Тихая река

Пролог

Дождь начался сразу после полуночи — мелкий, противный, он барабанил по ржавой крыше заброшенного склада и размывал глинистый берег реки Чернушки. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Но люди, собравшиеся на старом причале, были не из тех, кого волнует погода.

Их было двое. Один — коренастый, с бычьей шеей и руками, похожими на кувалды, — стоял, прислонившись к ржавой опоре, и лениво курил, стряхивая пепел в тёмную воду. Второй — тощий, нервный, с бегающими глазами — мялся у края причала и то и дело оглядывался через плечо, хотя вокруг на милю не было ни души.

Между ними на коленях стоял человек. Дорогой костюм его был перепачкан грязью, галстук сбился набок, руки стянуты за спиной обрывком верёвки. Он дрожал — то ли от холода, то ли от страха, а может, от того и другого сразу. Во рту у него был кляп, и он мычал что-то неразборчивое.

Коренастый затянулся в последний раз, бросил окурок в воду и неторопливо, даже с какой-то ленцой, подошёл к стоящему на коленях.

— Ну что, Дима, — произнёс он почти ласково, — договорились мы с тобой или как?

Человек на коленях замычал громче, замотал головой. В глазах его плескался ужас.

— Вот и я говорю — договорились, — кивнул коренастый. — Ты, Дима, сам виноват. Не лез бы куда не просят — жил бы долго и счастливо. А теперь всё.

Он достал из-за пояса пистолет — старый, но ухоженный ПМ. Приставил к затылку жертвы. Выстрел прозвучал негромко, почти буднично, и тело мешком рухнуло на гнилые доски.

Тощий нервно вздрогнул и перекрестился.

— В воду его, — скомандовал коренастый. — И поехали. Здесь воняет.

Они подняли тело и сбросили в реку. Тёмная вода сомкнулась над ним без всплеска, только круги пошли по маслянистой поверхности.

Через минуту на причале уже никого не было. Только дождь продолжал барабанить по ржавой крыше, смывая следы.

---

Тремя часами позже в другом конце города, в тесной комнатушке с обшарпанными обоями и продавленным диваном, человек проснулся от собственного крика. Он сел на кровати, тяжело дыша и вытирая холодный пот со лба. Ему снова снился тот самый сон — причал, выстрел, тело, падающее в воду. Только на этот раз тело было его собственным.

Человека звали Иван Семёнович Свиридов. Он работал бухгалтером у Дмитрия Логинова и знал то, чего не должен был знать. А теперь его босс мёртв, и он понимал, что следующий — он.

Он встал, подошёл к окну и выглянул на улицу. У фонаря стояла чёрная машина, которой раньше здесь не было. В салоне горел огонёк сигареты.

Свиридов отдёрнул штору и прижался спиной к стене.

«Они уже здесь», — подумал он. — «Господи, они уже здесь».

---

Утром следующего дня в кабинет начальника РОВД капитана Коломийца вошёл новый опер. Он был высок, широкоплеч, с тяжёлым взглядом и сединой на висках. Фамилия его была Горелов, и он ещё не знал, что это утро изменит всё — и для него, и для города, в который его сослали умирать.

Глава 1. Добро пожаловать в Грязевск

Автобус был старый, обшарпанный «Икарус» с треснувшим лобовым стеклом и табличкой «Столинск — Грязевск» за мутным окном. Он кашлянул двигателем, выпустил облако сизого дыма и замер у облупленного здания автостанции с таким видом, будто сам не верил, что доехал. Артём Горелов, кряхтя, выбрался из салона. Шесть часов дороги по разбитому асфальту давали о себе знать: спина затекла, ноги занемели, а во рту стоял привкус дешёвого растворимого кофе, который он выпил на остановке в каком-то полузаброшенном посёлке.

Он поставил сумку на землю и огляделся.

Грязевск. Город, в который его сослали. Город, о котором он ничего не знал, кроме того, что он находится где-то в двухстах километрах от Столинска и что туда не ходит даже электричка. В управлении, когда вручали приказ о переводе, кадровик, не поднимая глаз, буркнул: «Грязевск. Там тихо. Будешь бумажки перебирать. Может, одумаешься». Горелов тогда ничего не ответил. Одумываться ему было не с чего — сынок замминистра сам нарвался, и ломать ему челюсть было, пожалуй, единственным поступком за последние годы, о котором он не жалел.

