Те, кого не дождались

Артём на позиции: быт, ожидание, попытка поймать связь

Земля мокрая. Это первое, что помнит тело, когда всё остальное перестаёт иметь значение.

Артём сидит спиной к брустверу, ноги вытянуты в грязь. Бронежилет врезается в плечи. Он уже не застёгивает его – только надевает поверх флиски, когда приходит смена. Сейчас смена, он должен отдыхать, но не может. Телефон держит в левой руке, правой прикрывает экран от дождя. На экране – две серые галочки. Отправлено. Не доставлено.

Он смотрит на них уже пятнадцать минут.

Вчера было три галочки. Он успел отправить: «У нас всё нормально. Ты как?» И потом ещё: «Целую Вику». Лена ответила смайликом и голосовым, но голосовое не загрузилось. Он так и не услышал, что она сказала.

Сейчас сети нет. Совсем.

Пахнет сырой землёй, железом и чем-то сладковатым – прошлогодней листвой, которую перемешало с грунтом. Запах здесь всегда один. Он уже не замечает его, только когда подносит руку к лицу, чувствует: пальцы пахнут машинным маслом и потом. Он не мылся три дня. Воды только питьевая, и та на исходе.

В окопе темно. Сверху, над бруствером, небо серое, без разрыва. Дождь идёт ровно, без порывов. Капли стекают по пластику каски, падают на ворот. Артём не надел капюшон – в каске неудобно, а каску снимать нельзя. Вчера прилетело в двухстах метрах. Осколки прошли выше.

– Техник, спи, – говорит Костя, его сосед по ячейке. Костя сидит в противоположном конце, обняв автомат. Он не спит уже вторые сутки, но держится. У него лицо узкое, грязное, глаза красные. – Сети всё равно не будет.

– Знаю.

– Тогда чего?

Артём не отвечает. Он ещё раз смотрит на экран: две серые галочки. Потом убирает телефон в нагрудный карман – под бронежилет, ближе к телу. Там теплее, и аккумулятор не садится так быстро. Лена всегда говорила: «Ты с телефоном как с ребёнком». Раньше он терял его, ронял, забывал заряжать. Теперь проверяет заряд каждые два часа.

Костя достаёт фляжку, пьёт маленькими глотками. Вода тёплая, почти горячая. Он протягивает Артёму. Тот мотает головой.

– Пей, – говорит Костя. – Горло пересохнет, будешь кашлять. Тут кашлять нельзя.

Артём берёт фляжку. Делает два глотка. Вода пахнет пластиком. Возвращает.

Снаружи тихо. Тишина здесь особая – не полная, а какая-то настороженная. Слышно, как где-то далеко, за лесом, ухает тяжёлая техника. Своя или чужая – не разобрать. Иногда ветер приносит звук, искажённый расстоянием, и тогда кажется, что это не техника, а дыхание земли. Артём уже научился не вслушиваться. Вслушиваться нельзя – сойдёшь с ума.

Он закрывает глаза. Веки тяжёлые. Тело просит сна, но в голове всё ещё работает что-то, что не даёт отключиться. Он прокручивает вчерашнее сообщение: «У нас всё нормально». Он писал это и знал, что это неправда. Нормально не было. Третьи сутки они сидят в этой ячейке, ждут смену, которая не приходит. Связь с ротой потеряна ещё вчера утром. Костя ходил на разведку к соседней позиции – там никого. Пусто. Ни своих, ни чужих.

– Если к вечеру никого не будет, пойдём на выход, – говорит Костя. Он говорит это уже в третий раз за день.

– Куда?

– К своим. Тут оставаться нельзя.

Артём не отвечает. Он знает, что Костя прав. Знает, но не может представить, как они пойдут. Нога болит. Не ранение – просто отсырела старая травма, колено распухло. Он не говорит об этом. Если скажет, Костя потащит. А тащить некого.

Он открывает глаза. Достаёт телефон. На экране надпись: «Нет сети». Он убирает обратно.

