Одинокому везде пустыня

LXIX

– О-ля-ля! Кто не знает русских таксистов! – дурашливо проговорила Николь. – Русский князь – таксист! – И она рассмеялась своей шутке, которая показалась ей очень уместной.

Реакция Марии была для Николь неожиданной.

– Да, есть такое клише в головах ваших французов. Русский князь – таксист, русский генерал – швейцар отеля, казацкий атаман – вышибала в борделе. Так вам проще с нами, русскими… Русские для вас – матрешки, расписные ложки, самовары, звон балалайки, цыганский хор в кабаре и все тот же пресловутый русский князь – таксист!

– О, Мари, у тебя все лицо пошло пятнами. Какая ты, оказывается, патриотка своей России!

– Извини, – тихо сказала Мария, сбрасывая скорость, – извини… Хотя разве стыдно быть патриоткой?

– Нет, отчего же? Конечно, нет. Я тоже, например, могу ругать своих французишек последними словами, но если при мне человек другой нации скажет о французах плохо, у-у, я глаза выцарапаю!

И обе они с улыбкой взглянули друг на друга – с открытой и всепрощающей улыбкой, которая лучше слов говорила о том, что каждый не без изъяна, но надо уметь сдерживаться и смотреть на мир шире и доброжелательнее.

– Ты повернула к Булонскому лесу? – удивилась Николь. – Там ведь богатые кварталы…

– Не совсем. Я знаю здесь короткий проезд к Биянкуру, что на той стороне Булони.

Рабочий городок Биянкур, прозванный русскими Биянкурском, встретил их сумрачными дощатыми бараками, унылыми, грязно-серыми коробками доходных домов без лифтов и, конечно, лесом огромных заводских труб разных диаметров, из которых в прежние времена безостановочно валили темно-фиолетовые, черно-серые или иссиня-золотые клубы дыма, а сейчас лишь кое-где застенчиво поднимались в небо блеклые дымки – дела на заводе Рено давно уже шли не лучшим образом.

Память у Марии была фотографическая, так что она без труда нашла дом, в котором остались накануне ее отъезда в Тунизию Ульяна Жукова и ее муж, казачий подъесаул Андрей Сидорович Калюжный.

Шел мелкий, противный дождь, дул северный ветер, было так зябко, что без особой надобности не то что люди, но даже собаки и кошки не выходили из своих укрытий. Так что, когда они подъехали к дому, он показался им вымершим.

– По-моему, здесь, – неуверенно проговорила Мария, – но раньше у подъезда была скамейка, на ней всегда сидели наши русские старушки и разговаривали о житье-бытье, а теперь все голо – ни скамейки, ни людей.

– Ладно, закрой машину на ключ и пойдем! – решительно сказала Николь, которая уже на въезде в Биянкурск преобразилась, видно, подобные рабочие бараки и коробки доходных домов были знакомы ей с детства, и она почувствовала себя в родной стихии.

Серая, некрашеная фанерная дверь подъезда была сорвана с одной петли, и когда Мария резко дернула дверь на себя, то она перекосилась – ее заклинило в дверном проеме.

– Сволочи мои французишки, дерут с людей деньги за жилье и так отвратительно содержат дома! – в сердцах сказала Николь о хозяевах и ловко, как завзятый хулиган, выбила дверь ногою, да так, что та сорвалась со второй петли и грохнулась на выщербленный бетонный пол подъезда.

– Ну ты разбушевалась! – засмеялась Мари. – Уймись!

В подъезде остро пахло кошачьей мочой, прогорклым жиром, местами лестница была залита какой-то кислой слизью, то ли помоями, то ли вообще непонятно чем. Ступеньки были слишком крутыми, перила кое-где просто отсутствовали, и приходилось придерживаться рукой за стену.

