Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования.

Ксения, кв. 47:

Я выложила видео прошлого собрания. Пусть люди сами сделают выводы.

Игорь, кв. 92:

Напоминаю, что визуальная концепция не может утверждаться лицами, не имеющими права голоса.

Надежда, кв. 18:

А вы мою маму уже в лица записали? Она собственница, просто умерла.

Игорь, кв. 92:

Соболезную. Но юридический статус объекта от эмоционального отношения не зависит.

После этого в чат отправили тринадцать голосовых сообщений, которые в папку не распечатывали.

— Этот Игорь, — сказал Алексей, — он кто?

— Человек, который знает закон лучше, чем людей. Такие всегда оказываются в центре конфликта, хотя искренне считают себя над ним.

— А остальные?

— Марина Юрьевна живёт в доме с заселения. Для неё бежевый — это «уютно и по-домашнему». Валерий Семёнович переехал пять лет назад. Для него графитовый — «современно и достойно». Ксения снимает всё на телефон и уверена, что прозрачность спасёт мир. Ещё есть пенсионеры, молодые семьи, арендаторы, владельцы трёх квартир, дети собственников и родственники умерших собственников.

— Родственники умерших собственников здесь при чём?

Егор посмотрел на него.

— Ты правда думаешь, что в доме можно провести голосование и не столкнуться с умершими собственниками?

Алексей закрыл папку.

— Не думаю.

— Вот и правильно. Пока не думай. Сначала посмотри.

Дом оказался девятиэтажкой с облупившимся кирпичом, засохшими кустами у подъезда и новой табличкой над дверью: «СОЮЗ СОБСТВЕННИКОВ “НАШ ДОМ”».

Слово «НАШ» было крупнее остальных.

Во дворе уже стояли люди. Посреди площадки лежали два квадратных образца штукатурки: бежевый и графитовый.

Будто кто-то приготовил им выбор между двумя вариантами будущего.

И все заранее знали, что дело не в цвете.

Марина Юрьевна первой заметила их.

Она была в синем пуховике, хотя день стоял тёплый, и держала под мышкой папку с документами толщиной в небольшую жизнь.

— Это из института? — спросила она у мужчины рядом.

— Из какого? — ответил мужчина.

— Из того самого.

— Тогда пусть сразу скажут, кто виноват.

— Мы не устанавливаем виновных, — автоматически произнёс Алексей.

Мужчина посмотрел на него с интересом.

— Тогда зачем вы вообще нужны?

Егор успел раньше:

— Чтобы вы не пришли к выводу, что виноваты все остальные, — сказал Егор.

Мужчина усмехнулся.

— Поздновато.

— Вот видите, — Егор кивнул Алексею. — Работа уже началась.

Марина Юрьевна подошла ближе.

— Я председатель совета дома. Марина Юрьевна. Мы вообще-то просили прислать человека, который разбирается в жилищном законодательстве.

— Мы разбираемся в том, что происходит с людьми до того, как они перестают слушать жилищное законодательство, — сказал Егор.

— Тогда вам повезло. У нас уже перестали.

Она показала на образцы штукатурки.

Бежевый лежал слева, на чистом куске картона. Графитовый — справа, прямо на асфальте. Кто-то успел поставить на него мокрый след от ботинка.

— Это не случайно? — спросил Алексей.

— Это Валерий Семёнович, — сказала Марина Юрьевна. — Он считает, что графитовый не боится грязи.

— Я считаю, что грязи не надо бояться, если ты не живёшь в витрине кондитерской, — раздалось сзади.

Высокий мужчина в серой ветровке подошёл к ним, держа телефон в руке. Лицо у него было сухое, собранное, с тем выражением, которое появляется у людей, решивших быть спокойными настолько, что окружающие начинают нервничать.

— Валерий Семёнович, — представился он. — За графитовый. Не потому, что люблю графитовый. Потому что невозможно дальше жить в этом цвете больничной каши.

— Дом не больница, — сказала Марина Юрьевна.

— Да? А вы посмотрите на него.

— Я на него смотрю двадцать семь лет.

— Вот именно.

На секунду стало тихо.

Алексей понял, что фраза попала не в спор о фасаде. В двадцать семь лет. В право считать прожитое временем, а не ошибкой.

Марина Юрьевна поправила папку под мышкой.

— Мы заселились сюда, когда вокруг ещё был пустырь. Здесь дети выросли. Люди по соседям ключи оставляли. Нормальный был дом.

— Он и сейчас нормальный, — вмешалась пожилая женщина из толпы. — Не слушайте его. Он пять лет назад въехал и уже всё ему не так.

