Шванцкант

Да и что уж там, будем откровенны, сегодня только копро-, зоо- и страпон-видео снимают интеллигенты – наверняка они его и придумали, а всё остальное порно снимает быдло и снимается в нём же.

А футбол-то что? Его изобрели в самой интеллигентной и развитой стране мира. Болеть можно и интеллигентно, не кричать: «Судья – пидорас! Хули ж ты свистишь в одни ворота?» А, скажем, интеллигентно запеть: «У судьи есть му-у-у-уж».

Я выпил таблетку и запрокинул голову назад, стараясь вспомнить свой сон про говорящий унитаз. Хех, почти что кошмар на улице унитазов…

И не надо, блядь, думать, что я запрокинул голову назад, чтобы таблетка лучше проглотилась. Я так сел, чтобы немножко размять шею.

В общем-то, сон про говорящий унитаз получился однозначно лучше, чем тот, где я был стендап-комиком и, выступая со сцены, ёбнуто шутил: «И да, ещё, а вы не знаете, почему „физичка“ не рифмуется с „сучкой“? Когда я учился в техникуме, у меня на первом курсе была физика. Так вот преподша – физичка – была такой сучкой, а я ломал голову – почему эти два слова не рифмуются? Странности покруче любой самой странной поеботы.

А ещё как-то раз я скрестил Толстого и Достоевского, на выходе у меня получился Фев Михалаевич Толстоевский. Этот гибрид, конечно, мимо кассы, но я так и не разобрался, в чём преимущество Толстоевского над Лёвой и Достом. Тоже ведь из области непонятного и необъяснимого, согласитесь…»

Вот не помню – смеялся там кто-нибудь или нет. Скорее всего, там, где я выступал, вообще никаких зрителей не было. Исхожу из мысли, что меня никто не освистывал и не бросал в меня говно.

Но унитаз мне попался интересный – без бля. Возможно, даже уникальный. В каком-то смысле ведь все унитазы униКАЛьны. А этот – особенно, мало того что вежливый, так ещё и психолог. Хотя я мало что помню из своего сна, только в общих чертах: отзывчивое интеллигентное очко.

Меня пиздец как заёбывают люди, которые любят свои сны рассказывать по полчаса. У кого, конечно, как, но мне кажется, весь сон помнить невозможно. И любой сон можно уложить в три предложения:

1. Мне приснилась такая-то ёбань.

2. Потом мы с тобой (или я один) куда-то попиздовали, чтобы что-то замутить.

3. А потом произошла какая-то хуйня, и я проснулся.

Я всё равно придерживаюсь мнения, что люди, которые до мельчайших деталей рассказывают свои сны на протяжении получаса, – пиздят. Может, не везде, но по-любому где-то да наебнут… Да везде!

Вот, кстати, а как быть, когда заходишь в туалет, а там только что кто-то посрал и воняет охуеть как, а тебе только сыкнуть? Ты ссышь, с трудом стараясь не дышать, а следом уже очередь – кто-то дёргает ручку. Наверняка ведь будут думать, что это ты. Подстава и засада!

Или в офисе: зашёл в толкан, а на унитазе черкаши от чьего-то свежего просёра – вообще свинский пиздец. Ладно бы ещё когда ёршика нет, а когда он есть, но им даже не думают воспользоваться, – свинство же. Долго думал, что такое можно встретить только в мужском туалете, но, по недавним сведениям женской сортирной разведки, среди баб тоже попадаются свиньи. Стоит признать, черкаши в женском туалете – фантастические данные, которыми, я уверен на сто процентов, не владеет даже, мать его, ВЦИОМ.

Блин-бля! С унитазом нужно ещё столько всего обсудить, а он ушёл. И всё-таки надо было спросить, как его зовут, а то – унитаз, унитаз. Это точно так же, как обращаться к какому-нибудь пидору: «Эй, пидор! Слышишь меня, пидор?» Таких интеллигентных унитазов ведь немного…

Из другого вагона или из тамбура вышел какой-то дядя, хлопнув дверью так, что в моей голове снова начался кубок большого члена по пенису, и прошёл мимо меня, задев плечом торчащий матрас, и я захотел крикнуть ему в спину: «…А ПИДОРЫ – ВСЕ!»