– Лене пишешь? – спрашивает Костя. Позывной он знает, но имя жены запомнил – так проще, когда речь о ком-то вне СВО.

– Ага.

– Она знает, где ты?

– Знает. Сказал, что в зоне проведения специальной военной операции. Подробностей не просила.

Костя кивает. Он сам не женат. Говорит, так проще. Артём раньше думал, что он шутит. Теперь не уверен.

Сверху, где-то над лесом, возникает звук. Другой. Не техника. Артём замирает. Костя тоже. Они смотрят друг на друга, и этого достаточно. Звук нарастает – это не дрон, это что-то тяжёлое, быстрое. Воздух начинает дрожать.

– В укрытие! – Костя срывается голосом.

Артём уже падает. Тело делает это само, без команды. Он пригибается, вжимается в грязь, руки закрывают голову. Каска стукается о край бруствера. Боль вспыхивает в виске, но он не успевает её осознать.

Потому что звук становится ударом.

Прилёт. Ранение. Падение в воронку

Удар приходит не звуком. Звук – потом.

Сначала тело подбрасывает. Это как если бы земля снизу стала твёрдой и ударила. Артёма швыряет вбок, затылок бьётся о стену окопа, и в тот же миг воздух превращается в камень. Лёгкие сжимаются. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Потом – звук. Он такой плотный, что его можно жевать. Гул, который не уходит, а остаётся в голове, заполняет всё, что было мыслями.

Артём лежит на спине. Глаза открыты, но он ничего не видит – только чёрное и красное. Пытается понять, где верх, где низ. Руки двигаются сами. Они ощупывают лицо, шею, грудь. Всё на месте. В ушах звон, тонкий и непрерывный, как комар.

– …ём! – голос Кости пробивается сквозь звон. Слова не складываются, только громкость. – Техник! Техник, мать твою!

Он хочет ответить, но не может. Вместо голоса – хрип. Горло будто забито песком.

Трясёт. Это земля дрожит или он сам? Он не понимает. Пытается сесть – не получается. Тело не слушается. Он замечает, что левая нога странно вывернута. Колено. То самое колено, которое болело с утра, теперь смотрит в другую сторону.

– Вставай! – Костя рядом. Его лицо над Артёмом, грязное, с чёрной полосой на лбу. Костя тянет его за бронежилет. – Вставай!

Артём чувствует рывок. Боль в ноге приходит не сразу – сначала он видит её. Видит, как нога болтается, когда Костя тащит. Потом боль накрывает. Она не острая, нет – она тёплая и огромная, она заполняет всё тело, вытесняя звон.

Он кричит. Не слышит себя, но чувствует, как горло рвётся.

Костя тащит его к воронке. Она здесь, в пяти метрах, от старого прилёта. Артём не знал, что она так близко. Костя бросает его на край, спрыгивает сам, потом стаскивает Артёма вниз. Они падают в грязь, в воду. Холодно. Очень холодно.

Сверху – второй удар. Теперь дальше. Земля снова дрожит, но слабее.

– Перевязку! – Костя рвёт аптечку. Руки у него трясутся, но работают быстро. Он разрезает штанину. Артём видит свою ногу – она опухает на глазах, кожа синеет. Колено – не колено, а что-то, что когда-то было коленом.

– Жгут! – кричит Костя. Он накладывает жгут выше раны, затягивает. Боль становится другой – не тёплой, а жгучей, острой. Артём кусает губу. Пробует сосредоточиться на чём-то, что не боль. Звон в ушах. Запах грязи, крови, мокрого железа. Капли дождя падают на лицо. Он открывает рот, чтобы поймать их, но не может – скулы свело.

– Держись, – Костя затягивает жгут туже. – Держись.

Артём хочет сказать: «Уходи». Хочет, но губы не слушаются. Он смотрит на Костю. Тот уже не трясётся. Лицо спокойное, собранное. Он заклеивает рану салфетками, поверх накладывает бинт, быстро, грубо, но правильно.