Автостанция представляла собой приземистое одноэтажное здание из серого силикатного кирпича, построенное, судя по облупившейся лепнине над входом, ещё в те времена, когда такие строили по всему Союзу. Два окна из трёх были заколочены фанерой. Над входом висела табличка «Автостанция», но буква «т» отвалилась, и теперь надпись читалась как «Автос анция», что придавало ей какой-то инопланетный оттенок.

Рядом с автостанцией притулился ларёк с вывеской «Хлеб-Молоко», на ступеньках которого дремал бомж. Он сидел, привалившись к картонной коробке с надписью «Тара», и посапывал. На нём было драное пальто неопределённого цвета и шапка-ушанка, несмотря на августовскую духоту. У ног его стояла пустая бутылка, а рядом лежала обгрызенная краюха хлеба, которую уже начали атаковать местные голуби.

Чуть поодаль, у ржавой «Лады», которая, казалось, держалась исключительно на честном слове и изоленте, курил таксист. Это был мужик лет пятидесяти, в замызганной кепке и растянутой футболке с надписью «Спорт», которая явно знавала лучшие времена. Он лениво наблюдал за прибывшими пассажирами, но, увидев Горелова, оживился.

— Такси, командир? — Голос у него был прокуренный, низкий, с характерной хрипотцой.

— Пешком дойду. РОВД далеко?

— РОВД-то? — Таксист усмехнулся, обнажив неровные зубы, и сплюнул под ноги. — Прямо иди, никуда не сворачивай. У памятника Ленину налево, и ещё прямо, пока в серую трёхэтажку не упрёшься. Там вывеска. Не заблудишься — тут блудить негде.

— Спасибо.

— Да не за что. — Таксист затянулся. — Ты это, командир, если что — обращайся. Я тут всех знаю. Могу в Столинск отвезти, если надумаешь свалить отсюда. Недорого.

— Я только приехал.

— Это пока. — Таксист хмыкнул и отвернулся, потеряв к нему интерес.

Горелов закинул сумку на плечо и зашагал по улице. Город встретил его серым небом и серыми же лицами. Улицы, мощённые ещё в советское время, были в выбоинах, в которых после вчерашнего дождя стояла мутная вода. Дома — двухэтажные, деревянные, с покосившимися заборами — тянулись вдоль дороги. Кое-где на окнах ещё сохранились резные наличники, но в основном их заменяли пластиковые стеклопакеты, которые смотрелись чужеродно, как золотые коронки во рту у бомжа.

На одном из заборов кто-то мелом написал «Барсуков — вор». Буквы были кривые, детские, но слово «вор» кто-то уже пытался зачеркнуть, и теперь поверх него темнело жирное пятно. Горелов на мгновение задержал взгляд на надписи, но ничего не сказал. Он уже понял: в этом городе есть свои тайны, и одна из них явно связана с человеком по фамилии Барсуков.

У памятника Ленину — стандартная бетонная фигура с протянутой рукой, указывающей куда-то в сторону заводских корпусов на восточной окраине, — действительно сидели алкаши. Их было трое. Один, в застиранной футболке, спал, положив голову на скамейку и прикрыв лицо кепкой. Двое других негромко переговаривались, передавая друг другу бутылку, завёрнутую в газету. Завидев Горелова, они замолчали и проводили его долгими, оценивающими взглядами.

— Мужик, закурить не будет? — спросил один из них, когда Горелов поравнялся с памятником.

— Не курю.

— А выпить?

— Тоже нет.

— Тогда счастливо. — Алкаш пожал плечами и снова повернулся к собутыльнику. — Слышь, Колян, а помнишь, как Петрович в прошлом году с моста сиганул? Говорили — пьяный был, а я тебе точно скажу: он трезвый был. Просто долги у него были, вот он и...

Дальше Горелов слушать не стал. Он свернул налево и зашагал по улице, которая, судя по указателю, называлась Советской. Здесь было чуть более оживлённо: у продуктового магазина стояли две женщины с авоськами, у парикмахерской курила девушка в синем халате, а у входа в аптеку сидел старик с тростью и грелся на скупом августовском солнце.

