Золотой

Глава 1. Золотой

Свет прожигал щёки. Чуб колосился на степном ветру. Земля под гузном сухая, твёрдая. Овраг укрывал отряд молодцов. Атаман лежал и грыз траву, в руке перебирал пищаль. Дюжина других казаков сбились в кучу, шептались между собой, один выдавил смешок и потряс плечами. Атаман повернулся к ним, сгрёб руками камни и бросил в них. Тот замер и пригнул лысину.

Небо висело низкое, сизое, как оловянная ложка. Ветер гнал по балке сухой ковыль — прошлогодний, ломкий, шуршал о голенища. Земля отходила от зимы: сверху корка, внизу хлябь. В ложбинах ещё лежал снег — серый, зернистый, изъеденный туманами. Пахло мокрой глиной, конским навозом и горькой полынью, что уже пробивалась у корней. Где-то далеко граяли грачи — драли глотки над пашнями. Солнце не грело — только било в глаза, застревало в облаках, как щепка в ручье. Влага поднималась от земли и оседала на оружии ржавой испариной.

Атаман лежал на брюхе, опершись на локти. Пищаль положил перед собой — стволом на камень, чтобы не набилась земля. Голова бритая, только чуб — русый, с рыжиной, мокрый от пота, прилип к виску. Лицо молодое, но кожа уже дублёная — ветер и солнце съели юношескую гладкость. Под левым глазом — шрам, не боевой, может, детский. Усы короткие, светлые, почти незаметные. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь.

Одет в кафтан лазоревый, затёртый до белизны на плечах и локтях, подпоясан кушаком. На кушаке — пороховница, нож в ножнах. Порты широкие, суконные, в сапоги заправлены. Сапоги яловые, стоптанные, правый у щиколотки перетянут ремешком — подошва отстаёт. Шапка лежала рядом — высокая, баранья, свалявшаяся от дождей.

Пальцы у атамана тёрли сухую травинку, потом потянулись за новой, сорвал, сунул в зубы. Желваки играли.

Мужик с серыми, длинными усами подполз к атаману, потянул к нему шею и что-то говорил. Усы мокрые, из-под шапки выбилась прядь — седая. Глаза слезились от ветра. Дышал тяжело, с присвистом.

Атаман кивнул на меня. Старик улыбнулся и пополз ко мне. Мои глаза подкатились, а веки задрожали.

Старик пополз боком, по-рачьи, перебирая локтями и коленями. Сабля волочилась сбоку, чиркала ножнами по камням. По пути задел шапкой сухой куст — шапка съехала на глаза, он поправил, не останавливаясь.

Подкрался к моему уху, вонь изо рта — тухлое мясо.

— Золотой, иди улус осмотри, — захрипел тот.

— Чего это я-то?

— Атаман сказал.

— Пусть Сизый идёт, — я кивнул на парня, который лежал поодаль и чистил саблю.

Сизый водил тряпицей вдоль лезвия — медленно, от пяты к острию. Палец прижимал ткань к стали, на изгибе останавливался, тёр. Потом подышал на клинок и снова прошёлся тряпицей. Глаза прищурены, губа закушена.

— Тебя Характерник зашептал, — продолжил старый казак. Я отодвинулся.

— Он всем сабли заговорил...

Старик скривил лицо, выдохнул.

— На тебя жаворонок насрал. Удачу пометил. Чеши давай, кости отлежишь, ещё молодой.

Я задрал кучерявый чуб и постукал пальцем по серьге.

— Я у мамки один сын, второго такого где взять? Ты родишь?

— Всё шуруй, — цокнул старый.

Атаман глядел на меня, улыбнулся и показал кулак.

«Птица насрала — к удаче. Лишь бы не обосраться самому».

Я глянул на плечо. По серому кафтану белая клякса — жидкая, с крупинкой.Стёр пальцем — размазалось. Вытер о траву.

Два пистолета за пояс сунул — один за кушак спереди, рукоять в рёбра упёрлась, другой за спину, наискось. Проверил — не выпадут. Саблю перекинул через плечо, ремень поперёк груди. Плашмя легла на спину, рукоять у левого уха. Пополз.

