РДКНД. Большое 'О'

Проломив перегородку, Левиафан не остановился ни на секунду. Он лишь переставил шаг — и понёсся дальше, как будто стены были не стенами, а занавесками.

Ещё одна. На этот раз Данил успел почувствовать, как кирпичная плоскость приближается — ровная, холодная, уверенная, — и тут же исчезает: удар, треск, провал. Кирпичи посыпались сверху, как град, ударили по затылку, по локтям. Данил ещё сильнее прижал ладонь к голове Ани, стараясь спрятать её в изгибе своей руки.

Ещё одна стена — уже тоньше, с проводами, тянущимися вдоль кладки. Они лопнули и хлестнули по воздуху. Что-то коротнуло где-то рядом, вспыхнуло синеватым, и в пыли на секунду проступили искры, как маленькие злые звёзды.

Ещё одна. И ещё.

С каждым проломом звук менялся: то глухой удар, то сухой хруст, то визг металла о камень. Левиафан будто набирал ярость от каждого препятствия — и становился только быстрее.

Снова удар. И снова треск.

Данилу казалось, что Левиафан раздавит его. Но боли не было — только давление, вырывающее воздух из груди, только рваные толчки, от которых внутри всё смешивалось. Он держался за одно: не дать Ане удариться. Прикрывал её затылок и тянул к себе, насколько позволяла чужая железная хватка.

Удар.

Данила ослепил свет. Яркий — даже сквозь окуляры маски, будто лезвием резанул по глазам.

Обрушилась тьма.

Данил резко открыл глаза и подскочил. Что-то опутывало его. Он жадно хватал ртом воздух — голова кружилась, свет резал глаза, тошнота подкатила к горлу.

Он дёрнулся, пытаясь выпутаться, но только запутался сильнее. Развернулся — и с грохотом рухнул на пол.

Сердце неистово стучало. На плечах ещё жила память о железной хватке Левиафана, будто пальцы всё ещё сжимали кости.

Его вырвало.

Он закашлялся и, стоя на четвереньках, сплёвывал в отвратительную лужу. Горло жгло, глаза слезились. Нащупав кусок ткани, он кое-как вытер рот и лицо. Потом сел, опершись на что-то мягкое, судорожно набрал в лёгкие воздуха и только тогда рискнул поднять взгляд.

Данил замер.

Он сидел в обычной, уютной комнате. Светлые обои, аккуратная мебель без единой пылинки. Комнатные цветы. Картины на стенах — ровно, по уровню, будто их вешали линейкой. Сквозь стеклопакет било утреннее солнце. Из приоткрытой форточки тянуло городом: гул автомобилей, отрывки разговоров прохожих, далёкий смех — живой, настоящий.

Позади была кровать с помятым, пропитанным потом постельным бельём.

Он сидел, завернувшись в одеяло — тем самым, которым только что вытирался. Единственное, что ломало порядок, — лужа рвоты на полу.

Данил поднял ладонь к лицу, нащупывая пальцами маску. Её не оказалось. Под пальцами — обычная кожа, небритый подбородок, щетина. Он ошарашенно огляделся ещё раз, будто надеялся заметить трещину, неправильность, хоть один знак, что это всё ещё «там».

Потом резко вскочил и прильнул к окну.

Снизу шли люди — беззаботные, в нормальной одежде, с пакетами и кофе в руках, кто-то разговаривал по телефону, кто-то смеялся. По гладкой дороге катились красивые, блестящие машины. Никаких ловушек, Левиафна, застенок большого ‘О’, никаких разрывов времени — только утро, обычное утро, которое не должно было существовать.

— Проснулся? — позади раздался усталый женский голос, от которого у Данила холод прошёл по коже.

Он резко обернулся. Мир качнулся — голова закружилась, ноги подкосились.

— Мама?.. — прошептал он.

В дверях стояла женщина. Такая, какой он её запомнил, только старше. Те же глаза. Те же волосы. Даже привычная складка между бровями, будто она вот-вот скажет что-то строгое — и передумает.