РОВД показалось в конце улицы — серая трёхэтажка с облупленной вывеской «Районное управление внутренних дел». Буквы «т» и «д» в слове «внутренних» отвалились, и теперь надпись читалась как «вну ренних», что придавало ей почти философский смысл. У входа стояла одинокая «буханка» с логотипом полиции, на капоте которой спал рыжий кот. Кот был толстый, ленивый и, судя по довольной морде, чувствовал себя здесь полноправным хозяином.

Внутри пахло хлоркой, старыми бумагами и застарелым куревом — запах, знакомый Горелову по десяткам таких же отделов, в которых ему доводилось бывать. Холл был пуст, если не считать стойки дежурного, за которой сидел молодой парень с прыщавым лицом и уныло листал что-то в телефоне. Увидев вошедшего, он оторвался от экрана и зевнул.

— Вы к кому?

— Я новый опер. Фамилия Горелов.

— А-а-а, — парень поскучнел. — Вас ждали. Капитан Коломиец у себя, второй этаж, дверь налево. Там табличка. Только вы это… постучите сначала. Он не любит, когда без стука.

— Учту.

Горелов поднялся по скрипучей лестнице. Ступени жалобно стонали под его весом, и он подумал, что здесь, наверное, даже мыши ходят тише, чем люди. На втором этаже было темно — половина ламп не работала, а те, что горели, мигали с такой частотой, что у эпилептика случился бы припадок. На стенах висели стенды с фотографиями сотрудников и графиками раскрываемости. Графики были старые, за прошлый год, и никто не потрудился их обновить. В углу стояло ведро, в которое с потолка мерно капала вода — кап, кап, кап, — и этот звук действовал Горелову на нервы.

Он нашёл нужную дверь — табличка гласила: «Капитан С. И. Коломиец» — и постучал.

— Войдите! — раздался сиплый голос.

Кабинет Коломийца оказался именно таким, каким Горелов его себе представлял по рассказам о провинциальных отделах. Тесный, прокуренный, с пожелтевшими от времени обоями и продавленным диваном у стены. На столе, заваленном бумагами, стоял гранёный стакан с чаем, вставленный в мельхиоровый подстаканник, и пепельница, полная окурков. Рядом с пепельницей лежала раскрытая папка с какими-то документами и надкусанный бутерброд с колбасой.

Капитан Коломиец сидел за столом и, когда Горелов вошёл, поднял на него глаза. Это был грузный мужчина лет пятидесяти с лишним, с мятым лицом и седыми усами, которые он то и дело нервно подёргивал. Китель висел на спинке стула, а сам капитан был в несвежей рубашке с подозрительным пятном на животе — не то от супа, не то от чего похуже.

— Горелов, стало быть, — произнёс он, окинув вошедшего оценивающим взглядом. — Из Столинска к нам? Понизили, значит.

— Понизили, — подтвердил Горелов, усаживаясь на жёсткий стул напротив.

— За что?

— Сломал челюсть одному козлу.

Коломиец хмыкнул и отхлебнул чаю.

— Это я слышал. Сынок замминистра, да?

— Он самый.

— Ну, бывает. — Капитан вздохнул и отставил стакан. — Ладно, чего уж теперь. Дела принимать будешь?

— Буду.

— Тогда слушай. — Коломиец подался вперёд, опершись локтями о стол. — У нас тут, сам понимаешь, не столица. Раскрываемость — процентов сорок, и то если повезёт. Народ тихий, но дурной. В основном пьяные драки, кражи, бывает, самогон гонят. Убийства — редкость. Последнее было год назад, и то по пьяни: мужик жену топором зарубил, а потом сам в петлю полез. Мы его уже мёртвого нашли. Так что у нас тихо. — Он помолчал. — И ещё. Ты это... запомни фамилию Барсуков. Антон Викторович Барсуков. У него тут всё — завод, рынок, администрация. Если вдруг всплывёт что-то, связанное с ним, — сразу ко мне. Не лезь поперёк батьки в пекло, понял?

— Понял, — ответил Горелов. — А что, часто всплывает?

Коломиец отвёл глаза и сделал вид, что поправляет бумаги на столе.

— Не часто. Но бывает. Ты человек новый, порядков не знаешь. Так что слушай, что говорят старшие, и всё будет хорошо.

— Я учту.

— Ну и ладушки. — Капитан снова взялся за стакан. — Иди, принимай дела. Напарника тебе дам, лейтенанта Кораблёва. Молодой, дурной, но старательный. Может, ты из него человека сделаешь.