Овраг уходил вправо, к балке. Я взял левее — туда, где склон выходил положе и рос прошлогодний бурьян. Трава сухая, жёсткая, но высокая — по грудь. В ней и схоронился. Полз локтями, толкался носками. Земля холодила живот. Пистолеты давили, но терпел.

Выполз на взгорок. За ним — осыпь, камни, куст татарника. За ним и залёг.

Внизу улус.

Кибитки стояли полумесяцем — десятка два, может, три. Войлок серый, бурый, кое-где в заплатках. Дым от костров поднимался тонкими столбами, тут же ложился по земле — тянуло кизяком и варёной бараниной. Меж кибиток бродили овцы — мелкие, курдючные, тыкались мордами в сухую землю. Кони на привязи у крайней кибитки — низкорослые, мохнатые. Седла с них сняты, лежали рядом, потники сохли на ветру.

Мужиков мало. Двое сидели у костра, перебирали сбрую. Один точил нож о камень — мерно, неспешно, будто песню вёл. Ещё один спал у телеги, накрывшись овчиной. Бабы носили воду от ручья — чёрные, согнутые, в долгих платьях. Одна остановилась, поглядела в степь.

Ребятия бегала меж колёс — босые, сопливые. Один кинул палку, другой поймал.

«Собаки не видно. Хорошо. Собака — первый враг».

Справа, за крайней кибиткой, — загон для скота, плетень из тальника. Там же телеги сгружены. Левее — шатёр побольше, над ним бунчук с конским хвостом. Мурза. Там же караульный сидел на кошме, скрестив ноги, копьё поперёк колен.

Большая кибитка за его спиной.

«В кибитке мурзы — серебро. Или баба. Или серебро и баба. Серебро лучше — бабу делить, серебро нет».

Назад полз быстрее. Локти горели, кафтан набряк землёй. Бурьян провожал сухим шорохом — громче, чем хотелось бы. Пистолет спереди съехал, давил в пах, но не поправил — терпел. Склон пошёл вниз, я скатился боком в овраг, поднял пыль. Отплевался.

В низине пахло сыростью. Усы отсырели. Я пригнулся и побежал вдоль русла, перепрыгивая через прошлогодний навоз и конские кости. Где-то сзади, в улусе, скрипнула телега — и стихла.

Казаков увидел по шапкам. Атаман лежал там же, где оставил, только теперь не грыз траву, а крутил в пальцах свинцовую пулю — катал туда-сюда, как чётки. Старик сидел рядом и ковырял ножом под ногтями. Остальные молчали. Сизый спал, положив голову на ножны.

Я упал на колени, отдышался. Атаман поднял глаза.

— Ну?

Голос у него тихий, без хрипа.

— Два десятка кибиток, может, три. Мужиков снаружи мало. Двое у костра, один спит, караульный у шатра мурзы — не дремлет. Кони у крайней, сёдла сняты. Собаки нет.

Атаман слушал, пуля замерла в пальцах.

— Мурза где?

— Шатёр с бунчуком. Правее загона. Караульный с копьём, глядит в степь. Обходить надо от ручья, там бабы воду носят, тропа натоптана.

— Дозорные по кругу?

— Не видел.

Атаман сунул пулю за щеку, перекатил языком.

— Баб много?

— Троих видел. Может, больше по кибиткам. Ребятия бегает. Овцы.

Старик перестал ковырять ноготь, сплюнул.

— Овцы — это добро. Баранины наварим.

Атаман не ответил. Смотрел на меня.

— Караульный один?

— Один.

— Свалишь?

Я потрогал серьгу. Холодная.

«Свалю. Жаворонок пометил — надо оправдать. Птица зря не гадит».

— Свалю.

— Тогда к утру, — атаман перекатил пулю за другую щеку и улыбнулся. — Отдыхай, Золотой. Птица тебя пометила, тебе и начинать.

Собаки мерзко залаяли в стороне от улуса, затем завыли. Все напряглись. Моё дыхание сбилось, а по ногам пробежала дрожь. Атаман осмотрел молодцов.