– Представляешь, она этого своего казака, пьяного в стельку, таскала к себе на пятый этаж на своем горбу! И до сих пор, небось, таскает! – громким шепотом, оглядываясь в полутьме на Николь, рассказывала Мария. – Боже, как я ее умоляла бросить его к чертовой матери! Но она упрямая. Это, говорит, мой крест, и я должна его нести. Вот и несет!.. Кажется, Ули здесь нет, – вдруг встревоженно добавила Мария.

– Почему?

– Потому что она бы не допустила всей этой грязи. Она мыла все пять этажей нашей лестницы, она у меня настоящая хозяйка! Тут что-то не то, или я ошиблась домом.

– Тяжело карабкаться на пятый этаж, под крышу, я помню, как холодно там зимой и какая жара летом, я живала в таких квартирках, – с придыханием говорила Николь, обогнав Марию и поднимаясь по лестнице впереди нее. – Фу-ух! Вот и притопали! Какая из трех дверей?

– Та, что перед тобой, прямо, – сказала Мария.

Николь постучала в узкую дверь, выкрашенную коричневой краской.

Никто не отозвался.

Николь постучала еще раз.

Молчание.

Николь потянула дверь к себе, и она легко открылась. Прямо напротив двери было окно – дневной свет ударил в глаза, и они не сразу пригляделись из полутьмы лестничной клетки. В глаза ударил свет, а в нос запах камфары, смешанные запахи мяты, аниса, лакрицы, – Мария с ее обонянием сразу разобралась и в запахах, и в том, что все они лекарственного происхождения.

Кровать с выкрашенными в серо-голубой цвет железными спинками стояла посреди комнаты – видно, ее специально отодвинули подальше от окна. Ульяна лежала высоко на каком-то подобии подушек, дыхание ее было прерывистым, сиплым, она спала или была в полусознании, полубреду.

– Боже, у нее жар! – прошептала Мария, приложив ладонь к бледному, горячему и влажному лбу Ульяны.

– Кто вы, дамы? – вдруг послышался от двери немолодой женский голос. Вопрос был задан на очень плохом французском, с типичным акцентом.

Мария и Николь повернулись на голос. Перед ними стояла пожилая хрупкая женщина в цветастом вылинявшем фартуке, повязанная чистой белой косынкой по-крестьянски, под подбородок и вокруг шеи. Косынка была повязана так туго, что, седые волосы у женщины или нет, сказать было нельзя, но зато брови были черные, вразлет и глаза еще почти синие – чувствовалось, что когда-то женщина была очень красива, лицо ее, хотя и иссеченное морщинами, до сих пор сохраняло женственность, степенность и достоинство людей, что привыкли смолоду знать себе цену.

– Добрый день, – сказала Мария по-русски. – Я Мария, сестра Ульяны, а это моя сестра Николь.

– Тю, та вы руски! – Женщина всплеснула большими, раздавленными работой ладонями. – Та Бог вас послав! А то б померла Улька! В больничку не хочут брать. А я колотюсь с ей, как рыба об лед. Спасибо, канфарного масла соседка нижняя, санитарка, принесла – растираю. Мяту варю, анисовые капли даю, ни исть ничево, ни пьеть. Ужасти!

– Давно? – спросила Мария.

– Чи пятый, чи четвертый динь? Забула! У Сидорыча на сороковинах на кладбищу она подстыла. Дожжине ще. Ось и тако во!

– А где подъесаул? – спросила Мария.

– Я ж казала: помер, на сороковинах она и схватила ту лихоманку. Утонув есаул, под мосте Александры нашава царя, в речке ихней – чи Сина, чи Солома? Черт нас в ту Хранцию затолкав. А Сидорыч в пятом ряду на новом кладбище, сбочь дорожки его могилка – хорошо, близенько.

– Это меняет дело, – решительно сказала Мария. – А как вас зовут?

– Баба Нюся.

– Баба Нюся, а в доме есть мужчины?