— Я въехал пять лет назад и за эти пять лет трижды предлагал отремонтировать двор, заменить освещение и поставить нормальную дверь в подъезд, — сказал Валерий Семёнович. — А вы трижды решили, что сначала нужно обсудить, не обидит ли это тех, кто привык к старой двери.

— Потому что вы всегда приходите не с предложением, а с приказом.

— Потому что, если я приду с предложением, вы создадите рабочую группу.

Егор кашлянул в кулак.

Алексей посмотрел на него. Егор быстро отвёл взгляд, но было видно: ему смешно.

Из подъезда вышел худой мужчина в куртке на размер больше, с прозрачной папкой в руках. Он двигался осторожно, будто любое резкое движение могло привести к несанкционированному решению.

— Я Игорь, квартира девяносто вторая, — сказал он. — Сразу уточню: совет дома не уполномочен принимать решение единолично. Фасад относится к общему имуществу. Необходимо квалифицированное большинство, предварительная смета, уведомление всех собственников и корректно оформленный протокол.

— Игорь у нас за закон, — сказала Марина Юрьевна.

— Игорь у нас за Игоря, — сказал Валерий Семёнович.

— Я за процедуру.

— Процедура у тебя всегда такая, что в конце доступ к документам есть только у тебя.

Игорь медленно вдохнул.

— Потому что документы надо уметь читать.

— Вот. Вот поэтому тебя никто не любит.

— Любовь не входит в компетенцию общего собрания.

— К счастью, — сказала девушка в чёрной шапке, не отрываясь от телефона. — А то мы бы и её не утвердили.

— Ксения, — представилась она Алексею. — Я веду чат дома. Вернее, я его не веду, но если я не буду следить, там опять начнутся голосовые на семь минут.

— Вы снимаете? — спросил Алексей, заметив телефон.

— Для прозрачности.

— Для монтажа, — сказал Валерий Семёнович.

— Для доказательств, — сказала Ксения.

— Это одно и то же, если доказательства выбирает человек с телефоном, — ответил он.

— Вот видите, — обратилась Ксения к Алексею. — Он уже начал давить на прессу.

— Ты не пресса, — сказал Валерий Семёнович.

— Тем более страшно.

Егор хлопнул в ладони один раз.

— Давайте так. Мы не будем сегодня выбирать цвет. Мы послушаем, почему каждый считает, что именно его вариант нужен дому.

— Потому что мой вариант лучше, — сразу сказала Марина Юрьевна.

— Потому что её вариант безопаснее, — уточнил Валерий Семёнович. — А безопаснее у неё означает: никто не заметит, что мы существуем.

— А вам обязательно, чтобы вас заметили?

Он повернулся к ней.

— Да. Представьте себе. Мне не стыдно жить в доме, который не выглядит как временное жильё.

— Временное жильё? Вы сейчас про людей, которые тут сорок лет живут?

— Я про фасад.

— Конечно. Вы всегда «про фасад».

Толпа ожила. Кто-то сказал: «Ну началось». Другой вынул телефон. Пожилая женщина вздохнула так, словно спор повторялся при ней уже не первый десяток раз.

Алексей присел рядом с образцами штукатурки.

Бежевый действительно был почти уютным. Тёплый, мягкий, такой цвет обещал, что в доме живут люди, которые не бросят друг друга в беде, даже если будут обсуждать это три недели. Графитовый смотрелся дороже. Он обещал другое: что здесь не собираются стареть тихо и благодарно.

— Почему именно эти два? — спросил Алексей.

Марина Юрьевна пожала плечами.

— Потому что управляющая компания предложила три, но третий был зелёный. Никто не захотел зелёный.

— Почему?

— Потому что это уже совсем перебор, — сказали почти хором Валерий Семёнович и Марина Юрьевна.

Впервые за всё время они сказали одно и то же.

Алексей поднялся.

— У вас есть сметы?

— Есть, — тут же ответил Игорь.

— Визуализации?

— Есть.

— Список собственников?

— Частично.

— Почему частично?

Игорь нахмурился.

— Потому что часть квартир в наследстве. Где-то собственники живут в другом городе. Где-то сдают. Где-то дети живут, а документы у родителей. Где-то родители умерли, а дети ничего не оформили. Но это технический вопрос.

Марина Юрьевна посмотрела на него.

— У нас Любовь Петровна год назад умерла. В шестидесятой. Сын приезжал один раз, забрал холодильник и больше не появлялся. Для тебя она теперь технический вопрос?

— Для голосования — да.

— Прекрасно. Вот поэтому я не хочу, чтобы ты считал голоса.