— Откуда собаки? — зашептал старый. — Мы их вчера потравили. Спать должны.

— Это не собаки, — атаман посмотрел в сторону. За бугром виднелась спина в чёрном кафтане. — Характерник с ними что-то сделал. Не трава это была сонная.

— Что сделал-то? — спросил я.

— Кто его знает, лучше не лезть.

Солнце зашло за горизонт. Глаза сомкнулись под ветра лай.

Чей-то локоть въехал мне под ребро. Сухой, острый, как колено палки.

— Золотой. Скоро рассвет. Пора.

Я разлепил глаза. Небо над оврагом посерело, звёзды выцвели, осталась одна — самая упрямая, над самым бугром. Роса осела на кафтане, на усах, на железе пистолей. Я провёл ладонью по лицу — мокрое.

Старик сидел на корточках, дышал в кулак, грел пальцы. Глаза красные, слезятся.

— Вставай, мамкин сын. Караульный дремлет, самое время.

Я сел. Спина ныла, в боку кололо — отлежал на пистолете. Сабля съехала с плеча, ремень врезался в шею. Поправил.

Атаман уже стоял у края оврага, смотрел в сторону улуса. Остальные казаки ворочались, крестились, подтягивали пояса. Один зевнул в кулак, перекрестил рот. Другой сплюнул под ноги и растёр сапогом.

Туман лежал по низине — белый, густой, как овечье молоко.

Я поднялся, перекинул саблю со спины на пояс — теперь под руку. Пистолеты проверил: полки сухие, фитили тлели слабым красным. За кушак заткнул нож — на всякий, для ближнего.

Старик усмехнулся, кивнул на бугор.

Я стянул башмаки. Развязал ремешки на щиколотках, взялся за задники, потянул. Левый сошёл туго — намок за ночь, кожа заскорузла. Правый сполз легче. Сунул их под куст, рядом с шапкой. Земля ледяная, пальцы сразу свело, но шаг становился мягким, как у зверя.

Остальные делали то же. Старик скинул сапоги одним движением. Сизый разувался сидя, путался в обмотках, тихо матерился. Ещё один, молодой, с рябым лицом, поставил сапоги голенищами вверх.

Атаман махнул пятерым. Те вышли из оврага первыми. В руках — пищали да самопалы. Один держал ствол на плече, другой нёс поперёк груди, третий на ходу подсыпал порох на полку — мимо. Фитили тлели, дымок вился над каждым — в тумане не видать. Пошли быстро, пригнувшись, и скрылись за бугром. Туда, где стояли телеги.

Туман держался у земли — по грудь. Ноги утопали в белом, будто по воде ступал. Я двигался по памяти: сперва вдоль ручья, где берег натоптан бабами, потом правее, к татарнику, потом вниз по осыпи. Камни под босыми пальцами — холодные, острые.

Караульный сидел на кошме. Голова опущена, копьё поперёк колен, пальцы расслаблены. Кострище перед ним прогорело — только угли дышали красным. Рядом миска, пустая. Пахло бараньим жиром и золой.

Я зашёл со спины. Долго, через куст тальника. Ветки разводил руками, не ломая.

Достал нож, облизнул лезвие. Собаки лежали сбоку, три в куче. Смотрели на меня. Я замер. Одна облизнулась, другая погрызла ногу, все наблюдали за мной. Волосы встали дыбом. Отец смотрел на меня так, когда шкодил. Зрачки у них одинаковы. Караульный храпнул, повёл плечом. Я сглотнул и подошёл ещё ближе, стараясь не глазеть на чумных псов. Схватил за рот спящего, тот замычал. Воткнул в шею нож до упора, тот задёргался. Резанул через всю шею, он упал, захлёбывался. Брыкался как конь, пока не стих.

«Нож скользкий. Надо вытереть. О штаны нельзя — мамка шила».

Я прислушался, наконец отпустил. Выронил нож, пальцы скользили от крови. Тряпьё своё замазал. Встал на ноги, осмотрелся. Своих не видно. Убрал нож, медленно вынул саблю, намотал на руку ремень.

