задумчиво протянул унитаз. – Я мало что понял, но могу с уверенностью сказать, что это ерунда, – мой собеседник казался вежливым и интеллигентным.

– Это же охуенно! Я прихожу, звоню ему, а он такой: «Э-э-э-э-э-э-э-э…» – завыл я, пытаясь изобразить своего бывшего начальника, который только что проснулся. – «Алло… Всё нормально… мммм… зы-хы-ди…» – может, я даже слегка перестарался.

– Действительно, ты ужасен, – похвалил меня унитаз. – Вот пока ты это не изобразил, я не мог себе представить до конца, насколько серьёзно это всё выглядит.

– Просто я слегка разволновался, поэтому не совсем понятно объяснил. Да и опыта общения с унитазами у меня немного. И, кстати, если дирик по какой-нибудь хуйне потом срывался на мне, я молчал, ждал, когда он съебёт из офиса, а потом с огромным удовольствием подходил к велику его дочки и ебашил по полной. А он потом спрашивал: «Сергей, ты не знаешь, кто-нибудь трогал велосипед? У него педаль сломана. А я отвечал: «Не знаю. Лично я не трогал».

– Хе-хе-хе, ну просто мститель без маски, не иначе. А почему ты долбоёб? – унитаз будто поставил себе задачу вселить в меня уверенность, не считая все мои недостатки, о которых я ему поведал, за недостатки.

– Я жалуюсь унитазу на свою жизнь, а он меня подбадривает, хотя сам по уши в говне. Этого мало?

– Это ничего не значит, и не суди меня по внешнему виду. Есть ещё что-нибудь? – задал новый вопрос унитаз.

– Да много чего… э-э. Ну вот, например: как-то я одевался и сначала взял коричневые носки, потом увидел зелёные и поменял коричневые на них. А когда стал натягивать первый зелёный носок, он порвался прямо на пятке. Охуеть? Я снова взял коричневые носки, оделся и вышел из дома. А пока шёл, то подумал, что коричневые носки прокляли зелёные, потому что я их поменял на те, вот они и порвались. И если они прокляли зелёные, то либо коричневые носки тупые, либо им похуй, либо они круче зелёных и не боятся, что проклятие вернётся в троекратном размере. Улавливаешь мысль? Я к тому, что у носков тоже есть свои авторитеты. И если ты когда-нибудь решишь на педальку натянуть носок, натягивай коричневый. Он и крутой, и в цветовую гамму впишется.

– Ха-ха-ха-ха, – засмеялся унитаз и случайно булькнул: – Ой.

– А-а… – мне вдруг стало казаться, что я сейчас наговорил унитазу много бесполезной хуйни, отчего я почувствовал себя неловко. – И-и-и-и… Я ещё всегда всем желаю говна, много матерюсь, дрочу и… и… люблю извращения, ещё я некрофил, – попытался я снова убедить унитаз в том, что я долбоёб и гондон по жизни.

– Некрофил? – не поверил мне унитаз. – Поподробнее, пожалуйста.

– Я дрочу на мёртвых тёлок.

– Ха-ха-ха-ха, – унитаз истерично засмеялся и снова булькнул.

– Знаешь, сколько порномоделей дохнет? Да они пиздец какой вымирающий вид. А ведь среди них немало пиздатых, фильмы с которыми до сих пор смотрятся на одном дыхании. Мне кажется, если ты дрочишь на умершего человека, это отдаёт некрофилией.

– Это смешно, – ответил унитаз.

– Писяпопа – смешно, – сказал я немного раздражённо.

– В смысле? – не понял унитаз.

– У тебя никогда не бывает такого, когда ты постоянно повторяешь какое-нибудь слово или словосочетание очень быстро до тех пор, пока оно тебе не начинает казаться бессмысленным и очень смешным?

– Нет. Например?

– Например, пися и попа, – сказал я. – Я часто повторяю эти два слова вместе, будто это одно слово, и постепенно ускоряюсь, пока мне не начинает казаться, что писяпопа – это какой-то невероятный мифический персонаж из Древней Греции.

– Ха-ха-ха, – унитаз снова засмеялся.

Я замолчал.

– Нет, у меня такого не бывает, – подвёл итог унитаз.

