Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования.

Пролог

В НИИ прикладной поведенческой нерациональности запрещалось произносить слово «долбоеб».

Не в том смысле, что за него могли выгнать с работы. Из института вообще редко кого выгоняли: сперва человека отправляли на беседу, потом на повторную беседу, затем собирали рабочую группу по итогам беседы, и только после этого он сам начинал искать вакансии, потому что больше не мог смотреть на себя в зеркало без согласования с юридическим отделом.

Но слово запрещалось.

В приказе № 4/17, подписанном директором НИИ Лидией Аркадьевной Воронцовой, говорилось:

«В целях минимизации стигматизирующих практик, профилактики оценочного маркирования и сохранения конструктивной среды меж субъектного взаимодействия запрещается использование лексических единиц, допускающих упрощённую характеристику участника поведенческой ситуации».

В приложении, которое занимало двадцать семь страниц, уточнялось, что к «лексическим единицам» относятся также производные, уменьшительно-ласкательные варианты, написание через звёздочку, намёки, цитирование и «выразительное молчание, не оставляющее сомнений в речевом намерении сотрудника».

Сотрудники называли это правило «не произноси».

Нарушителей называли «случаями речевой несдержанности».

Само явление, которым занимался институт, называлось ППО — поведенческое решение с повышенной отрицательной предсказуемостью.

Никто не понимал, что это значит, но все были уверены, что к ним лично оно не относится.

Словесный инцидент произошёл во вторник, в 10:35, на еженедельном межотраслевом семинаре отдела прикладной диагностики.

За окном стоял ноябрь — не тот ноябрь, в котором идёт снег, а тот, который просто занимает место между октябрём и декабрём. В переговорной было жарко, душно и пахло пластиком, кофе и чужими куртками. На стене висел экран. На экране была презентация с заголовком:

«Оценка рисков инициативного решения в условиях ограниченной обратной связи».

Под заголовком стояла фотография двора.

Во дворе был детский городок, новая лавочка, три мусорных контейнера и яма глубиной примерно в человеческое разочарование. Яму выкопали для замены трубы. Трубу не заменили, потому что подрядчик не приложил к заявке справку о том, что подрядчик действительно является подрядчиком.

Яму закрыли листом фанеры.

Фанера просела.

Потом председатель совета дома написал в общий чат, что дети «не обязаны бегать как потерпевшие». После этого кто-то предложил поставить вокруг ямы табличку «Осторожно». Другой человек возразил, что табличка создаст у детей нездоровый интерес к яме. Третий написал, что его ребёнок никогда не падал, потому что «с ним разговаривают».

Через два дня в яму упал курьер.

Курьер ничего не сломал, но коробку с кормом для кота пришлось доставать багром. После этого жители провели голосование — закрывать яму или нет. За закрытие проголосовали сорок восемь процентов. Против — сорок девять. Остальные считали, что вопрос сформулирован манипулятивно.

На шестом слайде была таблица.

— Таким образом, — говорил молодой научный сотрудник Максим Селезнёв, — мы наблюдаем не единичную ошибку участников процесса, а устойчивую цепочку взаимно усиливающихся поведенческих реакций.

Он говорил быстро. На нём была рубашка, которую он, вероятно, купил специально для работы в НИИ, и выражение лица человека, который с утра репетировал одну важную мысль.

— Сначала мы имеем недостаточную инфраструктурную готовность, — продолжил Максим. — Затем возникает конфликт интерпретаций, после чего участники замещают предметное решение символическим противостоянием. И наконец…

Он щёлкнул пультом.

На экране появилась фотография курьера. Курьер сидел на фанере, держал коробку с кормом, смотрел в сторону и курил. Над ним стояли трое жильцов. Один снимал видео.

— И наконец, — сказал Максим, — происходит то, что в разговорной речи обычно называется…

В комнате стало очень тихо.

Даже кулер в углу перестал булькать.

Максим посмотрел на Лидию Аркадьевну.

Лидия Аркадьевна сидела во главе стола, сложив руки на папке с надписью «Семинар. Не выносить». Она была женщиной, которая умела слушать человека так внимательно, что через минуту тот сам начинал подозревать себя в неправоте.

Максим сглотнул.

— …обычно называется… — повторил он.

— Продолжайте, — мягко сказала Лидия Аркадьевна.

— Долбоебизмом.

Никто не вскрикнул.