Горелов вышел из кабинета и спустился на первый этаж. В коридоре он увидел парня, который, судя по всему, и был лейтенантом Кораблёвым.

Дима выглядел так, будто только вчера выпустился из академии. Лет двадцати пяти, с аккуратной стрижкой, гладко выбритый. Форма на нём сидела как влитая, и было видно, что он сам её подгонял по фигуре — подшивал, утюжил, может, даже крахмалил. На поясе висел новенький планшет в чехле, а в руках он держал блокнот, который, как позже выяснилось, носил с собой постоянно. Увидев Горелова, он вытянулся по стойке «смирно», и на его лице отразилась смесь уважения и лёгкого испуга.

— Товарищ майор! Ой, то есть… господин Горелов! Лейтенант Кораблёв! Для вас — просто Дима!

— Для меня — лейтенант Кораблёв, — сухо ответил Горелов. — Пойдём. Расскажешь, что тут и как.

Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая серые облака в рыжий цвет. Дима шагал рядом, стараясь держаться на полшага позади, и тараторил, перечисляя всё, что знал о городе:

— Вот это — рынок. По четвергам тут фермеры торгуют, можете картошку купить, если надо. А вот это — парк культуры, там фонтан есть, только он не работает. Говорят, его в девяностые отключили, и с тех пор руки не доходят починить. Там ещё лавочки, молодёжь по вечерам собирается, но мы их не трогаем, они тихие. А это — Дом быта, там обувь чинят и ключи делают. Тётка, которая обувь чинит, всё про всех знает, так что если вам сплетни нужны — это к ней.

— Сплетни мне не нужны, — ответил Горелов.

— Тогда я не буду вам их рассказывать.

Они прошли ещё немного, и Горелов заметил вывеску «Пельмени от Мариши», нарисованную от руки. Буквы были неровные, но старательные, а рядом с ними красовалась улыбающаяся рожица. Из приоткрытой двери пахло мясным бульоном и свежей выпечкой.

— А это что?

— А, это. — Дима почему-то смутился. — Тут, это, не очень. Контингент сомнительный.

— В смысле?

— Ну, там дальнобойщики, алкаши, иногда местные бандиты заходят. Но Марина их держит в узде, так что драк почти не бывает.

— Тогда зайдём. Я есть хочу.

Внутри было тепло и пахло так, что у Горелова засосало под ложечкой. Несколько столиков, застеленных клеёнчатыми скатертями в красно-белую клетку, были заняты: двое мужиков в углу ели борщ, у окна сидел парень в дорожной куртке и пил чай, а у стойки топтался мужчина в спецовке, ожидая заказ. За стойкой, вытирая руки полотенцем, стояла женщина.

Она была лет тридцати пяти, может, чуть больше. Яркая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Одета в простое ситцевое платье и фартук, испачканный мукой. В глазах — хитринка. Увидев вошедших, она на секунду задержала взгляд на Горелове — не оценивающе, а с интересом, как будто пыталась понять, что за птица залетела в их края.

— Здрасте, — сказала она. — Новенький? Я всех в городе знаю, а вас не видела.

— Горелов. Опер.

— Марина. — Она улыбнулась, и улыбка получилась тёплой. — Будете пельмени?

— Буду. Двойную порцию.

— Сметана, уксус?

— Всё вместе.

Она скрылась на кухне и вернулась через несколько минут с дымящейся тарелкой. Пельмени были крупные, слепленные вручную, и пахли так, что Горелов на мгновение забыл обо всём. Он наколол первый, макнул в сметану и отправил в рот.

— Ну как? — спросила Марина, присаживаясь напротив.

— Лучшие пельмени в моей жизни.

— А то! — она улыбнулась. — Я их сама леплю. Секретный рецепт моей бабушки.

— И в чём секрет?

— Всё равно не скажу. — Она подпёрла голову рукой. — Так с чем пожаловали в нашу дыру? Из столицы, что ли?

— Сослали.

— За что?

— За правду.

Она усмехнулась.

— Ну-ну. У нас тут правда — дело такое. За неё могут и голову оторвать.

— Меня уже пытались. Не получилось.

В этот момент у Горелова зазвонил телефон. Он глянул на экран — Коломиец.

— Слушаю.