Данил кинулся к ней, не успев подумать ни о чём. Обхватил и повис у неё на шее.

— Мама… — выдохнул он, не веря теплу под руками.

Запах. Ткань её одежды. Живое, настоящее тепло. Это была она.

— Что с тобой? Ты в порядке? — мама явно не ожидала такой реакции. Смутившись, она попыталась высвободиться из его объятий.

— Данил, что с тобой? — женщина заглянула ему в глаза.

Данил не знал, что ответить. Не знал, что сказать. Он просто молча смотрел — не понимая, верит ли тому, что видит. И только слушал её голос: тембр, интонации, усталую привычную заботу. И впитывал тепло, которое от неё шло.

— Опять подрался… — с сожалением вздохнула мама и аккуратно провела пальцами по его щеке.

От её прикосновения стрельнула боль, но Данил даже не шелохнулся. Он просто чувствовал — её руку, её тепло, будто боялся спугнуть.

Она шагнула назад и устало посмотрела на лужу рвоты, которую Данил оставил после себя на чистом ковролине.

— Оденься, пожалуйста, и умойся. Уже обед. Ты опять проспал почти весь день.

Данил проводил маму взглядом.

И снова загудела голова. Картинка в глазах поплыла, закружилась. Нахлынули обрывки — бой с Левиафаном, искры, тяжёлые шаги, как он заслонял Аню от надвигающейся смертельной хватки.

Но всё держалось туманом, будто чужое. Будто сон — слишком настоящий, слишком плотный, чтобы просто отпустить. Данил не понимал, где реальность: там — или здесь. Может, это сейчас сон, а он на самом деле лежит где-то бес сознания, пока остальные пытаются отбиться и спасти его. А может, наоборот, то был кошмарный сон.

Всё смешалось. В висках пульсировало. Тело знобило, как в лихорадке.

Данил медленно вышел из комнаты. На стенах висели фотографии. Детские снимки — он и Боря. Старые — где они всей семьёй ходят в поход, или едут на горнолыжный курорт. На более новых он видел уже только родителей и Бориса: подросшего, серьёзного. Иногда — только Борю. Его самого на этих снимках не было.

Данил машинально нашёл ванную. Будто всегда знал, где она. Хотя квартира явно не та, в которой он жил до того, как Мир Перевернулся. И всё же — чувство знакомости липло к каждой двери, к каждому углу, словно память подменили на другую, более удобную.

Подойдя к зеркалу, он замер.

Лицо было его — и не его. Свежий фингал под глазом, рассечённая скула. Он сжал кулаки и увидел разбитые костяшки. Действительно подрался. Но с кем?

С Левиафаном? Бред. Битва уже расплывалась, как сон, который пытаешься удержать на краю сознания — и теряешь, чем сильнее держишь. В памяти вспыхивали чужие силуэты, голоса, тени. Лиц — никаких.

Данил безошибочно нашёл свою зубную щётку. Потом залез в душ и сидел под водой минут десять, не двигаясь, словно надеялся, что струи смоют не грязь — а всё это.

Когда он вышел из ванной, сон про Большое ‘О’ почти выветрился. Осталась только странная пустота и тяжесть в груди — как после кошмара, который забыл, но тело помнит.

В комнате он нашёл спортивные штаны и футболку, натянул их, почувствовав удобство знакомой ткани. Потом заметил олимпийку — запачканную кровью. Надел сверху и машинально застегнул молнию до самого горла.

Войдя на кухню, Данил увидел маму за обеденным столом. Она сидела, отвернувшись к окну, и смотрела наружу с такой тоской, будто там шло чужое кино, в котором ей отведена самая скучная роль.

На свободном месте стояла тарелка куриного супа, поджаренные куски хлеба из булочной за углом и чашка кофе. В хрустальной вазочке лежали его любимые красные и зелёные шоколадные конфеты.