Один мужчина в сером пиджаке перестал записывать. Девушка из юридического отдела медленно положила ручку рядом с блокнотом. Кто-то на дальнем конце стола тихо выдохнул так, как выдыхают, когда в лифте между этажами гаснет свет.

Максим, кажется, сам не понял, что сказал. Или понял слишком поздно.

Лидия Аркадьевна сняла очки.

— Максим Сергеевич, — произнесла она. — Вы сейчас использовали несертифицированную оценочную лексику?

— Я… описал явление.

— Нет, — сказала девушка из юридического отдела. — Вы использовали термин, который содержит в себе предварительную квалификацию субъекта.

— Там курьер в яму упал.

— Курьер оказался в ситуации непредвиденного вертикального перемещения.

Максим посмотрел на неё.

— В яму.

— В углубление инженерного характера, — уточнила девушка.

С заднего ряда кто-то тихо кашлянул. Потом ещё раз. Потом кашель стал очень похож на смех, но Лидия Аркадьевна повернула голову, и кашель немедленно выздоровел.

— Я не хотел никого оскорбить, — сказал Максим.

— Мы не обсуждаем ваши намерения, — ответила Лидия Аркадьевна. — Мы обсуждаем последствия формулировки.

— Но они же там все дол…..

Максим осёкся.

— Продолжайте, — снова предложила директор.

— Нет.

— Вот и правильно.

Она раскрыла папку.

— Коллеги, предлагаю зафиксировать произошедшее как словесный инцидент с признаками упрощённой персонализации сложного социального процесса. Максим Сергеевич подготовит объяснительную. Юридический отдел — заключение. Отдел речевой безопасности — рекомендации по недопущению подобных ситуаций в дальнейшем.

— А яму? — спросил Максим.

Лидия Аркадьевна посмотрела на экран.

На фотографии курьер всё ещё сидел на фанере. У его ног лежал мешок корма. Где-то за кадром, судя по выражению лица, продолжался спор о том, кто виноват.

— Яма, — сказала она, — находится в зоне компетенции управляющей компании.

Семинар продолжился.

Следующий доклад назывался: «Позитивный опыт снижения конфликтности через уточнение терминов».

Через три часа Максим написал объяснительную. В ней он указал, что допустил «неуместное словоупотребление в условиях эмоционального перегруза». Затем он удалил это словосочетание, потому что оно звучало слишком по-человечески, и заменил его на «речевой выбор, не соответствующий этическому контуру учреждения».

Вечером протокол семинара оказался в интернете.

Его выложили без подписи, без комментариев и почти без правок. Только слово в середине страницы кто-то заменил звёздочкой.

К утру документ разошёлся по районным чатам, каналам о городской жизни и рабочим беседам.

Люди спорили, существуют ли такие институты на самом деле.

Люди, которые работали в таких институтах, спорили, можно ли установить, кто слил протокол.

Люди, которые никогда не работали нигде, где есть пропускной режим, уверенно объясняли, как надо было решить проблему с ямой.

Алексей Нечаев прочитал протокол в четыре часа семнадцать минут утра.

Он не спал. Уже третью ночь подряд он лежал на диване в куртке, смотрел в потолок и пытался не думать о том, что за последние полгода у него закончились работа, отношения и привычка объяснять себе, что всё временно.

В телефоне мигало уведомление из центра занятости: необходимо явиться для подтверждения статуса.

Алексей дочитал протокол до фразы «ситуация непредвиденного вертикального перемещения» и впервые за неделю засмеялся.

Смеялся он тихо, чтобы не разбудить соседей за стеной, но получалось плохо.

Потом перестал.

На следующий день он пришёл в НИИ прикладной поведенческой нерациональности — не потому, что хотел там работать.

Просто адрес института оказался в двух остановках от центра занятости.

Глава 1. Слово, которого нет

В центр занятости Алексей приехал к десяти утра и уже в десять ноль пять понял, что зря.

У входа стояли трое мужчин и женщина в пуховике. Мужчины курили с выражением людей, которых государство временно признало существующими. Женщина держала прозрачную папку с документами и смотрела на дверь так, будто за ней находилась не служба занятости, а комиссия по распределению дальнейшей судьбы.

На двери висела табличка:

«Приём граждан осуществляется в порядке живой электронной очереди».

Под табличкой — листок, написанный от руки:

«Талонов нет. Подходите к окну № 4».

У окна № 4 сидела женщина лет пятидесяти с лицом человека, который уже много раз пытался объяснить миру, как устроена очередь, и проиграл.

— Цель обращения? — спросила она, не поднимая глаз.