– В детстве меня постоянно распирало от слова «колёса», – признался я и быстро проговорил: «Колёсаколёсаколёсаколёса», – в этот раз до смешного не дошло. Наверное, мало проговорил.

– Я могу ошибаться, но мне кажется, от колёс не одного тебя распирало и не только в детстве, – предположил унитаз.

– Да-да, подъёбывай, – махнул я рукой. – Хуй чего тебе ещё расскажу.

– Да ладно, мужик, не обижайся! Спасибо, что развеселил. У каждого же в голове какие-нибудь пауки трахаются. У тебя такие, у кого-то другие.

– Да знаешь, если так рассуждать, то справедливости ради стоит заметить, что у меня в голове человеки-пауки трахаются.

– Пусть будет так, как скажешь, – легко согласился унитаз. – А можно тебе задать нескромный вопрос?

– Валяй, – кивнул я, не понимая – какой нескромный вопрос может задать унитаз?

– Сколько у тебя было в жизни унитазов, в которые ты срал?

– Хе-хе. Я не знаю, – растерялся я. – Что это за вопрос? Количество унитазов, в которые ты срал, влияет на коэффициент нормальности, что ли?

– Нет, я просто так спросил.

– Надо подумать.

– Подумай.

– Горшки считать?

– Нет.

– Любые другие места?

– То есть?

– Улицы, подъезды, тазики…

– Ты что, в подъезде срал? – удивился унитаз.

– Ну… был разок. Самый экстремальный просёр в моей жизни, на меня в тот момент можно было посмотреть из трёх глазков, – сказал я и понял, что начинаю краснеть, гордиться тут было нечем.

– Под дверь, что ли, кому-то срал? – хохотнул унитаз.

– Нет. Я не мог терпеть до дома и насрал там, куда донёс. Я забежал в ближайший подъезд, снял штаны и навалил кучу, придерживая входную дверь рукой, чтобы не зашли с улицы. А ещё я молился, чтобы в тот момент никто не вышел из какой-нибудь квартиры. Если бы меня спалили, мне бы настал пиздец.

– А чем подтёрся? – пожалуй, унитаз проявлял профессиональный интерес.

– Ничем! У меня же не было времени почитать газетку. Как ты себе это представляешь? Да я до сих пор вспоминаю это с ужасом. От меня потом воняло говном. И мне стыдно.

– Ладно. Улицы и подъезды не считаются. Тазики тоже.

– В общем, не так много, – я начал считать.

– Тазик, – заржал унитаз. – С бельём?

– Нет, без. И не надо про меня думать хуй знает что! Я никогда никому не срал специально. И в тазик срал по необходимости – обстоятельства заставили. У меня есть несколько знакомых, кто любит заниматься подобным говном – мстить говном. Одного уволили с работы, он выяснил, где живёт директор, насрал в банку, пришёл к нему домой и измазал его дверь своим говном. Другой насрал из мести в сковородку в хате своего знакомого и спрятал её в духовку у него на кухне. А третий возглавляет хит-парад – откинул глину втихаря на учительский стул в кабинете русского и литературы, когда учился в шестом классе, потому что училка его пиздецки бесила. А потом всем распиздел, что это сделал какой-то пятиклассник.

– Хе-хе, ужас! Подставить пятиклассника, учась при этом на год старше – небывалое свинство. Но я бы всё-таки на вершину твоего хит-парада поставил вторую позицию. Всё-таки навалить в сковороду, а потом спрятать её в духовку – недурственное говнецо.

– Срать, – я пожал плечами. – В смысле, похуй.

– Знаешь, – унитаз продолжал, – мне ещё кажется, что мы с тобой уже настолько сблизились, что ты, когда захочешь мне рассказать в следующий раз, как разбил чей-то велосипед, насрал в подъезде или до усрачки испугался писипопы, можешь смело ко мне обращаться со словами «Дорогой дневник».

– А мне почему-то кажется, что, когда твой лучший кореш – унитаз, испугаться до усрачки совсем не зазорно. И ещё мы бы могли замутить с тобой джаз-банду, назвать её «Единство», ебашить злой рэп и выступать на Международном дне инвалидов.

– Хах! Заманчивое предложение. Ну так что, посчитал?