Сверху тихо. Тишина возвращается, но не такая, как была. В ней осталось что-то тяжёлое.

– Смена не придёт, – говорит Костя. Он говорит это не Артёму, а себе. – Не придёт.

Артём закрывает глаза. Боль не уходит, но он учится с ней дышать. Вдох – боль. Выдох – боль. Он разбивает её на части, чтобы не сойти с ума.

– Ты слышишь меня? – Костя хлопает его по щеке.

– Да, – выдыхает Артём. Голос чужой, сиплый.

– Я пойду на разведку. Ты лежишь здесь. Не двигаешься.

– Не надо.

– Надо. Если они придут – ты труп.

Костя застёгивает на нём бронежилет, поправляет каску. Потом достаёт из кармана Артёма телефон. Смотрит на экран.

– Сети нет.

– Знаю.

– Я вернусь. Ты слышишь? Я вернусь.

Артём кивает. Он знает, что Костя не вернётся. Не потому, что Костя плохой. Просто так бывает. Он видел это уже. Не здесь, на СВО, а в жизни. Люди уходят и не возвращаются. Это не предательство. Это просто.

Костя выбирается из воронки. Наверху он замирает, слушает. Потом оглядывается на Артёма. Их взгляды встречаются.

– Ленке скажи, – говорит Костя. – Чтобы ждала.

Артём не отвечает.

Костя исчезает.

Сверху снова дождь. Он идёт ровно, как и шёл. Артём лежит в воронке, смотрит в серое небо. Нога пульсирует. Жгут жжёт. В голове звон становится тише, но не уходит совсем.

Он думает о Лене. О том, что последнее сообщение, которое она получила, было «У нас всё нормально». Неправда. Она узнает, что это неправда. Может быть, уже знает.

Он достаёт телефон. На экране – две серые галочки. Не доставлено.

Он пишет: «Я жив».

Не отправляется.

Пишет ещё раз: «Жди».

Не отправляется.

Он убирает телефон. Закрывает глаза. Дождь капает на лицо, и это единственное, что он чувствует, кроме боли. Он сосредотачивается на каплях. Считает их. Одна. Другая. Третья.

Боль становится далёкой.

Он не знает, это сон или обморок. Но где-то на границе он видит дом. Не свой – тот, где он вырос. Дом матери. Сосна у калитки. Он маленький, сидит на крыльце, ждёт отца. Отец не приходит. Он ушёл, когда Артёму было семь. И не вернулся.

Артём открывает глаза. Дождь всё идёт.

– Я вернусь, – говорит он в небо.

Сослуживцы уходят, считая его погибшим

Он не помнит, как прошёл час или два. Время становится вязким, как глина. Он то проваливается в темноту, то выныривает обратно. Каждый раз, когда выныривает, проверяет: нога есть? Есть. Жгут на месте? На месте. Телефон в кармане? Тёплый, под бронежилетом.

Дождь кончился. Небо стало светлее, но не чище – серое, плотное. Артём слышит шаги. Не один человек. Несколько. Он хочет крикнуть, но голоса уже близко, и он узнаёт их. Свои.

– …восьмой, на связи никого. – Голос старшины. Низкий, с одышкой. – Командир сказал отходить. Всем.

– А Копейка? – Это молодой, Сашка, которого они подобрали две недели назад. Копейка – позывной Кости.

– Копейки нет. Может, вышел. Может…

– Там воронка, смотри.

Артём слышит, как они подходят к краю. Он открывает глаза. Над ним – силуэты. Три. Старшина, Сашка, ещё один – кажется, Рома. У них лица серые, грязные. Старшина смотрит вниз. Его взгляд скользит по Артёму, задерживается на ноге, на луже крови, которую разбавил дождь.

– Техник? – Старшина спускается на корточки, трогает его за плечо. – Живой?

Артём хочет сказать «живой», но язык не слушается. Он только моргает.