— Я и не предлагал.

— Ты всегда предлагаешь. Просто такими словами, после которых никто не понимает, что ты уже всё решил.

Егор тихо сказал Алексею:

— Видишь? Фасад у них давно закончился.

— Вижу.

— Нет. Ты видишь пока только слова. А надо понять, зачем им эти слова.

Алексей хотел спросить, что именно это значит, но тут Ксения подняла телефон.

— Давайте я задам вопрос как представитель чата. Почему нельзя просто сделать нормальное голосование? Электронное. С документами, вариантами, сроками. Чтобы каждый собственник проголосовал, и всё.

— Потому что «просто» — это слово, которым обычно начинают катастрофы, — сказал Игорь.

— Нет, — Ксения посмотрела на него. — Катастрофы начинаются, когда ты присылаешь людям приложение к приложению, а потом выясняется, что надо было заполнить ещё форму номер девять.

— Зато форма номер девять существует не просто так.

— Её придумали, чтобы человек не мог дойти до формы десять.

Алексей почувствовал, как у него внутри складывается решение. Оно было ясным, гладким, почти красивым. Обычное чувство человека, который ещё не успел столкнуться с последствиями собственной идеи.

— Можно сделать анонимное, но с обязательной верификацией электронное голосование, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Не через чат. Через отдельную форму. С подтверждением собственника. С открытыми материалами: смета, сроки, образцы, визуализация. С наблюдателями от обеих сторон. Для тех, кто не пользуется телефоном, можно организовать очный пункт в нашем институте.

— И результаты будут открытые? — спросил Валерий Семёнович.

— Да.

— То есть я увижу, кто как голосовал?

— Не увидите. Но можно открыть итог и проверить процедуру.

— А кто будет проверять процедуру? — спросила Марина Юрьевна.

— Комиссия.

— Какая комиссия?

— Выберите из жильцов.

— То есть мы должны выбрать людей, которым доверяем, чтобы решить, можем ли мы доверять людям, которых выберем?

Ксения усмехнулась.

— Вот это, кстати, хороший вопрос.

Игорь оживился.

— Можно включить в комиссию представителей всех групп. Совет дома, инициативную группу, независимых собственников…

— Независимых от кого? — спросил Валерий Семёнович.

— От конфликта.

— Покажите мне в этом дворе человека, который независим от конфликта.

Все посмотрели на Алексея и Егора.

Егор поднял руки.

— Мы не живём здесь. Нас ненавидят авансом.

— Пока нет, — сказала Марина Юрьевна. — Но вы хорошо идёте.

Алексей улыбнулся.

— Я подготовлю схему, — сказал он. — Вы сможете её обсудить. Ничего не будет запускаться без общего согласования.

— Вот именно это вы только что и сказали, — заметил Игорь. — «Без общего согласования». А что считается согласием на схему согласования?

Алексей посмотрел на него.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Игорь, — сказала Ксения. — Тебе как будто хочется, чтобы дом вообще никогда не принимал решение?

Он поправил папку.

— Мне хочется, чтобы принятое решение нельзя было потом отменить через суд.

— А мне хочется дожить до ремонта, — сказала пожилая женщина.

Её звали Нина Павловна. До этого она почти не говорила.

Все замолчали.

Она стояла, опираясь на трость, и смотрела не на людей, а на фасад.

— Мне семьдесят шесть, — сказала она. — Я не хочу ни бежевый, ни графитовый. Я хочу, чтобы от стены больше не отваливались куски. В прошлом году мне кирпич на пакет упал. Я думала, картошка разбилась. А там не картошка.

Марина Юрьевна подошла к ней.

— Нина Павловна, так мы поэтому и пытаемся…

— Вы уже третий год пытаетесь. А он, — она кивнула на Валерия Семёновича, — третий год говорит, что всё можно быстро. А он, — кивок в сторону Игоря, — говорит, что нельзя. И девочка снимает. А мне всё равно, кто из вас прав. Я просто не хочу, чтобы дом на меня упал раньше, чем вы договоритесь.

После этих слов никто не сказал ничего умного.

Егор посмотрел на Алексея.

— Ну? — тихо спросил он.

— Что?

— Теперь напиши свой отчёт так, чтобы там была она. И чтобы это можно было утвердить.

В НИИ Алексей вернулся с папкой, полной распечаток, и ощущением, что несколько часов простоял в центре маленькой страны, где все граждане знали конституцию, но никто не признавал друг друга гражданами.

В комнате отдыха Борис Михайлович переливал кипяток из кастрюли в термос.

