Те, кого не дождались

Приезжает Надежда Петровна. Конфликт с Леной

Надежда Петровна приезжает на десятый день.

Лена узнаёт о её приезде по звонку в дверь. Не предупреждала. Не звонила. Просто встала утром в шесть часов, села на автобус и пятьдесят километров тряслась по разбитой дороге. Лена открывает дверь и видит её – маленькую, в старом пуховике, с авоськой в руке. В авоське банки, свёртки, что-то ещё.

– Здравствуй, – говорит Надежда Петровна. Не здоровается, не обнимает. Стоит на пороге, смотрит мимо Лены, в квартиру.

– Здравствуйте, – Лена отступает. – Проходите.

Надежда Петровна заходит. Осматривает коридор. Вешалка. На ней теперь только её куртка и куртка Вики. Место, где висела куртка Артёма, пустое.

– Где? – спрашивает свекровь. Не уточняет что. Лена понимает.

– Убрала.

– Зачем?

Лена не отвечает. Проходит на кухню, ставит чайник. Надежда Петровна идёт за ней. Садится за стол. Молчит. Смотрит на Лену. Взгляд тяжёлый, не моргает.

– Вы не позвонили, – говорит Лена. – Я бы встретила.

– Я не к тебе. Я к сыну.

– Его нет.

– Я знаю. Потому и приехала.

Чайник закипает. Лена заваривает чай. Ставит перед свекровью кружку. Ту самую, «Лучший папа». Замечает только когда уже поставила. Хочет забрать, но поздно. Надежда Петровна смотрит на кружку. Берёт в руки. Водит пальцем по буквам.

– Вика дарила, – говорит она. – Он тогда ещё не уехал.

– Да.

– Весной было. А теперь осень.

Она ставит кружку. Не пьёт. Смотрит на Лену.

– Что говорят?

– Ничего. Пропал без вести в зоне проведения СВО.

Слово «пропал» повисает между ними. Надежда Петровна кривится, как от боли.

– Не говори так.

– Как?

– «Пропал». Он не пропал. Он жив.

– Я тоже надеюсь.

– Не надеешься. Ты уже всё решила.

Лена смотрит на неё. Не понимает.

– Что решила?

– Ты куртку его убрала. Вещи спрятала. Живёшь, как будто…

Она не договаривает. Лена чувствует, как внутри поднимается что-то. Не злость. Другое. Усталость, которая превращается в жар.

– Как будто что? – голос становится твёрже. – Как будто его нет? Его нет. Десять дней нет связи. Военкомат ничего не знает. Что мне делать? Сидеть и ждать?

– Ждать.

– Я жду.

– Ты не ждёшь. Ты хоронишь.

Лена встаёт. Кружка в её руке дрожит. Она ставит её в раковину, чтобы не разбить.

– Не говорите так, – говорит она, повернувшись спиной. – Вы не знаете, что я делаю. Вы не знаете, как я сплю. Как просыпаюсь. Как смотрю на телефон.

– Я знаю. Я мать.

Лена оборачивается. Смотрит на свекровь. Надежда Петровна сидит прямая, руки на столе. Лицо серое, глаза красные. Она не плакала. Ещё нет.

– Вы мать, – говорит Лена. – А я жена. И я не знаю, жена я или вдова. Понимаете? Я не знаю, что мне делать с собой. С Викой. С его вещами. Если я уберу куртку – значит, похоронила. Если оставлю – схожу с ума каждый раз, когда смотрю на неё.

– Оставь.

– Не могу.

– Можешь. Ты сильная.

– Я не сильная. – Лена садится напротив. Голос тихий, срывается. – Я слабая. Я не сплю ночами. Я начала курить. Я…

Она замолкает. Не хочет говорить про футболку, про то, как спит в ней. Не хочет, чтобы свекровь знала.

Надежда Петровна молчит. Потом протягивает руку через стол. Берёт Лену за руку. Ладонь у неё сухая, жёсткая.