Постепенно народ стал заходить обратно в вагон.

– Есть не хочешь? – ещё раз спросила меня мама.

– Мама, ты думаешь, я себя истязаю голодом, что ли?

Я всегда беру с собой в дорогу какую-нибудь хуйню: два литра питьевой воды, немного шоколада, несколько булок и чего-то по мелочи. Я не могу съесть больше в поезде, мне херово, и еда совсем не лезет.

Может, я просто завидую всем людям, кто ест по-свински всю дорогу, потому что сам могу только сосать шоколад и член? Ещё бы пресытиться членом…

– Да.

– Нет! – я достал из пакета шоколадку, развернул её, отломил маленький квадратик, положил его в рот и стал медленно рассасывать, представляя, что это конская елда.

Пришли наши соседи, тётенька попросила разрешения у моей мамы залезть на свою полку, используя стол как катапульту, потому что она жирная пизда и по-другому не может – пердачелло мешает. Мама сказала, что ей всё равно. А меня-то спрашивать не надо, я же никто и звать меня никак.

Я посмотрел на эту парочку и вспомнил тупой стишок: «Жили-были два кота: ебота и хуета. Ебота – хороший кот, хуета – наоборот». Нет, нет, нет, нет, это не про них. Ебота ебётся в рот, хуета говно жуёт – ну типа.

Я достал нетбук и начал смотреть фильм, решив тем самым убить три часа изнурительного пути – именно на столько хватает заряда аккумулятора в моём видавшем виды цвета залежалого яблока потрёпанном стареньком бабушкином-дедушкином советском портативном компьютере.

Я посмотрел фильм и обратил внимание на одну очень важную деталь: таблетка, блядь, не помогла, а голова болела, и не просто, блядь, болела. Она, блядь, болела только с левой, нахуй, стороны! Осознав это, я стал тут же думать, что меня уже тошнит, я сейчас блевану и, кажется, уже температура поднялась. Что-то мне стало совсем хуёво…

Я решил отвлечь себя стишком, чтобы не сдохнуть от страха, вскинул мысленно правую руку вверх и выразительно начал:

наложи мне говна за ворот,да наплюй-ка в роток блевотни.и тогда зачирикают скоров дупле моём соловьи…

Ну да, с таким стихуём на смертном одре и правда некого бояться. Бояться… Бояться? Бояться!

сквозняк в очке заткнули толстым хуем,как будто шар вогнали в лузу длинным кием.мы воем в страхе и круги мелом рисуемс тех пор, как гоголь напугал нас своим вием.

О! Пока я сочинял последнюю строчку, подумал, что этот стишок похож на кубик Рубика, который можно вертеть по-всякому. Я попробовал его повертеть:

нам в детстве всем запор лечили толстым виеммы молча мелом белый круг теперь рисуем.отнюдь не затолкнуть шар в лузу длинным киемс тех пор, как гоголь напугал всех своим…

Я отвлёкся на бабку на боковушке, сбился и закончил совсем не в рифму —

…носом.

Блядь, вот так всегда – прошло полминуты, и идея, которая буквально только что казалась хорошей, превратилась в полное говно.

Мимо меня в миллиардный раз прошёл говнарь с тёлкой, и я понял: если они в перерывах между курением ещё трахаются, у них может родиться только сигарета, папироса или булик. Они столько курят, что у парня по-любому из члена никотин капает, может, даже непроизвольно. Или они как в военное время: ни говна, ни ложки – курани курёжки? Суки! Стихи не дали почитать.

Зарядить в этом вагоне нетбук не получится, сетевого фильтра у меня не было, а стоять возле толчка и караулить, чтобы мой ноут не спиздили, для меня не вариант. С унитазом договориться тоже не получится, не хочу навязываться. Будто у него других дел нет, только следить за моим ноутом.