Поднял оружие вверх. Из тьмы вышли пятеро босых и атаман. Он кивнул в сторону кибитки мурзы. Мы шли между юрт.

— Ай! — молодец у костра поднял грязную пятку, в ней торчала кость.

«Нечай, босой чёрт. Всю жизнь пятки бережёт, а тут на кость напоролся. Степь тебя не простит».

Суета.

Из ближайшей юрты выскочил мужик. Босой, в исподней рубахе до колен, ворот рваный. Плечи широкие, голова бритая, только на макушке клок — седой, свалявшийся. Штаны не завязаны, придерживал одной рукой. В другой — лук, уже с наложенной стрелой. Глаза сонные, красные, рот раскрыл. Нож воткнулся ему в горло. Тело грохнулось. Атаман подошёл и вынул его из шеи.

Голоса в стороне. Позади выбежали другие, с луками. Тетива затрещала.

Из темноты, от загона, ударили пищали. Грохот, вспышки — пять стволов разом. Дым пополз по земле. Крики. Ногайцы с луками попадали, покатились.

Сизый уже бежал к костру, размахивал саблей. Старик заходил слева, пригнувшись, нож наготове. Атаман махнул рукой — вперёд, на кибитку мурзы.

Мы за ними. Ногайцы вываливались из юрт. Передо мной вылез мужик с копьём, я махнул саблей. Его голова скосилась набок, кровь забилась из дыры. Недорубил. Сталь завязла, заискрилась. Ногаец схватил саблю и размахнулся, я ударил по руке — сабля упала. Он схватился за руку и заорал. Упал на колени. Я замахнулся, решился добить.

Позади крики. Обернулся — трое мужиков бросились с чем попало на меня. Своих не видать, уже у кибитки мурзы.

Пёс выскочил из ниоткуда и с медвежьим рыком впился в горло ногайцу. Двое застыли. Собака рвала его на части. Мышцы твари выпучились, челюсть с лёгкостью рвала плоть. На очарованных бедолаг прыгнула другая псина, крупнее. Снова залп орудий, но дальше.

— Золотой! — кричал Сизый, он зарубил мужика и махнул рукой.

Я побежал к нему.

Улус кипел. Бабы хватали детей и бежали в степь — простоволосые, босые, в одних рубахах. Одна волокла двоих за руки, третий бежал следом, ревел, спотыкался о ковыль. Другая упала, закрыла собой младенца, вжалась в землю. Третья бежала к ручью, прижимая к груди узел с тряпьём. Дети шныряли между кибитками, как зайцы, — кто в бурьян, кто под телегу, кто просто в поле, куда глаза глядят. Визг стоял такой, что уши закладывало.

Наши уже были у телег. Двое казаков переворачивали сундуки, вытряхивали рухлядь на землю — войлок, шкуры, медную посуду. Третий хватал барана за курдюк, тащил к телеге, баран упирался, блеял. Четвёртый сгрёб мальчишку лет десяти — тот кусался, плевался, казак замотал ему рот тряпкой и кинул на телегу. Девку молодую волокли за косу — она царапалась, выла, пока ей не связали руки.

Старик с перебитым плечом сидел у костра, морщился, но командовал:

— Живо, живо! Добро в телегу, баб на аркан, баранов не бросайте! Скоро рассветёт — уходить надо!

Атаман вышел из шатра мурзы. В одной руке сабля, в другой — бунчук с конским хвостом. Бросил бунчук в костёр. Конский волос вспыхнул, затрещал, повалил чёрный дым.

Добычу волокли наспех, хватали что под руку. Две телеги набили доверху — ногайские, на высоких колёсах, с плетёными бортами. Третью бросили: ось треснула, как грузить начали.