Чайник по-прежнему стоял на подоконнике, отключённый и гордый. Рядом появилась новая бумага:

СОТРУДНИКАМ ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЯ О СОСТОЯНИИ ОБОРУДОВАНИЯ В ИНДИВИДУАЛЬНОМ ПОРЯДКЕ.

Под ней, уже не ручкой, а распечатанным шрифтом, добавили:

ВРЕМЕННОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АЛЬТЕРНАТИВНЫХ СПОСОБОВ НАГРЕВА ВОДЫ ПОДЛЕЖИТ СОГЛАСОВАНИЮ.

Борис Михайлович кивнул на кастрюлю.

— Это не альтернативный способ. Это традиционный.

— Вас за это не уволят? — спросил Алексей.

— За чайник? Нет. За чайник у нас максимум создают подкомиссию.

— А если он кого-то убьёт?

Борис Михайлович разлил воду по кружкам.

— Тогда появится основание для срочного решения.

— Прекрасная система.

— Нет, — сказал Борис Михайлович. — Просто старая. Старые системы всегда ждут, когда проблема станет достаточно трагической, чтобы перестать быть спорной.

Алексей взял кружку.

Чай оказался крепким и пах железом.

— Выезд как? — спросил Борис Михайлович.

— Люди не могут выбрать цвет дома.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, пока живы.

— Вы сейчас шутите?

— Не уверен.

Алексей ушёл к себе.

К вечеру он подготовил форму голосования. Сделал её нарочно простой: два варианта фасада, визуализация, смета, сроки, кнопка выбора. Внизу — поле для вопросов. Отдельно — инструкция для очного голосования. Отдельно — порядок проверки.

Он отправил проект в общий чат дома и добавил:

«Это не решение. Это черновик процедуры. Прошу посмотреть и прислать замечания до завтрашнего вечера».

Через пять минут пришло первое сообщение.

Валерий Семёнович:

Почему замечания до вечера? Кто определил срок?

Через семь:

Марина Юрьевна:

Почему в форме не указано, что бежевый вариант соответствует исходной архитектурной логике дома?

Через десять:

Игорь:

Почему верификация предусмотрена через номер телефона, если собственник может не пользоваться телефоном или пользоваться несколькими?

Через двенадцать:

Ксения:

Почему нельзя сделать голосование открытым, чтобы все видели, кто за что? Иначе опять будут говорить, что результаты нарисовали.

Через четырнадцать:

Надежда, кв. 18:

А если квартира на маме, а мама умерла? Мне что, нельзя голосовать за квартиру, в которой я живу двадцать лет?

Через пятнадцать:

Пользователь “Сергей 61”:

А если моя жена собственник, но она в больнице?

Через шестнадцать:

Пользователь “Владимир 12”:

А НИИ вообще имеет право собирать наши данные?

Через семнадцать:

Пользователь “Владимир 12”:

И почему сотрудник НИИ уже в чате?

Через восемнадцать:

Ксения:

Я сама добавила. Не паникуйте.

Через девятнадцать:

Пользователь “Владимир 12”:

Вот это ещё хуже.

Алексей откинулся на спинку кресла.

Егор сидел напротив, листал что-то в телефоне и не вмешивался.

— Ну? — спросил Алексей.

— Хорошо идёт.

— Ты можешь сказать что-нибудь полезное?

— Полезное: ты пытаешься дать им прозрачную процедуру.

— Да.

— А они хотят гарантию, что прозрачность будет прозрачна именно в их пользу.

— Это же невозможно.

— Конечно. Поэтому они и злятся.

— И что делать?

Егор пожал плечами.

— Сначала перестать думать, что, если дать людям кнопку, они нажмут на неё по назначению.

Утром голосование запустили.

Официально — после согласования с инициативной группой, советом дома и Игорем, который настоял на том, чтобы его назвали не инициативной группой, а «временным наблюдателем за процедурной корректностью».

Алексей подписал письмо и сразу почувствовал, что совершил ошибку.

Первая ошибка обнаружилась через двадцать минут.

В системе проголосовал собственник квартиры шестьдесят восемь. Проблема была в том, что собственник умер шесть лет назад.

Вторая — через час: в голосовании приняли участие две женщины, каждая утверждала, что действует по доверенности от владелицы квартиры сорок один. Владелица жила в Туле и к этому времени успела написать Ксении, что никаких доверенностей никому не давала.

Третья — в обед.

В чат выложили скриншот переписки, где Марина Юрьевна якобы обещала соседке «разобраться с долгом по коммуналке», если та проголосует за бежевый.

Скриншот был сделан плохо. На нём не совпадали шрифты, а дата стояла будущим числом.