– Считаю, – сказал я. – Ну, может, около двадцати, – прикинув, озвучил я цифру. – Да, не более двадцати пяти – точно.

– Гм, маловато, – унитаз меня как будто хотел пристыдить.

– Да что-то мне как-то, прикинь, стремновато срать где попало, и, думаю, не мне одному, – попытался я оправдаться перед унитазом. Хотя зачем? Я ведь его даже не знал.

– В тебе непозволительно много комплексов для твоего возраста, – раскрыл мою сущность унитаз.

– О-о! – сделал я удивлённое лицо. – Из этого следует вывод, что у тебя офицерский чин.

– Борись с ними! – дал дельный совет унитаз.

– Да, вот как раз и начну, с тобой только допизжу и начну, – завёлся я от его показного спокойствия, как от прикуривателя. – Не буду бедным и закомплексованным, ага.

– Не надо нервничать, могу посоветовать один способ.

– Не обижайся, если я начну смеяться, – я готов был начать сразу же, как только унитаз заговорит.

– Можно попробовать одно упражнение, – пока я годил со смехом, унитаз продолжал советовать. – Взять хотя бы меня, ну или любой другой унитаз, представить, что я – все твои комплексы, и посрать на них.

– Да я и не ждал чего-то сенсационного, – я решил не смеяться, всё-таки унитаз пытался помочь.

– Не обязательно срать в унитаз…

– Можно срать в рот, – перебил я его. – Полагаю, удовольствия будет побольше, особенно если оно будет обоюдным. Имею в виду и того, кто откроет рот для принятия говна.

– Можно заниматься сексом с девушкой, также представив, что она – все твои комплексы, которые ты, сам понимаешь, ебёшь, допустим, в рот или жопу. Можно куклу, мож…

– Ну понятно, да. А дальше что? Каков итог у замысла-то? – я решил избавить унитаз и себя от остальных сравнений своих комплексов с кем-то или чем-то.

– Итог: ты на подсознательном уровне поймёшь, что ты на все свои комплексы навалил кучу, и не раз, либо имел их регулярно в разных позах. И если в дальнейшем они где-то себя попытаются проявить, ты просто не дашь им этого сделать, потому что не будешь их бояться. Наоборот – посмеёшься над ними, ты же их много раз унижал.

– Слушай, а ты бы не хотел, чтобы над входом к тебе висела табличка «Обсерватория»? – соскочил я с темы. – Или, если унитазов несколько, въебать большими буквами прямо на дверь СОРТИРОВКА, чтобы сразу было понятно, что тут тусуются толчки.

– Почему нет? Но ты бы не отклонялся от темы нашей беседы. Так что скажешь?

– Ты это сам придумал? – спросил я. – Про комплексы.

– Не придумал, а додумался, – поправил унитаз.

– Значит, ты допускаешь, что подобное упражнение-испражнение может вполне применяться в психологии или хуй-знает-где-там для избавления от комплексов?

– А чем тебе не нравится метод? Кстати, ты ловко придумал ему название – «Упражнение-испражнение».

– Дарю, – ответил я безразлично.

– Спасибо. К тому же я и не претендую на авторские права.

– Не знаком с психологией, но и не стал бы смело утверждать, что ты не первый, кто до этого додумался.

– А вот я не могу быть в этом уверен. Это как утверждать, что контаминации «крокодилдо», «страпони», «бенефистинг» и «колбасало» твоих рук дело и ты первый это изобрёл. В мире каждый день до одного и того же могут додуматься много миллионов человек.

– Не зря я считал и считаю тебя одним из величайших изобретений человечества. Потому что всегда был уверен, что у тебя только одна сверхспособность – превращать всё в говно.

– Не понял, – казалось, унитаз напрягся и как будто был готов обидеться.

– А ты что, не знал, что всё, что плавает в унитазе, ассоциируется с говном?

– А, ты про это, – унитаз махнул педалькой и нечаянно спустил воду.

– Ну да. Это же удивительно, не находишь? В тебя могут бросить еду, мятую бумагу, обычную грязь или мусор, но, когда это не смыто, прилипло или просто плавает, все будут говорить: «Фу-у-у, что это за говно?»