Сундуки кованые, медные уголки блестели — в них серебро: монеты ордынские, московские, пара персидских с дырочкой на шнурок. Там же бабьи мониста, серьги с камнями, браслеты — с покойниц снимали, не брезговали. Оружие собирали отдельно. Сабли кривые, ножны тиснёные, луки костяные с тетивой из бычьих жил. Колчаны полные стрел — оперение гусиное, древки лёгкие, ровные. Два копья с гранёными наконечниками, ещё тёплые от рук хозяев. Кольчуга одна, рваная на левом боку, но железо доброе — забрали.

Баранов гнали своим ходом, связали за рога одной верёвкой — голов пять, может, шесть. Овцы метались под ногами, их ловили, кидали на телеги. Две козы, молодая кобыла — низкорослая, мохнатая, с бельмом на левом глазу. Её Сизый под уздцы вывел, привязал к задку телеги.

Съестное хватали мешками: мука грубого помола, сушёная баранина, кожаные бурдюки с кумысом. Один бурдюк продырявили — кумыс тёк по грязному боку, казак ругался, зажимал дыру пальцем. Котёл медный, ещё горячий, с остатками варева на дне — его на телегу, поверх шкур. Миски деревянные, ложки, ножи с костяными рукоятями — всё в мешок.

Бабу молодую кинули поверх сундуков — связанную, рот забит кляпом. Глаза сухие, не моргала. Мальчишку лет семи бросили туда же — он ревел, пока ему не дали затрещину. Девку постарше тащил за косу молодой казак с рваным ухом — она упиралась, он цыкнул, перекинул через плечо и понёс.

Старый казак с перебитым плечом хромал позади, подгонял:

— Барахло не роняйте!

«Домовитые свою долю возьмут. Нам, голытьбе, — что останется. Мне бы серебра горсть да коня этого. Хотя коня тоже отберут — скажут, не по чину».

Атаман шёл последним. Оглянулся на улус. Там уже горело — занялась крайняя кибитка, огонь лизал войлок, трещал, сыпал искрами в серое небо. Дым поднимался столбом — увидит вся степь.

— Ходу, ходу, — бросил он и закинул саблю на плечо.

Телеги заскрипели, потянулись в овраг. Босые ноги казаков месили грязь. Впереди темнела балка.

Из балки вышли трое казаков. В поводу вели коней — дюжину, мохнатых, низкорослых, с раскосыми глазами. Ногайская порода: выносливые, злые, привычные к степи. Кони фыркали, прядали ушами, чуяли дым от горящего улуса.

Каждый брал своего. Сизый вскочил в седло с разбегу, перекинул ногу, поправил саблю. Старик кряхтел, но залез сам — здоровой рукой за луку, больную прижал к груди. Атаман сел молча, шапку надвинул, оглядел отряд.

Я подошёл к своему. Конь гнедой, подпалины на боках, грива жёсткая, в репьях. Храпел, косил глазом — чужой ещё, не обвыкся. Я взялся за холку, почувствовал тепло под ладонью. Конь дёрнул головой, но с места не сошёл. Тогда я поставил ногу в стремя — сыромятное, узкое, — и перекинул тело через круп. Конь переступил, принял вес. Я собрал повод, сжал бока коленями. Конь выдохнул и замер. Хороший. Поняли друг друга.

Характерник сидел на коленях, спиной. Степной орёл летел высоко над нами.

— Подкрепление из улусов будет. Часть награбленного оставить надо. Если жить хочешь, — сказал он.

«Смерть — она за всеми ходит. Но я молодой, быстрый. Пусть за стариками сначала».

— Ну нет уж, добра тут хватает, — усмехнулся атаман.

— Его слушать надо... — шепнул старый казак.

— С пустыми руками не пойду, мы улус давно этот пасём.

— Я сказал, — Характерник поднялся с колен и сел на коня.

Конь под ним был вороной, без отметин, сухой, с длинным крупом и волчьей шеей. Грива стрижена коротко, хвост подвязан ремешком. Сбруя тёмная, без блях, без блеска. Конь стоял недвижно, только ноздри раздувались — красные изнутри, как угли. Характерник тронул повод, и конь пошёл с места в шаг, не дожидаясь пяток. Поскакал вперёд, не оборачиваясь.

— Что делать будем? — спросил я.