– Нога, – говорит старшина. Не спрашивает, констатирует. Он смотрит на жгут, трогает его. – Правильно наложен. Кто?

– Копейка, – выдыхает Артём.

Старшина молчит. Он оглядывается на тех, кто наверху.

– Нести сможем? – спрашивает Сашка.

– Три километра до своих. – Старшина смотрит на небо, потом на лес. – Если пойдём с ним – не выйдем. Там, – он кивает в сторону леса, – они уже заходят.

– Не можем же… – Сашка не договаривает.

– Можем. – Голос старшины жёсткий. – Приказ: отходить всем, кто может идти.

Артём слышит это. Слышит и понимает. Он не злится. Странное спокойствие приходит, когда понимаешь, что всё уже решилось за тебя. Он смотрит на старшину. Тот отводит взгляд.

– Жгут держится, – говорит старшина. – Если кровотечения нет, продержится долго. Могут подобрать. Местные тут ходят. Или наши вернутся.

Он встаёт. Артём видит его сапоги – разбитые, в грязи. Потом старшина снимает с себя флягу, оставляет рядом. Кладёт две сухпайковые пайки.

– Жди, Техник, – говорит старшина. – Не двигайся. Слышишь?

Артём кивает. Он знает, что это не приказ. Это прощание.

Старшина выбирается из воронки. Сверху слышен его голос:

– Выходим. Колонной по одному. Сашка, ты замыкающий.

– А если он… – Сашка не договаривает.

– Если что – потом вернёмся. Живым – вернёмся.

Артём слышит, как они уходят. Шаги удаляются, тонут в сырой земле. Потом тишина. Он один.

Он смотрит вверх. Края воронки – глинистые, с корнями. Небо низкое. Где-то далеко снова ухает техника, но теперь это неважно. Он не может встать, не может ползти. Может только лежать и ждать.

Достаёт телефон. Экран запотевший. Две серые галочки. Всё так же.

Он пишет: «Прости».

Не отправляется.

Телефон выключается сам – сел аккумулятор. Артём сжимает его в руке, потом убирает обратно под бронежилет. Закрывает глаза.

Боль в ноге меняется – становится тупой, пульсирующей. Он чувствует, как холод поднимается от земли, забирается под одежду. Дрожь начинается с пальцев ног – той, здоровой, – и идёт вверх. Он не может её остановить.

Он думает о том, что будет дальше. Если не придут – замёрзнет. Или кровотечение начнётся снова. Или придут чужие. Мысли путаются, перебивают друг друга. Он пытается удержаться за что-то одно. За Лену. За Вику. За дом. Но образы расплываются, теряют краски.

Он снова проваливается. На этот раз темнота приходит не болью, а мягкостью. Ему кажется, что он плывёт. Тепло. Вокруг вода, но не холодная, а парная, как в бане. Он не видит берега, но знает, что надо плыть. Надо.

– Не спи.

Голос чужой. Не Кости, не старшины. Артём открывает глаза. Над ним – мужчина в гражданском. Лицо старое, морщинистое, в щетине. Шапка-ушанка сбита набок. Рядом женщина – она держит какой-то ящик, инструменты.

– Ты наш? – спрашивает мужчина. – Наш, свои?

Артём не понимает. Он смотрит на них, пытается сообразить, где он, кто они.

– Свои, – выдыхает он. Или ему кажется, что выдыхает. Губы не слушаются.

Мужчина оглядывается по сторонам. Женщина опускается на колени, смотрит на ногу. Она что-то говорит быстро, испуганно. Артём не разбирает слов.

– Тихо, – говорит мужчина. – Тихо. Мы тебя вытащим.

Они берут его под руки. Боль возвращается, но теперь она где-то далеко. Он слышит, как они переговариваются, как женщина плачет. Потом его куда-то тащат. Он не знает, куда. Не знает, зачем.