Я мотал головой по сторонам и тупил, пока не обратил внимание на надпись Sport на своих носках. Да-да, я уже ржал над этим и даже гуглил – не я один задавался этим вопросом: нахуй это писать на носках, трусах и перчатках? А что, если спортом лучше заниматься в одежде с надписью Sport, приготовлением еды – в одежде с надписью Food, а ебаться – в эротическом белье с надписью Sex? В таком случае, чтобы беспрепятственно завершить эту поездку, мне нужны трусы с надписью Huinya. Да и просто на буднях пригодится.

Я посмотрел на маму, она читала книжку. Соседи сверху тоже чем-то занимались каждый на своей полке. Поссать тоже не сходишь, потому что уже началась самая длинная санитарная зона в пути. А повидаться со своим новым корешом хотелось. Я посмотрел на время, совсем скоро будет очень большая остановка.

– Спорим, сейчас на станции все пассажиры поезда выбегут на перрон и начнут покупать всякую херню, – сказал я матери.

– Что? – отвлеклась мама от чтения.

– Ты слышала, – не стал я повторять свою фразу.

– Зачем мне спорить?

– Да просто так.

И я оказался прав.

о==8 (самая большая остановка) 8==о

– А ты не хочешь выйти погулять? – спросила меня мама.

– О нет. Я не уверен, что я с такой головной болью смогу даже до выхода дойти, а если стану слезать, ещё свалюсь.

Зашли несколько новых пассажиров. Мы же с мамой стали смотреть в окно.

– Какой сервис, – изумилась мамаша. – Прямо целый рынок.

– Это не рынок, мама, это базар-вокзал! – попытался я поумничать. – Продавцы свернутся ещё до нашего отправления.

– Откуда ты знаешь?

– Я же не первый раз еду на этом поезде. Перед нами на соседний путь приезжает точно такой же состав, только обратный. И народ высыпает из вагонов и закупает всякий хлам: веники, картофан, моркву, грибосы, самопальное топливо. А местные жители, по мере того как всё продадут, тут же станут сваливать. Видишь, вон там машины стоят?

– И что?

– Это их колёса, хе-хе-хе. Ты заметила, как я модно назвал их машины – колёса?

– Заметила, ты прямо модный парень.

– Йа! – по-ослиному взвыл я.

– Ну и дальше-то что?

– Ничего. Кто первый всё продаст, заберёт свой столик и уедет отсюда.

– Да ну, – не поверила мне мама.

– Смотри сама, обратный поезд скоро тронется.

Через несколько минут рынок начал рассасываться.

Я никогда не понимал, почему люди покупают в дороге всякую хуйню. И если тех, кто ехал домой, на север, из отпуска, хоть мизерно, но всё же оправдывал тот факт, что они сейчас приедут, возможно, без денег, а тут, наверное, немного дешевле, то тех, кто ехал в отпуск, я не понимал категорически.

«На хуя тебе картофан, тётка, ты что, в столице, или куда ты там едешь, картофан не купишь?» – задавал я про себя вопрос тётке из своего вагона, которая бегала от бабки к бабке с купюрами в руке и что-то спрашивала. Наверное, сколько стоит отлиз.

Я перевёл взгляд на бабку, которая, раскачиваясь, ковыляла по перрону. Одной рукой она закидывала в свой рот семки, в другой держала пучок морквы и оглядывала всех потенциальных покупателей. Я всмотрелся в её пропитое лицо и вспомнил детскую хуйню: «Хуй – не морковка, сосать неловко». И ещё бы к ней подошло: «Тебе хуёв на рассаду не дать?» Вернее, это надо произносить в контексте. Вот, например, я у неё покупаю моркву, протягиваю крупную купюру. А она мне: «А без сдачи можешь дать?» А я ей такой: «А хуёв тебе на рассаду не дать?»

– Интересно, надо было тоже выйти, хотя бы цены узнать, – не удержалась мама.

– Ты ещё успеешь, иди. И чего это только цены узнать? Бери авоську да отоваривайся там на все.

– Прекрати! – одёрнула меня мать.

– А чего ты всякую херню несёшь?