— Что скажете? — поднял голос атаман, встал поперёд всех. — Кто за то, чтобы часть добра бросить — поднимите руку, или есть те, кто готов показать ногайцам, как кони в поле скачут?

— Ох уж эти скакуны, — я сплюнул. — Порубим.

«Степняки храбрые, пока стрела на тетиве. Как до сабель дошло — всё, нет их. Бабы с косами и те дольше стоят».

— Нельзя, чтобы побили нас, даже одного. Я против, — поднял руку Сизый.

— Характерник дело говорит, — старик поднял руку.

Атаман пересчитал пальцами каждого.

— Десять готовы идти в бой, семеро против, — потёр ус атаман. Улыбнулся. — Кто помрёт — сам виноват. Идём с добром дальше. Чуть что — десятка и я в бой, остальные волокут добро.

Глава 2. Характерник

Солнце стояло высоко, но не грело. Ветер пробирал до костей. Небо выцвело, как старый синяк, — ни облака, ни птицы. Только орёл кружил высоко, провожал нас с востока. Ковыль ещё не поднялся — лежал серый, прибитый ночными заморозками. В ложбинах блестела вода — талая, мутная, с ледяной коркой по краям. Пахло сырой землёй и конским потом.

Двигались рысью, не спешили — телеги не давали. Впереди атаман и трое передовых: глаза в степь, пищали поперёк седла. За ними — телеги: две набитые, третья порожняя, её бросили у балки. При телегах — старик с перевязанным плечом, Сизый с подпаленной бородой и двое молодых. Старик правил, остальные глядели по сторонам. Позади телег гнали баранов — связанных за рога, блеющих, спотыкающихся. Кобыла плёлась последней, мотала головой.

Я ехал в середине — там, где арьергард и где меньше пыли. За мной ещё трое: Нечай, уже обутый, правил коня коленями, тёр пятку о стремя. Двое других — молодые, из голытьбы, как и я, — перешёптывались, сплёвывали, смеялись негромко.

Я осмотрел всех по очереди. Атаман — прямо держится, шапка на самых бровях, повод в левой, правая на пищали. Характерник ехал отдельно, шагов на десять впереди, чёрный на вороном — как уголь в серой степи.

Перевёл взгляд на телеги. Сундуки тряслись, соболя лежали сверху, придавленные котлом. Баба наша пленная молчала — так и сидела на сундуке, связанная, глаза в землю. Мальчишка её спал, приткнувшись к ней боком.

«Добра много. Соболя — самое ценное. За шкурку — рубль. Домовитые себе заберут половину, а то и больше. Атаман треть возьмёт. Остальное — на всех. Мне что? Саблю бы мурзову. Она добрая, булатная, с серебром на ножнах. Не дадут — скажут, молодой ещё. Может, коня оставят? Конь гнедой, хорош. Нет, коней домовитые заберут, у них табун — им нужнее».

Я сплюнул сквозь зубы. Ветер подхватил слюну, унёс в ковыль.

«Ладно. Саблю не дадут — возьму серебра горсть. Отвезу мамке. Серьгу куплю новую, с камнем. А остальное пропью с Нечаем в первом же городке».

Сизый обернулся, поймал мой взгляд.

— Чего скалишься, Золотой? Долю считаешь?

— Считаю, — ответил я. — Выходит, что я уже богатый, только пока не знаю чем.

Сизый хмыкнул, отвернулся. Караван полз дальше, в сторону Дона, и пыль за нами вставала столбом — увидит вся степь, если захочет.

— Сизый, а ты что руку поднял? — поравнялся я с ним. — Ты саблей лучше атамана машешь.

— Не наглей, — фыркнул он.

Он глянул вперёд, где ехал Характерник — чёрный на вороном, на десять шагов впереди. Потрогал обгорелую бровь, поморщился. Подался ко мне ближе.

— Характерник сказал — помрёт кто-то. Ты глухой?

— Мало ли что он там сказал.

— Ты ку-ку? — Сизый постучал себя по голове кулаком. — Ты собак ногайских видел, как они своих порвали?