— Горелов, — голос капитана звучал глухо, как будто он прикрывал трубку ладонью. — У нас труп. В реке нашли. Рыбаки, на старом причале. Давай быстро туда, пока местные всё не затоптали.

— Выезжаю.

Горелов отложил ложку, бросил на стол купюру и поднялся.

— Куда? — спросила Марина.

— На работу. Спасибо за пельмени.

— Заходите ещё. Я тут каждый день с утра до вечера. Кроме воскресенья.

Он вышел на улицу. Сумерки уже сгущались, и фонари, горящие через один, отбрасывали на тротуар длинные, дрожащие тени. Дима семенил рядом, на ходу проверяя, заряжен ли пистолет.

— Что за причал? — спросил Горелов.

— Старый, на восточной окраине. Там раньше баржи разгружали, а теперь одни рыбаки и наркоманы. Говорят, там ещё в девяностые несколько трупов находили.

— Час от часу не легче. Поехали.

Они сели в старенький служебный «Рено» и выехали в сгущающуюся тьму. Где-то вдалеке, за рекой, лаяла собака.

Глава 2. Река и мертвец

Старенький «Рено», дребезжа на каждой выбоине, выехал с центральной площади и покатил по разбитой дороге в сторону восточной окраины. Фары выхватывали из темноты покосившиеся заборы, чёрные провалы окон, одинокий фонарь, под которым старуха в платке выгуливала собаку — мелкую, лохматую, которая, едва завидев машину, залилась истерическим лаем.

Горелов сидел на пассажирском сиденье, уперевшись взглядом в дорогу. Дима вцепился в руль и нервно постукивал пальцами по ободу. Он явно хотел что-то сказать, но не решался.

— Что ты там говорил про причал? — спросил Горелов, не оборачиваясь.

Дима оживился, радуясь возможности нарушить тишину.

— Его ещё в восьмидесятых построили, при Союзе. Тогда завод работал на полную мощность, туда баржи с песком ходили. Речной порт, погрузочные краны — всё как положено. А потом, в девяностых, завод встал, финансирование кончилось, и причал стал никому не нужен. Краны растащили на металлолом, доски прогнили, администрация махнула рукой. Сейчас туда только рыбаки ходят, ну и… — он замялся. — Всякий сброд.

— Сброд — это кто?

— Бомжи, наркоманы. Иногда подростки за гаражами пиво пьют. Мы их гоним, а они всё равно возвращаются. Место тихое, никто не мешает.

— А что, в городе других мест нет?

— Есть, конечно. Но там, — Дима понизил голос, — говорят, ещё в девяностые несколько трупов находили. Коммерсантов каких-то. Но я тогда в школе учился, точно не знаю. Капитан говорил — старые дела, закрытые, нечего ворошить.

Горелов это запомнил. Старый причал, старые трупы, закрытые дела. Всё это укладывалось в знакомую схему: маленький город, большие деньги и кто-то, кто очень не хочет, чтобы правда выплыла наружу.

Машина свернула на грунтовку, идущую вдоль реки. Фонарей здесь уже не было — только свет фар, выхватывавший из тьмы кусты и ржавые остовы каких-то механизмов. Впереди, у воды, мерцали огни.

— Вот чёрт, — пробормотал Дима, вглядываясь в темноту. — Там уже журналист.

— Какой ещё журналист?

— Илья Семёнов. Внештатный корреспондент «Грязевского вестника». Он везде лезет. Если что-то случается — он уже там, иногда даже раньше нас.

У причала, огороженного жёлтой лентой, толпились люди. Горелов насчитал не меньше дюжины: двое рыбаков в брезентовых куртках, трое полицейских, пара криминалистов в белых комбинезонах и молодой парень с фотоаппаратом, который громко возмущался, пытаясь прорваться сквозь оцепление.

— Это он?

— Он. Сейчас начнёт качать права.

Журналист — худощавый, с копной непослушных волос и ссадиной на подбородке, одетый в потёртую кожаную куртку, — заметил Горелова и бросился к нему, размахивая фотоаппаратом.

— Вы старший? Это правда, что нашли тело Логинова? Это убийство? Кто подозреваемый? Почему полиция скрывает информацию?

— Тихо, — сказал Горелов спокойно, но так, что журналист осёкся. — Вы кто?