– Я не тебя виню, – говорит она. – Я себя виню. Я его родила. Я его не уберегла.

– Вы не виноваты.

– Знаю. Но всё равно.

Они сидят так минуту. Потом Надежда Петровна убирает руку. Достаёт из авоськи банки. Ставит на стол.

– Это тебе. Суп сварила, котлет. Ешь. Ты худая.

– Спасибо.

– Я пойду.

– Куда?

– В военкомат. Сама узнаю.

– Там скажут то же, что и мне. Ждите.

– Я не ждать. Я спрашивать.

Надежда Петровна встаёт. Идёт в коридор. Останавливается у пустой вешалки. Смотрит на неё. Потом переводит взгляд на Лену.

– Ты не убирай больше вещи, – говорит она. – Пока я не скажу.

– Вы не имеете права.

– Имею. Я мать.

Она открывает дверь. На пороге оборачивается.

– Он жив, – говорит. – Я знаю. Сердце знает.

Дверь закрывается. Лена остаётся одна в коридоре. Смотрит на вешалку. Пусто. Она подходит к шкафу, открывает антресоль. Достаёт куртку. Вешает на место.

Потом идёт на кухню, открывает банку с супом. Ест. Суп горячий, наваристый. Она ест и плачет. Слёзы текут в тарелку. Она не вытирает.

Появление Игоря (военкомат, первая встреча)

Через два дня Лена снова идёт в военкомат.

Не потому, что надеется узнать что-то новое. Потому что не может сидеть дома. Вика в саду. Квартира пустая. Она ходит из комнаты в комнату, трогает вещи, смотрит в окно. На кухне стоят банки со свекровиным супом – она не доела. Кружка «Лучший папа» стоит в шкафу, и она не может её достать, но и забыть о ней не может.

Лучше идти. Хотя бы знать, что она сделала всё, что могла.

В военкомате та же очередь. Те же лица. Лена встаёт в конец. На ней пуховик, который она носила всю прошлую зиму. Артём тогда сказал: «Купи новый, этот старый». Она не купила. Теперь некуда.

Женщина перед ней оборачивается. Лет пятьдесят, лицо опухшее, волосы седые.

– Вы тоже? – спрашивает.

– Да.

– Сын?

– Муж. Позывной Техник.

Женщина кивает. Не «сочувствую», не «держитесь». Просто кивает. Лена понимает: здесь это лишнее.

Дверь открывается, выходит молодая девушка. Она не плачет – она белая, как бумага. Идёт, не глядя по сторонам. Лена смотрит ей вслед. Женщина перед ней говорит:

– У неё брат. Второй месяц не могут найти.

– Найдут, – говорит Лена. Она не знает, почему говорит это. Просто надо что-то сказать.

– Найдут, – повторяет женщина. Не верит.

Очередь движется. Лена заходит в кабинет. Тот же мужчина с красным лицом. Он узнаёт её.

– Вы снова?

– Да. Что-нибудь известно?

– Пока нет. Мы отправили запрос по позывному Техник.

– Долго ждать?

– Не знаю. Может, неделю. Может, месяц.

Она хочет спросить: «А если месяц? Что тогда?» Но не спрашивает. Выходит.

В коридоре она останавливается. Не знает, куда идти. Домой? Снова смотреть на пустую стену? Снова ждать звонка, которого нет?

Она садится на скамейку в коридоре. Скамейка деревянная, жёсткая. Рядом автомат с кофе. Она не хочет кофе. Просто сидит.

– Вам плохо?

Голос мужской. Негромкий. Она поднимает голову. Перед ней стоит мужчина. Лет тридцати пяти, в тёмной куртке, на плече сумка. Лицо обычное, усталое. Глаза внимательные, но без навязчивости.

– Нет, – говорит Лена. – Всё хорошо.

– Вы сидите тут уже полчаса.

Она не знала, что полчаса. Ей казалось, пять минут.