Но это никого не успокоило.

Валерий Семёнович:

Ну что, Марина Юрьевна, расскажете про социальную поддержку бежевого?

Марина Юрьевна:

Это фальшивка. И если вы к этому причастны, я напишу заявление.

Ксения:

Я ничего не утверждаю, просто выкладываю то, что мне прислали.

Игорь:

В связи с компрометацией среды голосования предлагаю приостановить процедуру до полного выяснения.

Нина Павловна:

А фасад когда будете делать?

Никто не ответил.

К трём часам в голосовании за графитовый лидировал графитовый. К четырём — бежевый. К половине пятого появились сообщения, что результаты «прыгают». Они действительно прыгали: Алексей обновлял список подозрительных аккаунтов, а система временно исключала голоса до проверки.

Для людей это выглядело как фальсификация.

Для Алексея — как проверка.

Для каждого это было разное событие.

В пять ему позвонила Ксения.

— Приезжайте, — сказала она. — Они во дворе.

— Кто они?

— Все.

— Я сейчас не могу…

— Алексей, если вы сейчас не приедете, у нас тут Валерий Семёнович обещает вызвать телевидение, Марина Юрьевна — полицию, а Игорь — нотариуса. Мне кажется, это тот момент, ради которого ваш институт существует.

Она отключилась.

Когда Алексей и Егор приехали, оба образца штукатурки лежали на асфальте.

Бежевый облили чёрной краской.

На графитовом белым маркере вывели:

МОРГ.

Валерий Семёнович держал распечатку с результатами.

— Вот, — сказал он Алексею. — Объясните. Сначала у графитового было пятьдесят восемь процентов. Потом сорок два. Потом снова пятьдесят семь. Это что?

— Проверка голосов.

— Проверка чьих?

— Подозрительных.

— Подозрительных для кого?

— Для системы.

— А система — это вы?

Алексей не сразу ответил.

Марина Юрьевна стояла чуть поодаль. Лицо у неё было серое, как графитовый образец.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросила она.

— Я сделал форму голосования.

— Нет. Вы дали им способ говорить, что я украла дом.

— Скриншот поддельный.

— Это уже не важно.

Она сказала это так тихо, что Алексей сначала не понял.

— Что?

— Не важно, поддельный он или нет. Они уже увидели. Они уже переслали. Моя дочь позвонила и спросила, правда ли я «покупаю голоса пенсионеров». Она живёт в Петербурге. Она вообще не знает этих людей.

Валерий Семёнович отвернулся.

— Я не присылал скриншот.

— Но вы им воспользовались.

— Потому что вы всё время пользуетесь чем угодно, лишь бы никто не заметил, как вы держите дом в прошлом.

— А вы хотите его продать будущему, которого тут никто не просил!

— Да вы боитесь будущего!

— А вы боитесь, что без будущего никто не увидит, какой ты умный! - резко перешла в конце фразы на ты Марина

Толпа загудела.

Ксения снимала, но теперь держала телефон ниже. Ей было неинтересно. Или страшно.

Игорь пытался перекричать всех:

— Коллеги! Я прошу прекратить несанкционированное эмоциональное вмешательство в процесс!

— Ты можешь говорить нормально? — крикнул кто-то.

— Я говорю нормально!

— Ни хрена так нормально никто не говорит!

Нина Павловна сидела на скамейке, держа трость между коленями.

Алексей подошёл к ней.

— Нина Павловна…

— Не надо, — сказала она.

— Я хотел…

— Не надо мне объяснять. Я уже старая, но не глухая. Они будут теперь месяц объяснять, кто фальшивый. Потом ещё месяц — почему голосование было неправильным. Потом выберут новую комиссию. Потом скажут, что старую надо проверить.

Она посмотрела на стену дома.

В одном месте кирпичная кладка действительно вздулась. Над подъездом тянулась трещина.

— А потом, — сказала Нина Павловна, — кусок опять упадёт. И тогда все прибегут с бумагами. Чтобы зафиксировать.

Егор стоял рядом.

— Нина Павловна, — осторожно сказал он, — мы попробуем…

— Вы уже попробовали.

Он замолчал.

Алексей почувствовал, что должен что-то сказать. Объяснить: голосование было черновиком, процедуру можно перезапустить, проверку можно сделать независимой, данные можно очистить, доступы закрыть, смету опубликовать заново.

Но все эти слова были похожи на новые двери в тот же коридор.

— Я приостановлю голосование, — сказал он.

— Конечно, — ответил Валерий Семёнович. — А потом запустите другое. Ещё честнее.