— Подтвердить статус, — сказал Алексей.

— Какой статус?

— Безработного.

Женщина посмотрела на него.

— Молодой человек, статусы у нас не подтверждают. Их актуализируют.

— Хорошо. Актуализировать безработного.

— Не безработного. Гражданина, находящегося в поиске подходящей занятости.

— Я могу, так сказать, если это поможет.

— Поможет паспорт.

Он протянул паспорт. Женщина открыла его, сверила с экраном, несколько раз кивнула в такт чему-то, чего Алексей не слышал.

— Вам предлагали вакансии?

— Предлагали.

— Почему не трудоустроились?

— Потому что одна была грузчиком в ночную смену, а другая — менеджером по продаже дверей.

— А до этого кем работали?

— Аналитиком.

Женщина посмотрела на него чуть внимательнее.

— Аналитиком чего?

Алексей подумал.

Последние годы он занимался примерно всем, что можно было красиво назвать оптимизацией. Сводил данные, строил отчёты, объяснял руководству, почему деньги закончились ещё до того, как их начали тратить. В какой-то момент он стал замечать, что начальство любит цифры только до тех пор, пока цифры подтверждают уже принятое решение.

Потом он сказал на совещании, что проект надо закрывать.

Его выслушали.

Через две недели закрыли его.

— Процессов, — ответил он.

— Каких процессов?

— В основном бесполезных.

Женщина сняла очки.

— У нас такой профессии нет.

— Я понимаю.

Она снова посмотрела в монитор.

— Есть вакансия специалиста по сопровождению процессов.

— Где?

— В научно-исследовательском институте.

— Каких процессов?

— Поведенческих.

Алексей поднял глаза, вспомнив отчет прочитанный ночью, сложил в голове два плюс два, затем спросил.

— Они что, изучают глупость?

Женщина как будто не услышала вопроса и продолжила

— В вакансии написано: «Ведение аналитической документации, обработка полевых материалов, подготовка выводов, участие в межотраслевых мероприятиях». Зарплата указана после собеседования, график полный, оформление официальное.

— А институт как называется? – Уже скорее для себя уточнил Алексей, заранее зная ответ

Женщина развернула экран к нему, но так, чтобы он всё равно видел только собственное отражение.

— НИИ прикладной поведенческой нерациональности.

Алексей молчал.

— Что? — спросила женщина.

— Ничего.

— Вам подходит?

— Не знаю.

— Тогда отмечаю как направление. Вам нужно явиться сегодня до конца рабочего дня.

— Сегодня?

— Молодой человек, вы ведь находитесь в поиске подходящей занятости.

— Пока нет.

— Вот и начнёте.

Она распечатала бумагу, поставила печать и протянула ему направление.

Адрес был знакомый.

Алексей ещё раз посмотрел на него, потом на женщину.

— Там, случайно, не запрещено одно слово?

Она медленно положила ручку.

— В каком смысле?

— Ни в каком.

— Тогда не надо начинать.

НИИ прикладной поведенческой нерациональности занимал четыре этажа бывшего проектного бюро. Здание стояло между стоматологией, которая называлась «Улыбка+», и офисом микрозаймов, обещавшим «деньги без лишних вопросов».

У института было два входа.

На одном висела табличка: «Приём посетителей».

На другом: «Вход сотрудников».

Между ними, на стене, висела третья:

«Не входить без необходимости».

Алексей прочитал её дважды.

Внутри пахло мокрыми куртками, пылью и кофе из автомата. За стеклянной стойкой охраны сидел молодой мужчина в форме, которая была ему велика в плечах. На стойке лежала книга посетителей, рядом — табличка:

«Просьба не шутить о характере деятельности учреждения».

— Я по направлению, — сказал Алексей.

Охранник взял бумагу, прочитал, потом посмотрел на Алексея.

— К кому?

— Тут не написано.

— Тогда в отдел кадров.

— Где он?

— На третьем.

— А где третий?

Охранник показал на лестницу.

— Логично.

— Спасибо.

— Не за что. И… — охранник помедлил. — Там лучше без этих слов.

— Каких?

— Ну, вы понимаете.

— Я действительно не понимаю. – изобразил искреннее удивление Алексей.

Охранник тяжело вздохнул.

— Значит, поймёте.

На лестнице между вторым и третьим этажами висел стенд с плакатами.

Первый назывался:

«Слово формирует среду».