– Жду, – говорит она.

– Кого?

Она молчит. Не знает, что ответить. Жду мужа, которого нет? Жду новостей, которых нет? Жду, когда всё закончится?

Мужчина садится рядом. Не вплотную, оставляет расстояние. Кладёт сумку на колени.

– Я здесь работаю, – говорит он. – Волонтёром. Помогаю с документами, с запросами. Если хотите, могу посмотреть.

– Смотрели уже.

– Может, не там.

Лена смотрит на него. В голосе нет слащавости, нет жалости. Просто предложение.

– Артём, – говорит она. – Артём Сергеевич. Позывной Техник. Мобилизован. Часть не знаю.

– Давно пропал?

– Десять дней. Связи нет.

Мужчина кивает. Достаёт из сумки планшет, открывает что-то. Листает. Лена смотрит на его руки – пальцы в шрамах, ногти обкусаны.

– Пока ничего, – говорит он. – Но запрос ушёл. Это уже хорошо.

– Мне сказали ждать.

– Да. Придётся ждать.

Он убирает планшет. Смотрит на неё. И тут она замечает: у него походка странная. Когда он садился, опирался на ногу, припадал. Он замечает её взгляд.

– Старое, – говорит. – Тоже оттуда. Сначала Чечня, потом другие места. СВО – уже не моё, возраст не тот. Но помогаю чем могу.

Лена не знает, что сказать. Она не знала, что он ветеран. Не знала, что он понимает. Может, поэтому он сел рядом.

– Муж вернётся, – говорит Игорь. (Она ещё не знает, как его зовут, но запомнит потом.) – Такие, как он, возвращаются.

– Вы вернулись.

– Я вернулся. Но не таким, как уходил.

Он встаёт. Достаёт из кармана визитку. Протягивает.

– Если будут вопросы – звоните. Я не из военкомата, я снаружи. Могу помочь с бумагами, с запросами. Или просто… если будет плохо.

Лена берёт визитку. «Игорь Николаевич, социальная поддержка ветеранов и семей участников СВО». Номер телефона.

– Спасибо, – говорит она.

– Не за что.

Он идёт к выходу. Хромает. Левая нога плохо сгибается. Лена смотрит ему вслед. На визитке номер. Она кладёт её в карман.

Выходит на улицу. Снег идёт. Она подставляет лицо. Холодно. Хорошо. Она идёт к остановке. В кармане визитка шуршит. Она не выкидывает её.

Дома она вешает куртку. Смотрит на визитку. Кладёт на стол. Потом убирает в ящик.

Телефон молчит.

Она сидит на кухне, смотрит на шкаф, где стоит кружка «Лучший папа». Внутри пусто. Она не плачет. Просто сидит.

Вечером Вика спрашивает:

– Мама, а папа скоро приедет?

– Скоро, – говорит Лена. – Скоро.

Она укладывает дочь. Возвращается на кухню. Достаёт визитку. Смотрит на номер. Убирает обратно.

Ночью она снова спит в его футболке. Но теперь на тумбочке лежит визитка. Она не знает зачем. Просто лежит.

Лена на лавочке: Игорь молча сидит рядом

Через четыре дня Лена снова идёт в военкомат. Уже не за новостями – за привычкой. Выйти из дома, пройтись, почувствовать холод. Дома стены давят. Вика в саду, и в квартире слишком тихо. Она слышит, как тикают часы на кухне. Раньше не слышала.

В военкомате очередь меньше. Она не заходит внутрь. Садится на лавочку у крыльца. Лавочка деревянная, мокрая. Она сидит, смотрит на дорогу. Машины едут, люди идут. Обычный день. Никто не знает, что она здесь уже полчаса.

Мимо проходит женщина, та, из очереди, с седыми волосами. Кивает. Лена кивает в ответ. Женщина уходит. Лена остаётся одна.