Данил накинулся на еду. Вкус радовал всё сразу — язык, желудок, память. Тёплый суп, хруст хлеба, крепкий кофе. Настоящее. Слишком настоящее.

Он даже не заметил, как мама отвернулась от окна и теперь смотрела на него — с сожалением и чем-то ещё, похожим на усталую обречённость.

— Хорошо, что отец тебя таким не видит, — нарушила она тишину. — Тебе повезло, что он на работе.

— Почему повезло? — спросил Данил, откусывая хлеб.

Мама поджала губы.

— Всыпал бы тебе, — вздохнула она. — Где тебя опять носило всю ночь?

Данил пожал плечами, пытаясь вспомнить вчерашнюю ночь. В голове вспыхнул образ Левиафана, искры и крики друзей. Он положил хлеб на тарелку. Есть вдруг расхотелось.

— Вот что с тобой не так? — мама неожиданно вспыхнула. — Почему ты… почему ты не можешь быть просто нормальным? В кого ты такой? Почему ты бросил вуз? Если не хочешь учиться — найди хотя бы нормальную работу! Ты целыми днями шляешься со своими друзьями. Чем вы там занимаетесь — я понять не могу.

Данил не знал, что ответить. Слова повисали в горле, как куски того же хлеба.

— Вот скажи мне, что я сделала не так? — продолжала мама, не сбавляя. — Что я тебе такого сделала, что ты так себя ведёшь?

Данил отстранился, растерянно глядя на неё. Он не понимал, почему обвиняют его — и почему это звучит так привычно, будто уже происходило сотню раз.

— Вот посмотри на своего брата, — мама ткнула подбородком в сторону коридора, словно Боря мог стоять там прямо сейчас. — Он нормально учится. Он ещё школу не окончил, а его уже приняли в ИТМО. Почему ты не такой?

Мамину тираду прервал звонок в дверь.

— Сиди, доедай. Я открою, — шепнула мама и вышла из кухни.

Данил водил ложкой по дну тарелки. Внутри всё оставалось пустым и тусклым. Он не понимал, что происходит — и что происходило с ним, с его жизнью. Мамин гнев выбил почву из-под ног. Неужели и правда он вёл себя так? Что вообще значат её слова?

После супа голова перестала гудеть, а тошнота окончательно отпустила. Стало чуть яснее — и от этого тревожнее.

Нужно было разобраться.

Щёлкнул замок. В коридоре забубнил чей-то голос. Мама коротко, сухо что-то ответила. Шаги — и она вернулась на кухню.

— Это к тебе, — устало сказала мама. В голосе звучало отчаяние. — Твой Саня.

Данил поднялся и вышел в коридор.

В дверях стоял крупный парень в оранжевом пуховике. Круглое лицо, короткая бородка, добродушная улыбка — такая, что ей веришь, даже если не хочешь.

— Даня, братуха! — воскликнул Саня, растянувшись в улыбке. — Ты чего не отвечаешь? Я тебе на трубу стучу, стучу. Давай, собирайся — и погнали. Дела. Опаздываем.

Образ Сани был знакомым. Данил поймал себя на том, что доверяет этому человеку — будто доверие лежит уже готовое, как ключ в кармане. И, не успев толком подумать, двинулся собираться.

Без ошибки нашёл свои белые кроссовки, натянул их. Уже у двери оглянулся.

Мама провожала его укоризненным взглядом, вновь поджав губы.

— Сегодня у твоего брата последний звонок, — сказала она тихо, почти умоляюще. — Приди хотя бы на него, пожалуйста, хотя бы раз поучаствуй в нашей жизни.

— Да, тёть Галь, конечно придёт, — тут же ответил Саня. — Мы все подскочим. А теперь погнали.

Данил сглотнул.

— Пока, мам, — выдавил он. — Люблю.

Мама на секунду замерла, будто не ожидала этих слов.

— И я тебя люблю, — сказала она.

И впервые за весь этот странный день улыбнулась ему по-настоящему тепло.