На плакате мужчина и женщина стояли друг напротив друга. Над мужчиной было облачко: «Ты идиот». Над женщиной: «Я чувствую обесценивание». Между ними — красный знак запрета.

Следующий плакат предлагал варианты корректной замены:

Вместо «Ты идиот» — «Ваше решение вызывает у меня вопросы».

Вместо «Что за бред?» — «Предлагаю уточнить логику».

Вместо «Ты вообще думал?» — «Можем ли мы вернуться к исходным данным?»

Вместо «Это полный…» — «Это требует дополнительного осмысления».

Последний пункт был заклеен белой полосой.

На ней от руки было написано:

«Не дописывать».

Алексей усмехнулся.

— Первый раз? — спросил голос сверху.

На площадке стоял парень лет тридцати, худой, в тёмной толстовке и с двумя бумажными стаканчиками кофе. Он выглядел не как сотрудник НИИ, а как человек, который случайно забрёл сюда в поисках туалета и уже третий год не может выйти.

— Так заметно? — спросил Алексей.

— Ты читаешь стенд.

— А что, остальные не читают?

— Остальные знают, что там написано. И всё равно регулярно забывают.

Парень протянул ему стаканчик.

— Держи. В автомате осталось два нормальных.

— Спасибо. А вы…

— Егор. Полевые исследования.

— Алексей. Без определённого рода деятельности.

— У нас говорят «в переходном профессиональном статусе».

— Уже понял.

Егор улыбнулся.

— Не понял. Но это нормально. Тут никто не понимает. Просто часть людей научилась не уточнять.

Они пошли по коридору. На дверях висели таблички: «Отдел мониторинга решений», «Сектор профилактики эскалаций», «Лаборатория поведенческих моделей», «Архив несистематизированных материалов».

У одной двери стоял старик в сером жилете и пытался открыть замок ключом, который не подходил.

— Борис Михайлович, — сказал Егор. — Это опять не тот ключ.

Старик посмотрел на ключ, потом на дверь.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Проверяю, не изменилось ли что-нибудь.

— И как?

— Не изменилось.

Он заметил Алексея.

— Новый?

— Пока направленный, — сказал Алексей.

— Это хуже, — сказал старик. — Направленные обычно приходят с надеждой.

— А ненаправленные?

— С опытом.

Он наконец открыл дверь другим ключом и исчез в темноте архива.

— Он всегда такой? — спросил Алексей.

— Нет, — сказал Егор. — Иногда он ещё молчит.

Отдел кадров оказался кабинетом с четырьмя столами, пятью стульями и шестью шкафами. За ближайшим столом сидела женщина с аккуратной причёской и бейджем: «Инна Павловна. Специалист по кадровому сопровождению».

— Алексей Нечаев? — спросила она.

— Да.

— Присаживайтесь. Направление, паспорт, СНИЛС, ИНН, сведения о трудовой деятельности, согласие на обработку персональных данных, согласие на обработку поведенческих данных, согласие на возможное участие в ситуациях ограниченной предсказуемости.

— Последнее что значит?

— Стандартная форма.

— А по-человечески?

Инна Павловна посмотрела на него с осторожным уважением.

— По-человечески лучше не надо. Это потом мешает.

Она протянула ему пачку бумаг.

— Временная ставка на три месяца. Отдел прикладной диагностики. Нам нужен человек, который умеет писать отчёты и не боится разговаривать с людьми.

— Я не уверен, что умею второе.

— Тогда вы подходите. Те, кто уверен, обычно разговаривают слишком много.

— А чем конкретно занимается отдел?

— Анализирует случаи.

— Какие?

Инна Павловна чуть улыбнулась.

— Разные.

— А можно пример?

— Можно. Но вы сначала подпишите согласие.

— Почему?

— Потому что после примера часть кандидатов уходит.

Алексей взял ручку.

— А часть?

— Часть остаётся. Обычно потому, что им становится интересно.

— Это плохой признак?

— У нас — профессиональный.

Он подписал документы.

Инна Павловна собрала листы в ровную стопку и нажала кнопку на телефоне.

— Лидия Аркадьевна, к вам Алексей Нечаев.

Из трубки что-то ответили.

Инна Павловна кивнула.

— Кабинет в конце коридора. Постучите. И, Алексей…

— Да?

— Постарайтесь не использовать слово на «д».

— Какое именно?

Она закрыла глаза.

— Вы быстро учитесь.

Кабинет директора был больше остальных, но уютнее от этого не становился. В нём стояли два шкафа с папками, длинный стол для совещаний, несколько растений, которые выглядели так, будто им давно пообещали пересадку, и портрет какого-то человека в очках.