– Ха-ха, давай-давай! Вот видишь, ты уже почти пользуешься моим методом – засираешь меня, поднимая свою самооценку.

– О, как интересно и любопытно, – одобрительно закивал я, почёсывая подбородок и поправляя воображаемые очки, хоть он этого и не увидел. – А метод-то действительно работает, я уже чувствую себя лучше, но ещё мне интересно и любопытно другое: ты додумался до своего метода, потому что какой-то потерявший в себя веру психолог подтёрся своим дипломом и спустил его в тебя с нелепой мазнёй на букве «П»? Или же в твоего предка срал и ссал, а может, блевал и кончал не кто-нибудь, а сам Зигмунд? Минимум – Сригмунд, не иначе.

– Да ну, что ты, я же унитаз, мне неизвестно моё генеалогическое древо, – отшутился мой собеседник.

– И вот я снова не пойму, – пожал я плечами, хоть он этого опять не увидел, – либо кто-то от безысходности подтёрся несколькими страничками из сборника анекдотов и спустил их в тебя с нелепой мазнёй на словах «Вовочка», «Штирлиц», «Петька» и «еврей», либо, что тоже очень может быть, твои предки-унитазы стояли в павильонах, где проходили съёмки всех смехопидорач, и в них, в твоих предков в смысле, сбрасывали неудачные юморески все шуткари. Этакая сатира из сортира. Иначе как ещё объяснить твой талант хохмача?

– А я, кстати, о твоих предках и слова не сказал, – тонко подметил унитаз.

– Да… Блин… Извини, – мне стало стыдно за то, что я в буквальном смысле засрал его предков. – Ну и, если вернуться к твоему методу, как он, действенный? – переключился я обратно на супертренинг.

– Ты мне скажи! – оживился унитаз. – Попробуй и скажи!

– А ты сам не пробовал, что ли?

– Если ты спросил без задней мысли, очевидно, что у тебя феноменальное воображение. То есть ты меня представил либо занимающимся с кем-то сексом, либо…

– Срущим в самого себя, – договорил я. – Всё верно про моё воображение.

– Нет, не пробовал, – ответил унитаз на мой вопрос. – Потому что у меня нет комплексов, я же унитаз. И меня не парит, что я не могу трансформироваться в… – унитаз вдруг затих.

– В?.. – я ждал, что он сейчас скажет.

– В… – унитаз мешкал. – В кого-нибудь другого.

– Например, в унитазомобиль, на котором можно и ездить, и срать, – предположил я.

– Не-а, – казалось, что унитаз чем-то отрицательно помотал.

– Как бы там ни было, всё равно спасибо за совет, – успокоился я.

– Носи на здоровье, – было ощущение, что унитаз мне чем-то подмигнул. Да ясно же чем – стульчаком.

Мимо меня кто-то прошёл, громко хлопнув дверью.

– Ладно, мужик, мне пора работать, рад был пообщаться, не кисни, удачи, – сказал унитаз и замолчал.

Я открыл глаза и попытался понять, что произошло, – кажется, в соревнованиях по закрыванию двери появился претендент на титул. Очередной мимо идущий ублюдок так же, как и все, не счёл нужным быть аккуратнее и показал всем слабакам вроде меня, как надо закрывать двери, гондон! Справился с первого раза, хуйнув дверью так, что мои яйца закатились в очко и вывалились изо рта, посшибав на своём пути все органы, – невероятный кишечно-желудочный страйк.

Хорошо, что в эту глубинку ещё не докатился научно-технический прогресс и мы едем в поезде, где толчки находятся в разных концах вагона, а не два в конце. Иначе мне было бы совсем пиздецово.

Голова по-прежнему болела, я с трудом приподнялся и посмотрел в окно – станция.

– Проснулся? – услышал я голос своей мамы.

– Мама, ты меня хоть не доставай, – отмахнулся я.

– А я-то что? – не поняла мама.

– Если ты видишь, что я открыл глаза и сел, – уж наверное, я проснулся! Ты что, можешь открыть глаза, сесть на кровати и дальше спать?

– Есть не хочешь? – сменила тему разговора мама.

– Нет, я хочу таблетку и поскорее приехать.

– Так выпей, кто мешает?