Данил спускался по лестнице вслед за Саней. Они вышли из парадной. Данил всё ещё не понимал, что от него хотят и куда они едут, но решил довериться — просто идти за другом, как за единственной ниткой в этом странном дне.

— Что-то тётя Галя сегодня не в расположении, — сетовал Саня. — Поругались, что ли?

— Ага… типа того, — ответил Данил.

— Ну с мамой надо аккуратнее. Ты чё.

Саня шагал уверенно, будто у него в голове уже расписан весь маршрут. На улице сияло солнце, люди гуляли, смеялись, болтали. Среди них Саня выделялся своим оранжевым пуховиком — не по погоде, нарочно ярким, как сигнальный жилет.

Он без раздумий пересёк двор и остановился у красной, заниженной, будто прижатой к асфальту машины. На заднем стекле белела наклейка: «One life… One Priora».

— Даньчик, давай, заводи свою ласточку и потопили отсюда. Ещё надо… О! Зацени, кто там! — Саня замер у задней двери и прищурился, вглядываясь сквозь стекло.

Из машины доносился пронзительный храп — такой, что казалось, от него дребезжат окна.

Данил нащупал в кармане олимпийки знакомые ключи. Подошёл к машине, словно знал её всю жизнь, и открыл дверь.

В нос ударил густой запах: пот, дешёвый парфюм, сигареты и что-то жирное, кислое — будто позавчерашняя шаверам. На заднем сиденье кто-то крепко спал.

Данил дотянулся до ручки задней двери и распахнул её. Потом, будто по привычке, обошёл машину и открыл остальные — одну за другой, проветривая салон. И только потом присмотрелся к спящему.

Парень в черных широких джинсах и белой толстовке с капюшоном лежал развалившись на сиденье. Толстовка была заляпана чем-то жирным. Лицо распухшее со сна, рот приоткрыт — и храп такой, будто у него внутри мотор.

— А чё, вы с Домкратом вчера где-то куражили, что ли? — Саня по-детски обиделся и укоризненно посмотрел на Данила. — А меня чё не позвали?

Он наклонился к спящему и попытался растолкать.

— Братиш, давай вставай.

Домкрат что-то пробормотал, перевернулся на другой бок — и снова захрапел, как ни в чём не бывало.

Саня раздражённо выдохнул, захлопнул дверь и завалился на переднее сиденье. Данил сел за руль. И снова — знакомое чувство: всё делалось само, руками, которые будто помнили.

Он вставил ключ в зажигание и повернул. Мотор загудел, затем взревел, как зверь в железной клетке. Машина чуть дёрнулась, выдыхая из трубы грубый, хриплый рык.

На торпеде что-то завибрировало и зажужжало. Данил посмотрел — телефон с разбитым дисплеем, входящий звонок. Он машинально взял трубку и включил громкую связь.

— Да, — сказал он.

— Ну вы где? — раздался знакомый женский голос.

— Во дворе, — ответил Данил, сам не понимая, как это звучит так уверенно.

— В каком ещё дворе? Я вас уже часа два жду. Давайте быстрее!

— Ань, не суетись. Будем через пятнадцать минут, — перебил Саня.

В ответ — короткие гудки. Аня бросила трубку.

И сразу же в голове Данила мелькнул другой образ Ани — та, настоящая, дрожащая, с выпавшим пистолетом. Мгновение, когда он закрыл её собой перед тем, как их накрыла железная хватка Левиафана.

— Надо пассажира заглушить, — Саня попытался перекричать храп с заднего сиденья и что-то быстро потыкал в магнитолу.

Из багажника ударил низкий звук сабвуфера. Задрожали стёкла, заскрипел пластик, и весь салон заполнился вибрацией — будто машина сама стала большой, гудящей колонкой.

Они ехали по оживлённому городу, будто застряв в бесконечных пробках. Остальные участники движения старались не приближаться к Данилу ближе чем на два корпуса — красная «Приора» и сабвуфер делали своё дело.