— Видел, — я нахмурил брови. Перед глазами всплыли эти пасти. Замотал головой.

«Сколько там было зубов?»

— Это он их так, — прошептал Сизый. — Он даже чёрту откуп давал, чтобы тот нас к улусу вывел. По ночам в степь ходил три дня с серебром, а потом сказал, что отведёт к ногайцам.

Телеги встали. Старик натянул вожжи, кони всхрапнули, замерли. Бараны сбились в кучу, блеяли, тыкались мордами друг в друга. Пленная баба подняла голову — впервые за дорогу. Глаза чёрные, пустые.

Атаман поднял руку. Тишина. Только ветер гудел в ушах да кобыла переступала копытами — цок, цок, цок.

Он тронул коня и поехал в сторону, в степь. Характерник — за ним, молча, как тень. Остановились на взгорке. Смотрели на восток.

Я привстал на стременах. Из-за оврага, где мы резали улус, поднималась пыль. Не облаком — стеной. Такую поднимают десятки копыт, когда идут намёт.

Ветер дунул с той стороны. Донёс запах: конский пот, кислое молоко, дым костров. И ещё что-то — сладковатое, тяжёлое.

Атаман и Характерник вернулись.

— Кто против был — уходят вперёд, с добром и телегами, — сказал атаман ровно. — Остальные — встречаем гостей.

Сизый выдохнул, перекрестился. Старик слез с телеги, здоровой рукой вытащил саблю. Нечай перестал тереть пятку, замер. Двое молодых переглянулись — глаза круглые, как у баранов.

— Сизый, — я тронул коня, поравнялся с ним. — Беги скорее давай, а то стрелу в гузно получишь.

— Сам беги, — огрызнулся он. — У тебя жаворонок на плече, тебе и бежать.

— Так я ж за то, чтобы порубить. А ты против был.

— Против, — он поправил обгорелую бровь, посмотрел на меня зло. — И что? Добро пусть домовитые везут, а я здесь нужнее. Кто вас прикроет, если не я?

— Ну гляди. Гузно береги.

— За своим следи.

Остальные отделились от отряда. Те, кто поднял руку против боя, погнали телеги вперёд по тракту — на запад, к Дону. Старик остался с нами, хоть и голосовал против. Телеги скрипели, удалялись. Пыль от них смешалась с пылью от ногайцев — две стены, одна уходит, другая идёт на нас.

Из оврага показались они.

Сперва — конские головы, потом всадники. Шли рысью, разворачивались в цепь. Десятка два, может, больше. В малахаях, в стёганых халатах. У половины — луки: кривые, тугие, с наложенными стрелами. У других — копья с гранёными наконечниками, блестели на скупом солнце. Сабли у каждого на поясе, у двоих — щиты, круглые, с железными бляхами. Кони под ними низкорослые, мохнатые, злые — ногайская порода, шли ровно, не сбиваясь.

Впереди — мурза. По бунчуку видать: конский хвост на древке, крашенный в красное. Сам в кольчуге, шлем островерхий, лицо смуглое, глаз не видать — только щель. Ехал шагом, не спешил. Знал — нам не уйти.

— Посмотри, какой важный, — усмехнулся Нечай. — Пузо больше, чем конь, а как хан разъезжает.

— Подстрелю его, увидите, — сказал я с придыханием.

В голове уже всё представил: как беру пищаль, как целюсь в это пузо, в кольчугу, в щель между пластинами. Как он дёргается, хватается за бок, как бунчук падает в пыль.

Сердце зудело.

— Слушай сюда, — атаман поднял голос. — У них луки, у нас — пищали. Значит, бьём так. Четверо с пищалями — вперёд, но не спешиваться. Даёте залп с коней по крайним, сбиваете им строй. Как пальнули — сразу в стороны, освобождаете дорогу. Мы с саблями идём в лоб, клином. Я — в острие. Сизый, Золотой, Нечай — со мной. Остальные — добивать сбитых и держать фланги. Коней не жалеть, рубить под них, топтать упавших. Кто из седла вылетел — тому конец. Мурзу не трогать, мурза мой. Всё.