– Ни, нема, робють. А мой видав, як Сидорыч утонув. Глотку заливали вмисти, оба двое. А потом Сидорыч решив переплыть на спорь ту Сену-Солому. И как закричить: "Шашки к бою!" И бултых в воду. А вже посередь реки, когда под мост его понесло, как закричить: "Эскадрон, справа, заезжай!" И ушев под воду. Он так и здесь орав, когда Улька его на соби таскала: "Эскадрон, справа, заезжай!" Заехав. Царство небесное! – Тетя Нюся перекрестилась. Следом за ней перекрестилась и Мария.

– Николь, я проскочу в заводской лазарет за врачом. Я помню, где он находится. Ее надо госпитализировать или немедленно отвезти к тебе домой.

– Конечно, ко мне, – сказала Николь, – наймем врача, наймем сиделку, выходим.

– Еще чего! За сиделку – я сама справлюсь, – возразила Мария.

– Ладно, там видно будет. Давай скорей в лазарет и предлагай им хорошие деньги, не скупись.

Через полчаса Мария прибыла к подъезду с каретой "скорой помощи". За это время Николь и баба Нюся в четыре руки ловко переодели Ульяну в чистое, принесенное старушкой из своей квартиры, обтерли ее теплой водой с уксусом, привели в порядок волосы, умыли, укутали как следует. Хотя женщины и говорили на разных языках, но понимали друг друга с полужеста. Заодно они и умудрились прибраться в комнатке.

– А ты як наша казачка, – похвалила Николь баба Нюся. – Своя девка!

– Ка-за-чок! Ка-за-чок! – пританцовывая, пропела Николь в ответ, и обе засмеялись.

Явление врача француза в белом халате, белой шапочке и с фибровым чемоданчиком в руках привело бабу Нюсю в легкое замешательство.

Мария сразу заметила, что в ее отсутствие Николь и баба Нюся привели Улю в порядок. Раза два Уля даже взглянула на врача и на всех их блуждающим взглядом.

– Больная говорит по-французски? – спросил доктор Марию.

– Как мы с вами.

Врач улыбнулся – ему польстили слова Марии. Дело в том, что сам он был южанин, а Мария отличалась великолепным парижским выговором, и ему до ее французского было, по-русски говоря, семь верст и все лесом.

Выслушав, а затем выстучав Улю под рубашкой, врач задал несколько вопросов, больная отвечала не очень вразумительно, хотя и по-французски.

– На вопросы отвечает с трудом, как бы сквозь сознание, кожа горячая, влажная, – заключил врач, – надеюсь, что все не так страшно, как кажется на первый взгляд. Левое легкое чистое, а в правом множественные влажные хрипы. Предполагаю правостороннюю нижнедолевую пневмонию. Главное – уход. Неоднократная смена белья, протирание тела теплой водой с небольшим добавлением уксуса, но я вижу, ее только что протирали. Надо поворачивать больную в постели, почаще поворачивать, то на бок, то на спину, не давать залеживаться в одном положении. Куриный бульон, обильное горячее питье с травами, с лимоном, с медом. Сейчас я выпишу отхаркивающее средство. – Врач примостил на колени свой чемоданчик, выписал рецепт и подал его почему-то Николь. – Фрукты, овощи, легкое, но богатое витаминами питание. Тепло, дневной свет, уют – и все будет в порядке. Да, растирание тела камфарным маслом на ночь. Впрочем, я вижу, вы уже растирали.

– Так, – сказала Николь, вместе с рецептом врача решительно забравшая бразды правления в свои руки. – Ее надо укутать и вынести в машину.

– Девушка молодая, но перевозить ее сейчас, – врач замялся, – в нашей карете очень холодно…

– У нас в машине будет потеплее, главное, чтобы ваши парни снесли ее с пятого этажа.

– Чем же ее укутать? – спросила Мария по-русски и стала снимать с себя пальто.

Баба Нюся метнулась в свою квартирку и принесла большой серый платок из козьего пуха.