Саня напевал что-то под нос. Данил внимательно следил за дорогой. Домкрат беспечно спал под рваные ритмы — казалось, ни громкая музыка, ни резкие торможения его вообще не касаются.

— Так это… где вчера тусовались? — заговорил Саня.

— Нигде, — напрягая память, ответил Данил.

— Ага, конечно. А он тогда просто поспать пришёл у тебя в тачке.

— Я правда не знаю. Не помню, — Данил почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— Значит, хорошо оттянулись. Ну ладно. Я запомню, — с неприкрытой обидой сказал Саня. — Я вас всегда зову, если есть какой-то движ.

— Да хватит уже, — сорвался Данил. — Я за рулём. Не отвлекай!

Он и понимал, и не понимал, куда едет. Это пугало больше всего. Он не помнил эти места — и всё же точно знал, где будет следующий поворот. Пытался представить маршрут заранее — и каждый раз упирался в глухую стену, словно кто-то заклеил кусок его головы. Но подъезжал к развилке — и руки сами поворачивали вправо или влево, без ошибки.

— А тебе сегодня ничего странного не снилось? — вдруг спросил Данил.

— Неа. А чё? — Саня подозрительно прищурился, потом на секунду задумался. — Хотя… хотя было что-то. О, вспомнил!

Данил напрягся.

— Короче, значит, сняли мы с тобой сауну. Заваливаемся такие с бухлом… — Саня оживился, будто нашёл клад. — А там, короче, тёлки, и мы такие сидим, отдыхаем… а потом раз — и нагрянула мус…

Он не успел договорить.

Они выехали на длинную набережную. Через дорогу тянулись корпуса университетов. У гранитного ограждения, опершись спиной, стояла Аня — руки скрещены, лицо напряжённое.

Вокруг неё полукольцом держались несколько парней спортивного телосложения.

Данил резко нажал на тормоз. Машину повело, истошный скрип резанул воздух — парни вокруг Ани обернулись.

Как только «Приора» встала, Данил машинально дёрнул ручник. Они с Саней выскочили наружу почти одновременно.

— Уважаемые, здравствуйте, — Саня надул грудь и двинулся к компании, окружавшей Аню.

Данил сжал в кулаке ключи, лежавшие в кармане олимпийки, чтобы придать удару вес, и пошёл вровень с Саней.

— Девушка не хочет с вами общаться.

— Э! — один из парней, с окладистой бородой, сделал шаг навстречу и кивнул на оранжевый пуховик Сани. — Катись отсюда, апельсин.

— А ты чего такой грубый? Я с тобой прилично разговариваю, — вспыхнул Саня. — Твой любимый баран утром убежал?

Данил понял: это был удар гонга.

Спортсмены налетели лавиной. Данил даже не успел вытащить руки из карманов — его сбили с ног и впечатали в гранит. Кто-то навалился сверху, и по голове посыпались удары. Данил пытался закрыться локтями, но получалось плохо: кулаки находили щели. Кто-то пнул в бок. Раздался хруст — сухой, чужой, и от него в глазах на мгновение потемнело.

Саня тоже не устоял. На него разом налетело четверо, повалили, прижали. Он ревел, пытаясь скинуть с себя нападавших, но их было слишком много.

Аня тем временем достала из сумочки одноразовый вэйп и затянулась. Стояла чуть в стороне и безучастно смотрела на драку — всем видом показывая, что подобное для неё не больше, чем рутина.

Раздался выстрел.

Напавшие вздрогнули и отпрянули от своих жертв. Данил повернул голову на звук — и увидел Домкрата возле машины. Высокий, худой, в белом капюшоне. Длинные сальные патлы закрывали лицо, будто маска. Он размахивал ПМ-ом — и Данил вдруг вспомнил про «тайник» под водительским сиденьем. Оружие оттуда. Не настоящее — пугач, холостыми, но в этот момент разницы не было.