Перед тем как потерять сознание окончательно, он успевает подумать: «Я жив. Я сказал, что вернусь».

Потом ничего.

Лес молчит. Воронка, где лежал Артём, заполняется водой. Дождь прошёл, но вода продолжает сочиться из стенок, собирается на дне. Фляга, которую оставил старшина, наполовину ушла в грязь. Сухпайки намокли, расползлись.

Сверху, на краю воронки, остались следы – сапоги, потом ещё чьи-то, ботинки. И длинная полоса от волочения. Она уходит в лес, теряется в кустах.

Через час к воронке подходит собака – худая, без ошейника. Она обнюхивает край, спускается вниз. Слизывает кровь с глины. Потом выбирается и уходит.

Никто не возвращается.

В трёх километрах, на позициях, старшина докладывает по рации:

– Восьмой, седьмой отошли. Потерь нет. Двое пропали без вести: Копейка и Техник.

В штабе записывают: Техник – без вести пропавший.

В городе, через два дня, к Лене приходят. Сначала участковый, потом из военкомата. Она открывает дверь в халате, с мокрыми волосами – мыла голову, когда позвонили. Смотрит на них и знает ещё до того, как они открывают рты.

– Ваш муж, Артём Сергеевич, находясь в зоне проведения специальной военной операции, – человек в форме говорит ровно, заученно, – связь потеряна. Числится без вести пропавшим.

Она кивает. Не плачет. Стоит в дверях, и вода с волос капает на порог.

– Будем искать, – добавляет он.

– Можете зайти? – спрашивает кто-то.

– Нет, – говорит Лена. – У меня дочь спит.

Она закрывает дверь. Прислоняется к ней спиной. Смотрит в потолок. В коридоре на вешалке висит куртка Артёма. Она её не снимала с того дня, как он уехал. Теперь снимает. Кладёт на пол.

Потом садится на пол рядом с курткой и начинает плакать. Не громко. Так, что Вика в соседней комнате не слышит.

Соседка за стеной включает телевизор. Оттуда идут новости, но Лена не слышит. Она слышит только своё дыхание и запах куртки – табака, машинного масла, чего-то своего, что никогда не выстирать.

Она утыкается лицом в рукав и сидит так до темноты.

Лена дома: перестали приходить сообщения.

Первые три дня она проверяет телефон каждые десять минут.

Не потому, что ждёт ответа. Потому, что не может перестать. Телефон лежит на столе экраном вверх. Она ставит его так, чтобы видеть, когда моет посуду, когда кормит Вику, когда сидит на диване с пультом в руке. Экран гаснет – она его зажигает. Две серые галочки. «Отправлено».

Сообщение ушло. Значит, оно где-то есть. Висит в воздухе, ждёт, когда Артём поймает сеть. Она представляет это: он сидит где-то в темноте, смотрит на экран, и его пальцы замерзли. Она не знает, где он. Не знает, холодно ли ему. Не знает, спит ли.

Она пишет новое сообщение: «Ты где?» Отправляет. Две серые галочки.

Через час: «Ответь». Две серые.

На третий день она звонит. Гудки идут, но никто не берёт. Она слушает длинные гудки, и они похожи на звук пустого дома – когда звонишь в квартиру, а там никого. Кладут трубку после десятого.

– Мама, ты чего? – Вика стоит в дверях кухни, трёт глаза. Ей пять лет. Она уже должна спать, но встала попить.

– Ничего, дочка. Иди ложись.

– А папа звонил?

– Скоро позвонит.

Лена убирает телефон в карман халата. Наливает Вике воды. Дочь пьёт маленькими глотками, потом идёт обратно в комнату. У двери останавливается.

– Мама, а почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Плачешь. Я вижу.

Лена трогает лицо. Щёки сухие. Она даже не заметила, когда начала. Нагибается, обнимает Вику.

– Иди спать, маленькая. Завтра в садик.