– Ще с России платочек, – сказала баба Нюся, – ще с моих коз чесала пуху, с дому. – Она ловко укутала голову, плечи, грудь, спину Ульяны громадным платком, почти спеленала ее. – Ось, а таперича надягайте польты, а сверху ще одеялкой!

И Николь, и Мария, и баба Нюся были ловкими, рукастыми женщинами и снарядили Ульяну лучшим образом.

– Баба Нюся, а где ее документы?

– А ось сумочка на стульце.

Мария прихватила сумочку Ульяны. Здоровенные санитары понесли на руках спеленутую Ульяну вниз. Николь, Мария, баба Нюся и врач двинулись следом. Потом Мария умудрилась обогнать санитаров, пролезла бочком, успела открыть и завести машину, прежде чем они вышли из подъезда.

Санитары и врач к превеликому своему удовольствию получили, по выражению Льва Толстого, "в заднюю часть ладони". Мария хотела было и бабе Нюсе отдать за платок хорошие деньги.

– Ты че, доча! – шарахнулась от нее старушка. – Ты че, спятила?

Марии стало стыдно, она крепко обняла и поцеловала бабу Нюсю троекратно, по-русски.

Николь вела машину уверенно и осторожно. Мария, поддерживая Ульяну, примостилась бочком на заднем сидении.

LXX

За десять дней Мария и Николь подняли Ульяну на ноги. А еще через неделю она настолько окрепла, что можно было пускаться в путь – в Марсель, а там и в Тунизию. Все это время яхта «Николь» ждала их в марсельской гавани.

– Мне только съездить на кладбище, проститься с Андреем Сидорычем, да отдать платок бабе Нюсе – он у нее один, а зимой под нашей драной крышей такая холодрыга, что ой-ё-ёй! – сказала Ульяна.

– Поехали. И я с тобой, – с готовностью предложила Мария.

Новое кладбище Биянкура поразило воображение Марии казенной тупостью, скудостью и бессердечием, которые в данном случае соединились воедино как-то особенно причудливо и изощренно. Могилка к могилке, холмик к холмику были подогнаны здесь вплотную. По всей территории обширного косогора, на котором размещалось кладбище, стояли над могилами одинаковые, сваренные из кусков железных труб православные кресты, выкрашенные почему-то ядовито-ультрамариновой краской. На фоне серого неба эти кресты с черными номерами на поперечных перекладинах вместо имен и фамилий выглядели как-то особенно вымороченно, брала оторопь еще и от того, что крестов было очень много – сотни и они поднимались по косогору шеренга за шеренгой.

Потом Мария узнала как-то случайно, что года через полтора после смерти Андрея Сидоровича Калюжного здесь же был похоронен один из ее любимых поэтов Владислав Фелицианович Ходасевич. На этом обезличенном и обесчеловеченном кладбище похоронен и человек, написавший: "Я, я, я. Что за дикое слово! Неужели вон тот – это я? Разве мама любила такого, желто-серого, полуседого и всезнающего, как змея?"

– И кто же это придумал? – после долгой паузы, обведя кладбище рукой, спросила Улю Мария.

– Наверное, муниципалитет Биянкура, кто же еще? Спасибо, что разрешают хоронить наших даром. А через пять лет всех выроют – и в общую могилу, такой закон. Так что мне надо заработать денег в твоей Тунизии, купить Сидорычу постоянное место и, как говорит баба Нюся, переховать его.

– Заработаешь, – сказала Мария. – не сомневайся. – И, глядя на жуткий лес ультрамариновых крестов, возносящихся по серому косогору к серому небу, она вдруг подумала о Михаиле, даже и не подумала, а почувствовала его всем сердцем – остро, пронзительно, до боли в груди. "Николь обещала выпросить Михаила на яхту, командир училища – приятель ее Шарля. Дай Бог!"