Она не плачет. Просто сидит. Руки в карманах пуховика. В одном кармане – скомканная салфетка, в другом – визитка Игоря. Она не достаёт её, но чувствует пальцами край картона.

– Можно?

Она поднимает голову. Игорь стоит рядом. На нём та же тёмная куртка, сумка через плечо. Он смотрит на неё, потом на лавочку.

– Да, – говорит Лена.

Он садится. Не близко. Кладёт сумку на колени. Молчит.

Лена смотрит перед собой. Ей не хочется говорить. Но и уходить не хочется.

– Я не за новостями, – говорит она. – Просто… не знаю.

– Понимаю.

Он тоже смотрит на дорогу. Лена замечает, что он дышит тяжеловато – может, от ходьбы, может, нога болит.

– Вы здесь работаете каждый день? – спрашивает она.

– Почти. Когда надо.

– А сегодня надо?

– Сегодня надо. У одной женщины сын пропал. Документы потерялись. Помогаю восстановить.

Он не смотрит на неё. Говорит ровно, без лишних интонаций. Лена чувствует, что он не ждёт от неё ответа. Не требует участия. Просто сидит рядом. Это странное чувство – когда человек рядом, но не давит. Она думает о том, что давно не сидела вот так с кем-то, кто не спрашивает «как ты», не говорит «держитесь», не смотрит с жалостью.

– Вы давно волонтёрите? – спрашивает она, чтобы что-то сказать.

– Два года. После того, как сам комиссовался окончательно.

– А до этого?

– До этого пытался жить обычной жизнью. Не получилось.

Лена поворачивается к нему. Он смотрит на свои руки. Пальцы сцеплены на сумке. Она замечает, что у него нет обручального кольца.

– Извините, – говорит она. – Я не хочу… лезть.

– Ничего. Я сам начал.

Молчат. Снег идёт, мелкий, колючий. Лена поднимает воротник.

– Ваш муж, – говорит Игорь. – Он военный?

– Нет. Инженер. Мобилизовали.

– Понятно.

Он говорит это без оценки. Не «жаль», не «герой». Просто констатирует. Лена чувствует, что это правильно. Не надо слов.

– Я вчера звонила, – говорит она. – В часть. Сказали, что данных нет. Что, если найдётся, дадут знать.

– Это нормально. Такое бывает. Связь теряют, потом находят.

– Вы верите?

Он молчит. Долго.

– Верю, – говорит наконец. – Потому что если не верить, то зачем тогда всё.

Она не спрашивает, что значит «всё». СВО? Его жизнь? Её ожидание? Не спрашивает.

Мимо проходит мужчина в форме, кивает Игорю. Тот кивает в ответ. Лена замечает, что здесь его знают. Он свой.

– Я пойду, – говорит Игорь. Встаёт. – Мне нужно документы отвезти.

– Спасибо, что посидели.

– Не за что.

Он делает шаг, останавливается. Достаёт из кармана шоколадку. Простую, молочную. Протягивает.

– Это не мне, – говорит он. – У вас дочь, да?

Лена смотрит на шоколадку. Не понимает.

– Откуда вы знаете?

– Вы в прошлый раз говорили. Сказали, что укладываете спать. Я запомнил.

Она берёт шоколадку. Пальцы касаются его пальцев. Ладонь тёплая, несмотря на холод.

– Спасибо, – говорит она.

– Держитесь.

Он уходит. Хромает. Лена смотрит ему вслед, пока он не скрывается за поворотом. Потом смотрит на шоколадку. Кладёт в карман.

Встаёт. Идёт к остановке.

Дома она достаёт шоколадку, кладёт на стол. Потом убирает в шкаф – Вике на завтра. На кухне тихо. Часы тикают. Она смотрит на шкаф, где стоит кружка «Лучший папа». Не трогает.

Достаёт визитку из кармана. Смотрит на номер. Кладёт на стол рядом.