Вика уходит. Лена остаётся на кухне. Смотрит в окно. На улице темно, фонари горят тускло. Она думает о том, что Артём не ответил на её сообщения. Это бывало раньше – когда связи нет, когда он на выезде. Но раньше он всегда находил способ. Через кого-то, через старшину, через общий чат. Всегда. А теперь нет.

Она берёт телефон, открывает чат. Листает вверх. Их переписка за последние полгода. Она помнит каждое сообщение. Вот он пишет: «Стоим в поле, красота неописуемая». Фото: поле, серое небо, техника на горизонте. Она тогда ответила: «Какая красота, там же СВО». Он написал: «СВО – это люди. А поле – просто поле».

Она закрывает чат. Открывает снова. Пишет: «Я волнуюсь. Ответь, пожалуйста».

Отправляет. Две серые галочки.

Кладет телефон на стол экраном вверх. Идёт в коридор. Там на вешалке висит его куртка. Зимняя, тёмно-синяя, с потёртыми манжетами. Она зачем-то трогает рукав. Ткань холодная. Она знает, что не надо, но подносит рукав к лицу. Запах. Его запах. Табак, пот, что-то ещё. Она стоит так минуту. Потом вешает куртку обратно.

Идёт в ванную. Смотрит на себя в зеркало. Лицо обычное. Ничего не изменилось. Она умывается холодной водой, вытирается. Потом садится на край ванны и смотрит на свои руки.

Ей кажется, что она должна что-то делать. Звонить. Искать. Ехать. Но она не знает, куда. Не знает, кому. Есть военкомат, но туда идти – значит признать, что случилось что-то, чего она не хочет признавать.

Она возвращается на кухню. Берёт телефон. Две серые галочки.

Ночью она не спит. Лежит на своей половине кровати. Вторая половина пустая. Простыня холодная. Она не перестилала её с тех пор, как он уехал. Иногда ей казалось, что она чувствует его тепло. Теперь нет.

Она закрывает глаза. В голове звук гудков. Длинные, ровные. Она считает их: один, два, три… Сбивается. Начинает заново.

Под утро она засыпает. И снится ей Артём. Он стоит в поле, один. Вокруг грязь, туман. Он смотрит на неё, открывает рот, но не говорит ничего. Она хочет подойти, но не может. Ноги не двигаются. Он улыбается – той своей улыбкой, когда хочет сказать что-то важное, но не решается. Потом туман сгущается, и он исчезает.

Она просыпается от будильника. Вика уже стоит рядом, теребит её за плечо.

– Мама, ты проспала. Мы опоздаем.

Лена садится. Телефон на тумбочке. Она берёт его. Экран: «Нет новых сообщений». Две серые галочки так и висят. Не доставлено.

Она убирает телефон. Встаёт. Начинает день.

Звонки, военкомат, состояние «подвеса»

Через неделю она начинает звонить.

Первый звонок – в военкомат. Трубку берут не сразу. Длинные гудки, потом женский голос, усталый:

– Военный комиссариат, слушаю.

Лена представляется. Называет фамилию Артёма, его позывной – Техник, – который она запомнила из его редких рассказов. Говорит, что связь пропала, что он не выходит на связь уже семь дней. Женщина слушает, потом говорит:

– Вас поняла. Информации пока нет. Ждите.

– Что значит «ждите»? – Лена сжимает трубку. – Мне нужно знать, где он.

– Я понимаю ваше волнение. Но данных о его подразделении у нас нет. Обратитесь позже.

– Когда?

– Недели через две.

Трубку кладут. Лена смотрит на телефон. «Недели через две». Она считает дни. Семь уже прошло. Ещё четырнадцать. Три недели. Двадцать один день. Она не знает, можно ли ждать столько.

На следующий день она едет в военкомат сама. Оставляет Вику у соседки. В военкомате очередь. Женщины, пожилые, молодые, все с одинаковыми лицами – застывшими, как воск. Она встаёт в конец. Напротив висит плакат: «Служба по контракту – твой выбор». Цвета яркие, солдат улыбается. Лена смотрит на улыбающегося солдата и не может понять, кто это нарисовал и зачем.