Под портретом висела табличка:

«Рациональность начинается с уважения к сложности».

За столом сидела Лидия Аркадьевна.

Она была в светлом пиджаке, с тонкими очками на цепочке и выражением человека, которого за день успели разочаровать только дважды, но впереди ещё оставалось много времени.

— Алексей, — сказала она. — Проходите.

Он сел.

— Я читала ваше резюме.

— Там немного.

— Это не недостаток. Иногда резюме читаешь и понимаешь, что человек всю жизнь был занят тем, чтобы не оставаться наедине с собой.

Алексей не нашёлся, что ответить.

Лидия Аркадьевна перелистнула несколько листов.

— Аналитика, процессы, финансовые модели. Почему ушли?

— Компания решила, что дальше справится без меня.

— А вы?

— Я решил не мешать.

— Сильная формулировка. Обычно люди говорят «оптимизация», «сокращение», «разные векторы развития».

— Мне не понравились векторы.

— Никому не нравятся.

Она отложила резюме.

— Вы знаете, чем занимается наш институт?

— Если честно, не до конца.

— Это хорошо. Люди, которые знают заранее, обычно приходят с готовыми выводами. А у нас от выводов и так тесно.

— Мне сказали: поведенческая нерациональность.

— Формально — да. Мы изучаем, почему люди и организации принимают решения, последствия которых можно было предвидеть.

— То есть почему люди делают глупости?

Лидия Аркадьевна посмотрела на него.

Очень спокойно.

Алексей понял, что сказал что-то не то, но ещё не понял, насколько.

— Простите, — добавил он. — Я не знаю правильного термина.

— У нас нет правильного термина, — сказала она. — У нас есть допустимые формулировки.

Она открыла ящик стола, достала тонкую синюю папку и положила перед ним.

На обложке было написано:

«Приказ № 4/17. О профилактике стигматизирующих речевых практик».

— Ознакомьтесь, — сказала Лидия Аркадьевна.

Алексей открыл папку.

Первые две страницы были написаны языком, который не столько сообщал мысль, сколько аккуратно прятал её среди других мыслей.

На третьей он увидел список запрещённых слов и выражений.

Некоторые были ожидаемыми.

Некоторые — нет.

Под пунктом «долбоеб» стояли производные, сокращения, написание с пропусками, написание через символы, «эвфемистические замены, не оставляющие сомнений в смысловом содержании», а также «интонационное воспроизведение термина без его фактического употребления».

— Это серьёзно? — спросил Алексей.

— Очень, — сказала директор.

— А почему?

— Потому что слово создаёт заранее определённую картину.

— Но если картина уже есть?

— Тогда особенно нельзя её упрощать.

— Человек сделал очевидную глупость. Какая разница, как это назвать?

Лидия Аркадьевна чуть наклонила голову.

— Алексей, вы сейчас спрашиваете, как человек или как аналитик?

— А есть разница?

— В институте — это примерно, как между пожаром и учебной тревогой.

Он снова посмотрел на список.

— И что говорить вместо?

— Зависит от ситуации. «Субъект с опережающей уверенностью». «Решение с повышенной отрицательной предсказуемостью». «Недостаточно осмотрительная поведенческая траектория».

— Это звучит хуже.

— Хуже чего?

— Хуже самого слова.

— Зато никого не обижает.

— А если человек действительно…

Он запнулся.

Лидия Аркадьевна терпеливо ждала.

— Продолжайте, — сказала она.

Алексей закрыл папку.

— Ничего.

— Вот видите. Вы уже адаптируетесь.

Она улыбнулась. Не победно, не насмешливо. Скорее так, как улыбаются врачу, который только что сообщил неприятный диагноз, но ещё не начал говорить о лечении.

— Почему вы хотите здесь работать? — спросила она.

— Я не уверен, что хочу.

— Это, пожалуй, самый честный ответ за неделю.

— Я пришёл по направлению.

— Не всё, что начинается по направлению, обязано там закончиться.

Алексей посмотрел в окно. Во дворе женщина в оранжевой жилетке пыталась сдвинуть с места мусорный контейнер. Контейнер был пристёгнут цепью к забору.

— А если я соглашусь? — спросил он.

— Будете работать с Егором Ветлугиным. Ездить на выезды. Собирать материалы. Писать отчёты и внутренние статьи.

— Статьи о чём?

— О формах поведенческой нерациональности.