Обидчики решили не связываться. Гордо, но торопливо, они покинули набережную, не оглядываясь.

— Поехали уже. Сейчас копы набегут, — сказала Аня и выбросила тейп в реку.

Кряхтя и охая, Данил попытался подняться. Всё тело болело. В боку жгло так, словно туда вогнали раскалённый прут. Тошнота снова подступила к горлу.

Аня подошла и помогла ему подняться — аккуратно, так, чтобы он не испачкал её красивую дорогую одежду кровью. Данил это заметил — и почему-то даже не разозлился. Они медленно поковыляли к машине.

Домкрат сел за руль. Саня, прихрамывая, добрёл до пассажирского кресла рядом с водителем и рухнул, тяжело дыша.

Аня и Данил устроились сзади. Девушка достала две пачки влажных салфеток. Одну бросила Сане, вторую раскрыла и начала протирать Данилу ссадины и кровь — уверенно, почти деловито.

— Вы хотя бы раз можете приехать вовремя? И не привезти с собой проблемы? Это так сложно? — негодовала Аня, вытирая кровь с небритого подбородка Данила.

Домкрат, на удивление, вёл машину легко и плавно, что-то напевая себе под нос, будто вокруг не трещали нервы и не ныло ребро.

— Вот у этих парней всегда всё схвачено, — не унимался Саня. — Всегда на спорте, всегда кучей ходят, а не кидают кентов, как некоторые… типа вчера.

— А что вчера? — полюбопытствовала Аня.

— Не знаю. Эти двое где-то загуляли и меня не позвали, — Саня повернулся к Домкрату. — Эй, шофёр, где вы вчера шлялись?

Домкрат в ответ только кивал в такт музыке.

— Куда едем-то? Ты говорила, важно, — Аня опустила стекло и, не глядя, выбросила грязные салфетки наружу.

— Ну… это… по делу, — Саня повторил за ней и тоже швырнул платки в окно.

Телефон снова зазвонил. Данил взял трубку, но на этот раз посмотрел на экран: номер — неизвестный.

— Да, — сказал он.

В ответ — гул помех, треск, будто кто-то пытался докричаться через железо и шум.

— Данил… этого всего нет… Это… — голос то появлялся, то проваливался. — …не правда… Немая Зона… только страшнее. Намного страшнее…

— Что? — Данил наклонился к телефону, будто так можно было вытащить слова из шума.

— Найди брата… Найди брата… — повторял знакомый голос, срываясь, как заезженная пластинка.

Связь оборвалась.

— Кто это? — спросила Аня.

Данил смотрел на потухший экран, не понимая, откуда внутри уже лежит ответ.

— Двадцать Четвёртый. Степан, — произнёс он. И сам вздрогнул от этих слов. От имени. От уверенности, которой у него не должно было быть. — Мне надо к брату.

Все, кроме Домкрата, вопросительно уставились на него.

— Последний звонок. — Настаивал он, пытаясь придумать зачем ему надо к нему. — Хочу его увидеть.

Перед глазами вспыхнул Боря — не с фотографий, не из смазанной памяти, а тот самый момент: санитарный конвой, чужие руки, чужие голоса, и Бориса увозят, как вещь.

— Даньчик, ну это… ну мы же договаривались, — начал Саня, будто пытаясь поймать уходящую нить.

— Тогда без меня, — отрезал Данил. — Хочу увидеть Бориса.

Аня прикусила нижнюю губу, не сводя с него взгляда. В её лице что-то резко сдвинулось: исчезла надменность, исчезла холодная брезгливость к чужой крови. Осталась тревога — и узнавание, как будто она нащупала в воздухе знакомую беду. Точно такое же лицо Данил видел перед тем, как их накрыла железная хватка Левиафана. Машина выехала на мост, и город под ними вдруг стал слишком открытым, слишком широким.

— Данил?.. — произнесла Аня так, словно вспомнила не имя, а всё сразу, и огляделась вокруг — быстро, рывками, будто искала подтверждение.