Вечером, когда Вика спит, она достаёт телефон. Открывает чат с Артёмом. Две серые галочки. Она пишет: «Я скучаю». Отправляет. Две серые.

Потом открывает визитку. Смотрит на номер. Не звонит.

Ложится. На ней футболка Артёма. Она пахнет уже не им, а стиральным порошком и дымом. Лена закрывает глаза. Пытается представить его лицо. Получается с трудом. Она пугается этого.

Встаёт, идёт на кухню, наливает воды. Стоит у окна. На улице темно, фонари горят. Она смотрит на своё отражение в стекле. Чужое лицо.

Возвращается в спальню. Ложится. Телефон на тумбочке. Рядом – визитка. Она поворачивает её лицом вниз.

Засыпает.

Утром Вика находит шоколадку в шкафу.

– Мама, это мне?

– Тебе.

– А кто дал?

– Добрый дядя.

Вика разворачивает фольгу, ломает кусочек. Жуёт.

– А папа тоже даёт шоколадку, – говорит она.

Лена не отвечает. Смотрит, как дочь жуёт.

– Мама, а папа скоро вернётся?

– Скоро.

– А он привезёт шоколадку?

– Привезёт.

Вика улыбается. Лена улыбается в ответ. Потом отворачивается, идёт на кухню.

Достаёт из шкафа кружку «Лучший папа». Моет её. Ставит на стол. Не прячет больше. Пусть стоит.

Потом достаёт визитку. Смотрит. Кладёт обратно в ящик.

Выходит из дома. Идёт в сад вести Вику. Снег тает. На дороге слякоть. Она идёт и не знает, куда пойдёт после сада. Домой? В военкомат? Или просто посидеть на лавочке?

Телефон в кармане. Две серые галочки.

Артём в подвале у местных жителей: бред, боль.

Сознание возвращается кусками.

Сначала звук. Капает вода. Где-то рядом, ровно, без остановки. Кап. Кап. Кап. Артём считает капли, потому что это единственное, что можно считать. Потом понимает: он слышит не воду. Это его сердце. Бьётся в ушах.

Потом запах. Сырой подвал. Земля. Гниль. И что-то ещё – горячее, металлическое. Кровь. Его кровь. Он узнаёт этот запах теперь. Научился.

Потом боль.

Она возвращается не сразу. Сначала он не понимает, где тело. Кажется, оно отдельно, где-то в стороне. Он пробует пошевелить пальцами – не знает, получилось или нет. Пробует открыть глаза – веки тяжёлые, как бетонные плиты.

– …шевелится, – голос женский, тихий. – Смотри, шевелится.

– Дай ему время. – Мужской голос. Низкий, спокойный.

Артём открывает глаза. Над ним – деревянный потолок. Низкий, в трещинах. Слева – стена из камня. Справа – какая-то тряпка, висит на верёвке. Он не понимает, где он. Пытается повернуть голову – шея не слушается.

– Не двигайся, – голос женский, ближе. – Лежи.

Он поворачивает глаза. Женщина. Лет пятьдесят, лицо усталое, в морщинах. Платок на голове. Она сидит рядом на табуретке, в руках кружка.

– Где я? – Голос чужой, хриплый. Горло пересохло.

– У нас. В подвале. Свои мы. Местные.

Он пытается вспомнить. Лес. Воронка. Кровь. Костя ушёл. Потом – лица. Старик в ушанке. Женщина. Они тащили его.

– Нога, – говорит он.

– Нога здесь, – женщина кивает вниз. – Доктора нет, мы сами. Перевязали. Жгут сняли, кровь остановилась. Но… – она замолкает.

– Что?

– Плохо, сынок. Очень плохо.

Артём опускает взгляд. Нога лежит на какой-то подстилке, замотана бинтами. Бинты грязные, в тёмных пятнах. Нога кажется чужой. Он не чувствует её.

– Немеет, – говорит он.

– Это от жгута. Может, пройдёт. Может… – она не договаривает.