– А вон, смотри, дед стоит один в стороне, – избежала конфликта мама, сменив тему. – Что это у него в бутылках такое яркое, аж ядовитое?

– Это, мама, спотыкач местного производства – КВН: крепкий, вонючий, недорогой.

– Рябиновка, что ли? Ха, покупать что-то никто не хочет, – рассуждала мама, не обращая на меня внимания.

– Ещё не вечер. Сейчас к нему подойдут самые отчаянные колдыри, он им нальёт в крышечку, они попробуют и купят всё. А он им ещё на радостях рецепт в бумажке сунет.

– Ха-ха, не смеши, – заулыбалась мама.

Я снова оказался прав, всё произошло ровно так, как я и описал. Но я не стал говорить маме, что я этого жарщика с красным носом уже видел четыре раза в этом году, пусть думает, что я прохавал жызь с самого низу, блядь.

Продав бухач, дед медленно подошёл к старому велосипеду, скрутил с него алюминиевую проволоку, которая, если я правильно понял, никому не должна была позволить спиздить его транспорт, еле залез на него и криво поехал.

«Ты смотри-ка, мужик пиздыковат, а верёвочкой перепоясан», – пронеслось у меня в голове немного пессимистично.

Я продолжал смотреть в окно на уезжающего на древнем лисапеде дедка и добавил вслух:

– На аллаха надейся, а верблюда привязывай.

Однажды я ехал домой вдвоём в купе с какой-то мадам. Она была на сто процентов интеллигентной женщиной, но быдлокоррекция из неё всё же сквозила. То она пыталась меня покормить, то спрашивала, кто я и куда еду. Но самый лютяк начался в конце пути: она скупала на каждой станции всё подряд, и верхняя полка над ней, на которой никто не ехал, была заставлена её шляпой.

Там было всё: ягоды, картофан, веники, капустка, морква, зелень. И уже почти в самом конце, поезд стоял всего минут шесть или восемь, она выглянула в окно и увидела, как кто-то продавал рыбу.

– О! Хочу рыбу! – воскликнула она, зашевелилась, схватила кошелёк и побежала за очередной хотелкой.

Я примерно догадывался, чем это всё закончится, и уже прикидывал в голове возможный ответ на её просьбу помочь ей вынести сумки из поезда. Вариант получился весьма символичным, учитывая её последнюю покупку.

Репетиция:

– Молодой человек, а вы мне не поможете вынести сумки из вагона? – спрашивает она кокетливо, собрав в мимике на лице остатки своей привлекательности.

– А в рот тебе не поссать, чтобы морем пахло? – говорю я ей и… И что дальше?

А дальше я вышел с ней на одной станции, и, конечно же, я нёс её огромные сумищи к выходу, потому что сама она их хуй подняла. Да и я вообще-то тоже, но не мог же я ей отказать… Я надеялся, что мне с ней перепадёт.

пожалуй, даже моя мёртвая бабушка не смогла бы поднять те сумки… ладно, хватит баловаться воскрешением, а то ещё опиздюлюсь ненароком от своей мёртвой бабули, так-то ведь и с ней перепасть может.

Что тут ещё сказать… Могу только добавить, что, когда я хуй сосал, селёдкой пахло.

Обратный поезд уже уехал, как и продавцы рынка, на котором почти никого не осталось.

– Действительно, всё так, как ты и сказал, – удивилась мама.

– Действительно, – удивился я в ответ, – я всегда прав, но все это признают только тогда, когда уже не надо.

– Лучше не ворчи, а съешь конфетку.

– Не, фу, – поморщился я.

Не хочу выёбываться, но я очень часто оказываюсь прав во многих ситуациях, сам не знаю, почему так происходит. Но прикол в том, что заинтересованные лица конкретного эпизода признают это слишком поздно. Они не хотят меня слушать. Может, потому что их злит, что я априори прав, может, потому что они всегда всё хотят сделать по-своему, а может, потому что все вокруг считают меня неопытным мудаком, который ни хуя не знает, ни хуя не умеет и ни хуя ни в чём не дуплит.