Потом они поехали возвращать пуховый платок бабе Нюсе. Застали ее моющей лестницу в подъезде. Платок вернули. Мария принялась уговаривать бабу Нюсю взять в подарок "немножко денежек". Старуха отказывалась наотрез. И тогда вступила Ульяна:

– Баба Нюся, возьми от моей сестры Марии и от меня. Хотя Мария и сестра, но я обещаю, что отработаю и отдам ей эти деньги. Так ты согласна?

– Ой, дивоньки, шо ж вы со мною робите! Сроду в жизни не знала я копейки дармовой! – В глазах бабы Нюси под соболиными бровями вразлет заблестели слезы, лицо ее разгладилось, пошло румянцем, и вдруг проступило, как на проявляющейся фотографии, ее прежнее, молодое лицо и стало ясно видно, какая она была красавица. – Ой, стыдоба! Заругае мени дид Леха, – сдаваясь, пробормотала баба Нюся.

– Баба Нюся, бери, я за тебя отдам. Клянусь! – Ульяна широко перекрестилась.

Мария сунула в мокрые руки бабы Нюси пачку денег. Сестры расцеловали старуху, бросились к машине и были таковы.

Баба Нюся, не считая, сунула деньги в карман передника, подождала, пока машина названных сестричек скрылась из виду, и пошла домывать лестницу в подъезде. Ей даже и в голову не пришло, что денег дала ей Мария столько, что их хватило бы даже на покупку собственного домика.

Вечером этого же дня Николь, Мария и Ульяна выехали первым классом скорого поезда "Париж – Марсель". Николь расположилась в одноместном купе, а Мария и Ульяна в двухместном. Оба купе соединялись раздвижной дверью, которую можно было открывать или закрывать по желанию.

– Хорошая женщина Николь – наша! – под стук колес сказала Ульяна, когда они легли спать и погасили свет. – А я везучая – не дали вы мне пропасть, а то бы уже окочурилась!

– Ну и слава Богу! Теперь приедем в Тунизию, будешь со мной работать и еще протянешь сто лет! – сладко, заразительно зевнув, проговорила Мария.

– Поживем – увидим! – откликнулась в темноте Ульяна.

– А мне твоя баба Нюся понравилась.

– Еще бы! Баба Нюся святая. У нее муж – дед Леха, пьяница, моему был пара, и оба сыночка без царя в голове, да еще попивают, так что она одна среди трех трутней-мужиков крутится. Ты сколько дала ей денег?

Мария назвала сумму в десять раз меньше той, подлинной, что сунула в мокрые руки бабы Нюси.

– Пропьют, – вздохнула Уля, – черти полосатые!

– А тебе, Улька, хочется в Африку?

– Честно?

– Ну а как еще?

– Если честно, мне всегда туда хотелось, еще как ты уехала. А ты на конях скачешь?

– Скачу.

– Меня научишь?

– В два счета.

– Тогда спокойной ночи.

Ульяна пока еще утомлялась довольно быстро и поэтому уснула очень скоро. А к Марии сон не шел. Грохотали на стыках рельсов литые колеса, в наполовину зашторенное окно летела тьма поздней осени, время от времени проносились в окне полосы света от освещенных станций или полустанков. Мария думала о том, как удачно продала она корабельные орудия с "Генерала Алексеева", вспоминала суровые и мудрые глаза маршала Петена и весь его внушительный, благообразный облик; думала о дорогах Тунизии, которые еще предстояло ей построить, о том, что хорошо бы приспособить к этому делу туарегского царька Ису; об отце Михаила, инженере-механике, и, конечно же, о самом Михаиле… Она заставляла себя не думать о нем, но он мерещился ей всюду… Николь обещала, что попросит начальника училища отпустить его под тем предлогом, что только он один понимает в капризных моторах ее яхты. "Николь отпросит, она такая…"

… Не отпросила.

Когда они приехали в Марсель, а потом на яхту, их встретил сияющий Иван Павлович.