В подвале темно. Свет идёт от керосиновой лампы, стоит на ящике в углу. Тени прыгают по стенам. Холодно. Артём дрожит, хотя на нём накинуто что-то тёплое – тулуп, старый, пахнущий овчиной.

– Пить, – говорит он.

Женщина подносит кружку к его губам. Вода тёплая, пахнет дымом. Он пьёт медленно, глотает с трудом. Горло режет.

– Как вас зовут? – спрашивает он.

– Марья Ивановна. А мужа – Николай. Он наверх пошёл, смотреть.

– Спасибо.

– Не за что. Не бросать же.

Она отставляет кружку. Поправляет на нём тулуп. Руки у неё тёплые, шершавые.

– Сын у меня, – говорит она. – Тоже там. На СВО. Второй месяц. Не пишет.

Артём закрывает глаза. Ему хочется сказать что-то, что её утешит. Но слов нет. Он сам теперь часть этой тишины, в которую уходят мужчины.

– Вернётся, – говорит он. – Ваш сын.

– Дай бог. И ты вернись.

Он снова проваливается. В этот раз темнота приходит быстрее. Он слышит, как Марья Ивановна говорит что-то, но слова уже не складываются. Он думает о Лене. О Вике. О доме, где всё ещё ждут.

В бреду ему кажется, что он дома. Сидит на кухне, пьёт чай из кружки «Лучший папа». Лена сидит напротив, смотрит на него. Она что-то говорит, но он не слышит. Он смотрит на её губы, пытается прочитать. И не может.

Потом она встаёт, уходит. Он хочет пойти за ней, но нога не двигается. Он кричит, но голоса нет.

– Тише, тише, – голос Марьи Ивановны пробивается сквозь бред. – Спи, сынок. Всё будет.

Он хватает её за руку. Сильно, не отпускает.

– Не уходи, – говорит он. Или ему кажется, что говорит.

– Никуда я не уйду.

Он чувствует, как она гладит его по голове. Рука тяжёлая, но осторожная. Как мать. Он давно не чувствовал этого.

– Мама, – говорит он.

– Спи.

Он закрывает глаза. В темноте снова капает вода. Кап. Кап. Кап. Теперь это не сердце. Это вода. Где-то в углу подвала течёт труба. Он слушает этот звук и медленно уплывает.

Флэшбек-бред: дом, покрытый пылью

Темнота становится другой. Не той, где нет ничего. Эта темнота – плотная, тёплая, она держит его, как вода. Артём плывёт в ней, не знает, где верх, где низ. Ему не больно. Ему вообще ничего не нужно. Можно просто плыть, и это хорошо.

Но потом появляется свет. Не яркий, не резкий. Серый, как зимнее утро. Он идёт откуда-то сверху, и Артём поднимается к нему, сам не понимая зачем. Тело слушается – он идёт. Нога не болит. Ноги вообще нет. Он идёт, но не чувствует опоры.

Он оказывается перед домом.

Дом старый, деревянный. Тот, где он вырос. Калитка крашеная, зелёная, краска облупилась. Слева – сосна. Та самая. Высокая, ствол в пол-обхвата. В детстве он лазил по ней, до самых верхних веток. Мать кричала снизу: «Слезь, убьёшься!» Он не слезал. Ему было хорошо там, наверху. Он видел всё: крыши соседних домов, поле за огородом, дорогу, которая уходит к лесу.

Сейчас сосна стоит. Та же. Ветви ниже, чем он помнит, или он стал выше.

Он открывает калитку. Петли скрипят. Двор пустой. Снег не убран, лежит ровно, никто не ходил. Крыльцо – доски прогнулись. Он поднимается, открывает дверь.

В доме тихо. Часы на стене стоят. Стрелки замерли на трёх. Он не помнит, который час. Он вообще не помнит, когда был здесь в последний раз. Половицы скрипят под ногами. Он идёт в комнату матери.