И я каждый раз, когда оказываюсь прав, начинаю пиздеть с понтом типа: «Ну чё, соснули, петухи? Надо было делать, как я говорил, лохи́, блядь!»

В такие моменты я смакую и чувствую себя футбольным вратарём, который только что совершил неебический сэйв. Все игроки его команды подходят к нему, хлопают по плечу, дают краба и говорят, наверное, что-то типа: «Ты охуительный воротчик, Валера! Круто ты парировал этот хитровыебанный пушечный удар». А Валера делает грозное ебло и орёт на свою оборону типа: «Вы чё, охуели, что ли, пидоры? Какого хуя вы дали пробить этому уёбку? Мне, блядь, снова пришлось делать свою работу, суки!»

На перроне мирно спала собака. Возле неё стояла ворона и громко каркала, мотая клювом по сторонам. У меня есть подозрение, что домашние животные очень одиноки. Да, они, возможно, чувствуют любовь своих хозяев, но если мы говорим о том, что у животных тоже может быть своя собачья, кошачья или ещё какая-то любовь, семья и так далее, то они этого лишены напрочь, живя под замком. Собака подняла голову, будто услышав мои мысли, и посмотрела в мою сторону. От этого мне стало не по себе.

Мы поехали дальше. Моё состояние подходило к критической отметке, я не мог думать ни о чём другом, только об унитазе и головной боли. Ну… может быть, ещё о конском члене, но это так, шалость. С трудом встав, я выпил ещё одну таблетку.

– Ты чего такой грустный? – спросила меня мама.

Я открыл рот и чуть было не ответил «Хуй сосал невкусный», но потом вовремя опомнился, закрыл рот и промолчал.

– Что с тобой случилось? Ты стал каким-то нервным, не улыбаешься совсем, – забеспокоилась о моём здоровье маман.

– Я скажу тебе, что со мной случилось, мама. Я стал взрослым, и мне это не нравится.

– Да ну тебя, – мама снова уткнулась в свою книгу.

И как с ней разговаривать на серьёзные темы, если для моей мамы серьёзность тем ограничивается только разговорами об уплате за квартиру и советами, как вылечить какую-нибудь болячку?

Да я даже не могу с ней поговорить о своих личностных расстройствах. У неё всё лечится хуй пойми чем. Болит голова? Надо сделать точечный массаж пальцами ног. Болит горло? Сейчас я сделаю полоскание из сушёного собачьего говна. Рак кожи? У меня тут есть одно средство от запора, только его надо не пить, а растирать. Что, слышишь голоса и они говорят тебе всех убить? Так, у меня есть таблетка от давления, сейчас найду…

Я хмыкнул и отвернулся к стенке, продолжив бессмысленный бесконечный разговор с самим собой:

– Проблема кривого воспитания не в том, что оно плохое, а в том, что в само воспитание в принципе вложен пункт – объяснить ребёнку, что он должен гордиться своим воспитанием. И когда вырастает ханжа, с этим уже практически ничего не поделать. Что ему ни говори, сколько ни показывай лучшие пути развития, он всё равно не послушает, потому что в голове мысль – родители так не делают.

– Так точно, вас понял, Вениамин Аркадьич, будем заставлять родителей ебаться в жопу, чтобы их дети-ханжи уже во время воспитания понимали, каким путём в жизни в том числе можно добиваться успеха, и не воротили нос, когда им предлагали продвижение по службе через постель.

– Ага, смейся сколько влезет, я не реагирую на твои провокации.

– Я предлагаю сменить тему, надоело уже слушать про снобов, мещанок и ханжей.

– Меняй.

– Давай про депрессию.

– Легко!

– Как ты относишься к депрессии и к людям, которые специально себя в неё загоняют? Ну и вообще, как сам с ней борешься и как борешься со своими страхами, если они возникают в такие моменты?