— Илья Семёнов, корреспондент. Я имею право…

— Вы имеете право не мешать следствию. — Горелов говорил ровно, без угрозы, но металл в голосе чувствовался. — Когда будет информация для прессы, мы её предоставим. А пока — отойдите за ленту и не путайтесь под ногами.

— Но…

— Лейтенант, проводи.

Дима взял журналиста под локоть и отвёл в сторону. Тот что-то кричал, но Горелов уже не слушал. Он перешагнул через ленту и направился к воде.

На брезенте, у самой кромки, лежало тело. Горелов подошёл и замер.

Мужчина лет сорока пяти. Дорогой костюм — тёмно-синий, приталенный, явно сшитый на заказ. Шёлковый галстук в тонкую полоску. Запонки с тёмным камнем. На запястье — «Ролекс», настоящий или хорошая подделка. На ногах — итальянские туфли, безнадёжно испорченные водой. От трупа пахло рекой, тиной и тем сладковатым, тошнотворным запахом, который Горелов сразу узнал.

— Кто такой? — спросил он у полицейского, стоявшего рядом.

— Документов нет, но рыбаки говорят — Логинов. Дмитрий Логинов. Бизнесмен. У него пара магазинов в центре и доля в заводе.

— Рыбаки знают его в лицо?

— Тут все всех знают. Город маленький.

— Кто нашёл тело?

— Вон те двое. — Полицейский кивнул на рыбаков. — Сеть зацепилась за что-то тяжёлое. Думали — коряга, вытащили труп. Чуть не утопли от страха.

— С ними уже говорили?

— Поверхностно. Капитан велел дождаться вас.

Горелов присел на корточки. Осторожно, кончиками пальцев, приподнял край пиджака. Под ним, на рубашке, расплылось тёмное пятно. При ярком свете фонаря, который держал криминалист, оно проступало отчётливо. Горелов наклонился ближе и увидел то, что ожидал: аккуратное отверстие под правой лопаткой.

— Пулевое, — произнёс он.

Полицейский побледнел.

— Ему выстрелили в спину. Это не утопление.

Он выпрямился. У старых свай, нервно расхаживая взад-вперёд, стоял Коломиец. Заметив Горелова, капитан нахмурился и подошёл.

— Что у тебя?

— Огнестрел. Убили, потом сбросили в воду. Это не несчастный случай.

Коломиец выругался, сплюнул на доски и долго молчал.

— Ладно. Делай что должен. Но учти: я тебя предупреждал.

— Я учту.

Капитан развернулся и зашагал прочь. Горелов проводил его взглядом и повернулся к криминалисту — молодому парню в очках, который возился с фотоаппаратом.

— Продолжайте осмотр. Мне нужны все улики: каждый след, окурок, отпечаток.

— Понял, — кивнул тот.

Горелов подошёл к рыбакам. Они стояли у старой деревянной лодки с облупившейся краской и названием «Удача» на борту. Оба курили, передавая друг другу одну сигарету.

— Здорово, мужики. Я майор Горелов. Расскажите, как всё было. Подробно.

Тот, что был покрепче, затянулся и заговорил — глухо, но твёрдо:

— Я Степаныч, это Михалыч. Мы тут каждую неделю рыбачим. Забросили сети, ждём. Тянем — тяжело идёт. Думали, коряга. А оно как дёрнется… Мы чуть из лодки не выпали. Смотрим — рука. Михалыч чуть не поседел. Я его веслом толкаю, а он сидит и слова сказать не может.

— Дальше?

— Дальше позвонили в полицию. Ну и Семёнову, журналисту. Он наш, грязевский, мы с ним иногда рыбачим. Решили — пусть напишет, может, толк будет.

— Во сколько приехали на причал?

— Часов в пять. Светло ещё было.

— Никого по дороге не видели?

Степаныч задумался, почёсывая затылок.

— Машина была. Чёрная. У поворота, где старая водокачка. Мы ещё удивились — чего ей там делать? Но внутрь не заглядывали.

— Марку запомнили?

— Не. — Он повернулся к напарнику. — Михалыч, ты не помнишь?

Худой рыбак молча покачал головой. Он за всё время не проронил ни слова.

— Чёрная. И всё.

Горелов сделал пометку в блокноте и кивнул:

— Спасибо. Пока будьте в городе, никуда не уезжайте.