— Домкрат, ты чё?! — выкрикнул Саня и рванулся к рулю.

Машину резко повело. Домкрат только громче расхохотался и вдавил газ. Они понеслись к железному ограждению, и Сабвуфер грохотал так, словно отсчитывал последние секунды. Саня вцепился, пытаясь вырвать управление, локтями, плечом, всем телом, но Домкрат держал руль мёртво, наслаждаясь этим, как игрой.

Когда Саня всё же дёрнул его на себя, раздался металлический скрежет, что-то ударило снизу, и пол будто ушёл из-под ног: мост дернулся, ограждение приблизилось, мир накренился. Аня завизжала. Данил закричал. Домкрат безумно хохотал.

— Серёга, твою ма…

Аня открыла глаза. Над ней мерцала лампа. Знакомые зелёные стены коридоров Большого ‘О’ обступили со всех сторон. Голова кружилась, в памяти ещё дёргалась картинка моста и падения, но она рассыпалась, стоило попытаться ухватиться за неё.

Девушка схватилась за голову и огляделась. Рядом сидела Лиза. Айзек и Лаваль склонились над Данилом: он лежал на спине и они пытались привести его в чувство. В стене напротив зияла огромная пробоина, и из неё лился ослепительный белый свет — такой плотный, что казалось, он давит.

— Очнулась? — спросила Лиза и мягко погладила Аню по плечу.

— Д-да… — Аня произнесла слово, будто пробуя его на вкус. — Что произошло?

— Левиафан протащил вас через пол комплекса и вы влетели сюда, — Лиза кивнула на пробоину.

— Что там? — Аня посмотрела в белизну и попыталась вспомнить последние секунды, но в голове не находилось ничего, кроме пустоты.

Лиза пожала плечами.

— Мы не рискнули туда идти… Блок «П», про него ходили странные слухи. — Она сказала это так, словно оправдывалась. — Но вас вытащила кукла Лаваля.

— Серёжа? — удивилась Аня.

— Ага. Он остановил нас и сказал, что сам разберётся. Потом вытащил вас — и снова туда ушёл.

Данил закашлялся сквозь маску и попытался приподняться, но сил не хватило — он рухнул обратно, зажав бок, будто там всё горело.

В очертаниях пробоины проявился тёмный силуэт на фоне белого света. Серёжа тяжело переставлял ноги, волоча за собой что-то огромное. Ещё шаг — и он вышел в коридор, держа Левиафана за ноги. Металл скребнул по полу, глухо, противно, как по зубам.

— А этого ты зачем вытащил, Серёженька?! — закудахтал Лаваль, хромая и потирая ногу, и сразу потянулся к нему, как к собственному инструменту. — Он же снова всех разнесёт!

Айзек, присев рядом, внимательно осматривал неподвижную тушу исполина, будто в ней ещё оставалась загадка, которую можно разобрать отвёрткой.

— Давайте покончим с ним раз и навсегда, — сквозь зубы сказала Лиза и перехватила ружьё, приближаясь к Левиафану.

— Лиза… — начал Айзек, но его перебил крик Данила.

— Стойте!

Проводник, держась за ребра, с трудом поднялся и на коленях подался к голове Левиафана, закованной в шлем.

— Айзек, помоги снять! — давясь болью, Данил вцепился в края шлема.

Айзек метнулся к сумке, вытащил инструмент и стал помогать, поддевая крепления. Лиза нависала над ними, не сводя мушки с противника.

Раздался щелчок — шлем дёрнулся и отпустил. Данил потянул, и тот легко сошёл с головы, будто держался на честном слове.

Ружьё Лизы медленно опустилось. Она отпрянула и отбросила его так, словно держала змею. Ладонь прижалась ко рту, дыхание сбилось.

Аня подползла ближе и заглянула в лицо их страшного врага.

— Саня… — выдохнула она, и в памяти вспыхнул добряк в оранжевом пуховике.