Очередь движется медленно. Каждый раз, когда открывается дверь, оттуда выходит женщина. Кто-то плачет, кто-то идёт молча, глядя в пол. Лена смотрит на них и не узнаёт себя. Она не такая. Она не плачет. Она просто ждёт.

– Следующая.

Она заходит в кабинет. За столом сидит мужчина в форме, лет сорока, с красным лицом. Он смотрит в бумаги, даже не поднимает головы.

– Фамилия.

Она называет. Он что-то ищет в компьютере, листает списки.

– Без вести пропавших? – спрашивает, не поднимая головы.

Лена не отвечает. Слово «пропавших» ударяет её. Она слышит его впервые. Раньше она думала: «связь потеряна», «не выходит на связь», «задержался». А он говорит: «пропавших».

– Я не знаю, – говорит она. – Мне сказали ждать.

Мужчина поднимает глаза. Смотрит на неё. Лицо его меняется – становится мягче, человечнее.

– Знаете, – говорит он тише. – Здесь многие ждут. У нас пока нет сведений. Если появится – сообщим.

– А если не появится?

Мужчина молчит. Смотрит на неё и молчит. Потом протягивает листок.

– Напишите заявление. ФИО, дата рождения, позывной, если знаете, подразделение – что знаете. Мы отправим запрос.

Лена берёт листок. Ручка не пишет – чернила кончились. Мужчина даёт свою. Она пишет. Рука не дрожит. Она пишет аккуратно, буква за буквой. Артём Сергеевич. Тридцать лет. Инженер-строитель. Мобилизован для участия в специальной военной операции. Позывной Техник. Дальше она не знает. Не знает, где он служит. Не знает, какая часть. Ничего не знает.

– Подразделение не знаю, – говорит она.

– Ничего. Пишите, что знаете.

Она отдаёт листок. Мужчина кивает.

– Ждите. Если что – позвоним.

– Сколько ждать?

– Может, неделю. Может, месяц. Всякое бывает.

Лена выходит из кабинета. В коридоре снова очередь. Женщины смотрят на неё, но никто не спрашивает. Они знают. У всех одно и то же.

Она идёт к выходу. У двери стоит автомат с кофе. Она останавливается. Достаёт мелочь из кармана, бросает. Кофе тёплый, жидкий, сладкий. Она пьёт его стоя, глядя в окно. На улице ноябрь. Голые деревья, серый снег. Люди идут, торопятся. Никто не смотрит на военкомат. Никто не знает, что внутри сидят женщины и ждут.

Она выходит на улицу. Достаёт телефон. Смотрит на экран: две серые галочки. Всё так же. Она убирает телефон, идёт к остановке.

Дома её ждёт Вика. Соседка говорит, что девочка плакала, просилась к маме. Лена забирает дочь, кормит, укладывает. Когда Вика засыпает, она садится на кухню. Телефон лежит на столе. Она берёт его, открывает чат. Листает вверх, туда, где всё было хорошо.

Сообщение Артёма от августа: «Я скучаю. Скоро приеду». Она тогда ответила: «Я тоже скучаю. Жду». Это было за три недели до того, как он уехал. Она помнит тот день. Он сидел на диване, собирал вещи. Она стояла в дверях, смотрела, как он складывает носки, футболки. Хотела что-то сказать, но не сказала. Только спросила: «Долго?» Он ответил: «Нет. Три месяца». Это было четыре месяца назад.

Она закрывает чат. Открывает браузер. Набирает: «без вести пропавший СВО что делать». Выпадают ссылки: форумы, юридические консультации, группы в соцсетях. Она читает. Женщины пишут о том, что ждут месяцами. Пишут о списках, о моргах, о ДНК. Она читает и чувствует, как внутри что-то остывает. Не боль. Боль будет потом. Сейчас – остывание.