– Кто-то сказал: «Не бойся, если ты один, бойся, если ты ноль». Другой умный хрен сказал: «Страх сменяется шоком, шок – усталостью, усталость – злостью» или что-то в этом роде. А я скажу так: «В мире столько сраных умников, все их суперцитаты не запомнишь!» Пока я сейчас выёбывался, стараясь быть похожим на бывалого персонажа из фильма про нелёгкую жизнь, забыл, что хотел сказать, а потом мне пришла в голову мысль, что каждый одинокий и несчастный человек всегда кому-то жалуется. Лично мне смешно слушать разные истории о нелёгкой судьбе. А уж если мне смешно, какому-нибудь инвалиду без руки или ноги должно быть тем более. Так что я никак не отношусь к депрессии и ебу её в череп.

Вот, например, сидит внешне нормальный человек и ноет, что ему очень плохо, ушла девушка, потому что он бухает, денег нет, потому что он бухает, и он продолжает бухать или даже колется, занимается саморазрушением, потому что не хватает смелости сразу себя ёбнуть. И ведь его проблемы решаемы, у него есть всё: поддержка родителей, друзей, перспективы, потенциал. А он просто дурак по жизни, его посадят.

И сидит человек, который родился слепым или без ноги, от которого отказались родители, потому что зассали воспитывать хуй пойми что. Этому человеку гораздо хуже. Интересно, что он думает?

– А что он думает?

– Я не знаю, я и говорю: интересно. У меня есть подружка, она инвалид с рождения – не ходит, даже сама колёса на коляске крутить не может, потому что у неё очень худые руки. Она училась на психолога, но вроде не доучилась. Ещё она очень хорошо пела. Да и сейчас наверняка поёт не хуже, не суть. У неё ещё было партийное прозвище Девочка Велосипед. Не важно. Я ещё хотел ей сунуть в руки член, чтобы она мне подрочила…

Эх, колесо-два-уха… С кем ты сейчас?

В общем, я помню, как она рассказывала, что ей много полноценных людей жаловались на свою жизнь. Она таким образом пыталась практиковать психологию. Я ей как-то сказал: «Из тебя вполне мог бы получиться хороший психолог. Приходит к тебе какой-нибудь апездал и начинает ныть, что он всё проебал, потому что вместо мозга – жопа, а ты, кивая на свою коляску, отвечаешь ему: „Слышь, ты, ебанько, посмотри на меня, блядь! Смотри, ебать тебя в рот! Я не хожу с рождения, я вообще должна была умереть в три года, я даже сама посрать не могу, приходится просить о помощи, и я не ною, я не жалуюсь. А у тебя всё на месте, но ты просто жалкий кусок говна, который даже не может осознать, что у него всё заебись. Возьми себя в руки, ебантяй, бросай пить, и не будет проблем, ебло!“»

Я до хуя чего боюсь, потому что сыкло по натуре, но стараюсь об этом не думать – всё же взаимосвязано. Ведь в депру можно уйти от мысли, что я сыкло, потом на этой почве нассать в штаны, ещё больше загрузиться и зассать уже другой хуйни, от чего окончательно придёт пизда. Я устал от депрессии и съел её. Так и борюсь – ем её, блядь. Ха-ха-ха.

– В детстве ты был общительным ребёнком?

– Не знаю. Наверное, нет. Я и сейчас очень стеснительный, хотя никто не верит. Мне кажется, я такой же апездал, про которых рассказывал только что, которые всё время ноют, а на деле проблем нет. Только мне некому жаловаться, потому что друзей нет. И не особо хочется ныть из-за хуйни.

– Как же твоя подружка-инвалид?

– Не, на хуй! Я ни с кем не хочу про это разговаривать. Я выдумал себе подругу, её зовут Баба Люба. Вот я ей на всех и на всё жалуюсь. Она не советует мне захуячить кого-то, не критикует меня, она вообще молчит как рыба об лёд и не пиздит. Она только слушает. А я ей пою: «Где живёт Баба Люба? Что жуёт Баба Люба?» Я не придумал ей внешний вид, рост, вес, цвет волос, мне похуй. Зато она всегда со мной. Как сама, Баба Люба? Когда хуй сосала, сельдью падла? Хе-хе, заебись, заебись. Раз в год мы с ней выступаем на фестивале авторской песни как ансамбль «Тумба-тумба», разумеется, прикрываясь псевдонимами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.