Я ничего не ответил и полез в сумку, продолжая про себя материться: «Суки! Ну станция же, блядь, толчок закрыт, нет – всё равно кто-то прошёл мимо». Даже не хочу знать, что бы со мной было, если бы я оказался в вагоне с биотолчками, которые работают постоянно. Но там, может, и двери закрываются проще. Только нашему простому народу не один ли хуй. Всё потеряют и сломают, как в анекдоте.

Я легко согласился переплачивать за купе только из-за того, что мне больно смотреть на свой народ. (А вообще, не только.) Ни для кого не секрет: хочешь узнать, какие идиоты живут в твоей стране, прокатись в общем вагоне или плацкартном – охуеешь.

Я в детстве накатался в общаках и, как только начал зарабатывать, тут же решил, что моим бедам пришёл конец, – хуй!

Я стараюсь не делить общество на слои, если общество само себя не начинает делить на слои. В купе всё же тихо, спокойно, никто не заёбывает. Хотя после того, как сделали различные скидосы, туда тоже прорвалось быдло. И началось: пьяные мудилы промахиваются и заходят не в свои купе, становится всё больше хаоса и балагана.

Я всегда верил, что раньше проезд в купе могла себе позволить только интеллигенция, да и вообще – купе для них и придумали. Но со временем быдла стало больше, оно стало зарабатывать больше, и потомки интеллигентов, оставшись в меньшинстве, решили, что интеллигентами теперь быть не модно, и тоже стали быдлом, чтобы не выделяться из толпы, чтобы их не отпиздили. Они зассали! Ещё они работать не любят, отчего выглядят даже хуже быдла, переняв от тех только гнилые повадки.

В результате вся интимная обстановка в купе забылась, она исчезла. Да и не только в купе. Все культурные традиции пошли по звезде, потому что люди – пизданутые на всю голову мудаки, а мне осталось только материться и ворчать, будто я старый дед и занудное мудацкое хуйло.

Хотя я себя всё равно считаю интеллигентом, кто бы там ни пиздел, что я выгляжу как маргинал. Этим я и отличаюсь – как и вся интеллигенция, я выше всяких там пидорасов и хуесосов, которые пиздят про них… про нас всякую хуйню. Да и высшего образования у меня, кстати, нет. А сегодня именно отсутствие высшего образования делает человека интеллигентом. Это показатель. Потому что сегодня только поганые быдлоиды имеют возможность его получить, но не могут раздуплить – что с ним делать?

Да, конечно, кто-то мне может сказать: «Какой же ты, нахуй, интеллигент, если ты смотришь только порно и футбол?» На что я сразу же отвечу: «Не надо пиздеть! Я дрочу только на интеллигентное порно: копро-, зоо- и страпон-видео. Ибо только у интеллигентного человека хватит фантазии получить удовольствие от подобного рода экзотики».

БДСМ – истинно быдлянское порно, оно не входит в мои интересы. Одно быдло настолько долго прогибалось, что теперь стало получать от этого удовольствие и кончить не может без этого, другое быдло так ненавидит прошлую жизнь, что теперь пытается всё компенсировать на первом быдле, но только в роли хозяина. Правда, у них очень маленький мозг, поэтому они не способны понять, что всю жизнь будут находиться на низшей ступени развития, независимо от их социального статуса.

Ещё есть те, которые начинают думать, что БДСМ – это круто, потому что их быдлодрузики лоббируют всем БДСМ, но со временем, когда они вливаются в процесс, они пополняют ряды либо первых, либо вторых.

БДСМ даже расшифровывается как «бля, долбоёбы, сука, мудаки». Пошутил. По правде… Может, это и есть моя последняя шутка в жизни?

По правде…

хотя кто не знает, как расшифровывается бдсм? даже моя мёртвая бабушка практиковала это дело с нацистами гансом и людвигом, пока не вспомнила свои интеллигентные корни и не соскочила.

…БДСМ расшифровывается так: «Быдло Деградирующая Само Мастурбация». В узко специализированной литературе по гинекологии можно встретить такую расшифровку: «Бабам Доставляющая Сикель Менструация». А в учебниках по математике можно встретить такую: «Биссектриса Дробит Синусом Марьиванну».