– А сынок-то мой убыл в первый учебный поход! – радостно сообщил он Марии. – В первое в своей жизни подводное плавание. А то он тут на яхте три дня болтался – отпуск ему дали за отличную учебу. Про вас спрашивал. Ох, я по себе знаю, какое это дело – первое плавание под водой: из головы и из сердца все вылетает, напрочь! Ни мамы не помнишь, ни папы, ни земли, ни неба! Как я рад за своего Миху, и передать вам не могу!

Мария согласно кивала, дескать, и я рада, а на душе у нее заскребли такие кошки, что хоть вой, хоть криком кричи! Как пьяная, спустилась она в каюту Николь. Ульяна тем временем осматривала яхту в сопровождении инженера-механика.

– Слушай, – Мария взяла Николь за плечо, – слушай! – Ее светло-карие дымчатые глаза потемнели и косили. – Слушай, а его нельзя достать оттуда?

– Ну ты сумасшедшая еще больше, чем я! – в восторге вскричала Николь. – Я тебя обожаю! Сейчас же поеду к начальнику училища – чем черт не шутит, когда Бог спит!

Николь стремглав выскочила из каюты, сбежала по трапу на пирс. Встречавший их на вокзале водитель дремал в авто в ожидании новых распоряжений. Она скомандовала коротко и четко: "В училище!"

Однако Николь вернулась ни с чем. Бог, видимо, не спал.

– Они ушли к берегам Марокко, это надолго. Ничего сделать нельзя. Если, конечно, ты не хочешь испортить ему жизнь.

– Прости меня, дуру, – чуть слышно сказала Мария. – Ладно, поплыли в Бизерту.

Через час яхта вышла в открытое море. По этому времени года день выдался удивительно тихим. На море стоял полный штиль. Шли на дизельных моторах. Недалеко от яхты проплыл к марсельской гавани огромный румынский сухогруз "Адреал".

– Адреал, какое странное имя, – сказала Мария, – захочешь, не забудешь.

Сухогруз прошел совсем близко, так, что волна от него достала до яхты «Николь» и резко ударила в борт.

– О-ля-ля! – вскрикнула Николь и ухватилась за Марию и за Улю, которые стояли рядом с нею на палубе, наслаждаясь морем, свежим воздухом, неярким осенним солнцем. Николь покрепче обняла своих спутниц за талии и вдруг сказала: – А мы, как три сестры. Если я сестра Мари, а Мари – сестра Ули, то, значит, и Уля – моя сестра, правильно?!

– Логично! – засмеялась Мария, уже отошедшая от своего полуобморочного состояния, взявшая себя в руки. – Да, три сестры! Теперь мы сила!

– Да! – подхватила Николь. – Мы – сила! – Глаза ее загорелись, ей очень нравилось быть старшей среди трех сестер. – Да-да-да, – продолжала Николь. – Помнишь, Мари, как ты играла в пьесе про трех сестер и про русских военных? Одна сестра была в синем платье, вторая в черном, а ты в белом.

– "Три сестры" – это пьеса Чехова, – сказала Мария.

– Может быть, – отвечала Николь, – я не запоминаю ваши русские фамилии, по-моему, они все у вас одинаковые.

– Еще чего! – вдруг вступила в разговор Уля, до этого стеснявшаяся Николь. – Это так кажется. Например, нам ведь кажется, что все китайцы на одно лицо, а китайцам – что все европейцы.

– Как ты была прекрасна в белом! – поворачиваясь к Марии, восторженно произнесла Николь. – О, как ты была свежа и прекрасна! И он, русский адмирал, был прекрасен, – вспомнила Николь адмирала дядю Пашу, распятого на сцене между чеховскими сестрами Машей и Ириной – между его женой Дарьей в черном платье и Марией – в белом.

Мария тоже вспомнила дядю Пашу, но не остро, а как-то так, фоном, хотя и подумала: "Наверное, я люблю его до сих пор. Наверное. Несмотря ни на что…" Она имела в виду, конечно же, юного Михаила, который стал для нее наваждением…