Animus Pater. Зрелость лидера в эпоху массовой бессмысленности

Итак, представим: вам около сорока лет, у вас всё в порядке снаружи, у вас пусто внутри, вы носите броню, под которой уже почти ничего не осталось, и вы знаете про себя ровно столько правильных слов, чтобы поддерживать иллюзию работы над собой, не делая этой работы. В какой-то момент — иногда после развода, иногда после потери близкого, иногда после неожиданного профессионального провала, иногда просто после очередного утра, в которое стало совсем невыносимо вставать, — до вас доходит, что так дальше нельзя, что что-то нужно делать, что куда-то нужно идти, что нужно искать выход.

И вот здесь происходит развилка. Не потому что вы её сознательно выбираете, а потому что психика, столкнувшись с задачей, для решения которой у неё нет внутренних инструментов, по умолчанию сваливается в один из типовых сценариев. В каком именно из них вы окажетесь, обычно определяется тем, какой у вас был опыт с авторитетами раньше, и сколько раз вы уже обжигались о попытки эту пустоту заполнить.

Терапевтическая практика показывает три таких сценария. Я опишу каждый подробно, потому что вы, скорее всего, узнаете себя либо в одном из них, либо — что чаще — в нескольких сразу, потому что у большинства людей наблюдаются циклические переходы между первыми двумя состояниями: сначала годы в одном, потом срыв и переход в другой, потом возврат в первый, и так по кругу, пока не появится собственная внутренняя структура — та, о которой пойдёт речь во второй части книги. Третий сценарий стоит особняком: он не чередуется с первыми двумя, а является отдельным, и в каком-то смысле наиболее радикальным способом решить проблему внутренней пустоты.

Сценарий первый: тот, кто ищет учителя.

Этот человек ходит и ищет, и за десять-пятнадцать лет такого хождения у него за спиной собирается длинная, разнообразная и нередко весьма дорогостоящая коллекция тех, у кого он искал. Это могут быть, в порядке нарастающей экзотики: личностный коуч, психолог общего профиля, психотерапевт более узкого направления, потом ещё один — потому что предыдущий «не подошёл», — потом мастер какой-нибудь телесной практики, потом учитель медитации, потом интенсивный ретрит, потом системные расстановки, потом холотропное дыхание, потом наставник по бизнесу, потом курс по осознанности от популярного блогера, потом обратно к психологу, потому что после всего перечисленного как-то не помогло.

Это не утрирование. Подобные перечни — в разных конфигурациях, но с одной и той же внутренней логикой — встречаются достаточно часто, чтобы считать их характерными, а не исключительными.

И вот что принципиально важно понять про этого человека: он не наивен и не инфантилен в обычном смысле слова. Он нередко умный, образованный, рефлексирующий человек, который искренне хочет разобраться с собой и который искренне каждый раз верит, что вот сейчас, у этого нового учителя, у этой новой методики, наконец-то найдётся то, что не нашлось у предыдущих. Это не цинизм коллекционирования и не охота за галочками; это настоящая, живая, иногда трогательная вера в то, что где-то снаружи есть человек или метод, который знает, как ему помочь.

Цикл выглядит примерно одинаково с каждым следующим учителем. Сначала — фаза очарования: новый человек видится едва ли не исключительным, он говорит вещи, которых вы не слышали раньше, или говорит знакомые вещи такими словами, от которых внутри что-то отзывается; вы выходите с первой встречи с ощущением «наконец-то», рассказываете близким, что вот, кажется, нашёл, на этот раз действительно что-то происходит. Потом — фаза погружения: вы ходите регулярно, платите, выполняете задания, читаете рекомендованные книги, цитируете нового учителя в разговорах, временно даже что-то ощущаете внутри, как будто что-то начало шевелиться. Потом — фаза первых сомнений: вы замечаете, что учитель в чём-то противоречит сам себе, или что одно и то же он говорит всем подряд независимо от запроса, или что ваши настоящие вопросы как-то остаются непрожитыми. Потом — фаза разочарования: вы перестаёте ходить, иногда демонстративно, иногда тихо; возвращаетесь с лёгким привкусом «опять не то». И потом — фаза подготовки к следующему циклу: через несколько месяцев где-то всплывает имя нового, до сих пор неизвестного учителя, и вы внутренне выпрямляетесь, и говорите себе: «А вот про этого я ещё не слышал; может быть, вот этот наконец-то тот, кто мне нужен».

И всё начинается заново.

К сорока годам такой человек прошёл через семь-восемь подобных циклов и совершенно искренне не понимает, почему ему так не везёт с учителями — почему именно ему достаются всё какие-то не те, поверхностные, корыстные. Ему в голову не приходит, что дело может быть не в учителях, а в самой структуре его поиска; в том, что он ищет того, кто за него совершит работу, которую за него совершить в принципе невозможно. Об архетипической природе этой ловушки мы будем говорить подробно в главе двенадцатой. Здесь важно зафиксировать сам сценарий как наблюдаемый клинический феномен.

Сценарий второй: тот, кто разочаровался во всех учителях сразу.

Этот человек внешне выглядит ровно противоположно первому, и поэтому очень любит думать про себя, что он-то как раз взрослый, что он-то как раз не ведётся на всю эту психологическую болтовню, что он критически мыслящий человек, который не побежит за первым попавшимся гуру. И в этой своей позиции он искренне уверен в собственной зрелости.

На любую тему, связанную с психологией, личностным ростом, терапией или духовными практиками, у него готов набор формулировок — короткий, ёмкий, презрительный, отработанный годами: «Все эти коучи — инфоцыгане», «Все эти курсы — для тех, кто не может сам разобраться», «Сходил как-то к психологу, заплатил немалые деньги, толку ноль», «Если бы психология реально работала, все вокруг уже давно были бы счастливы». Каждая из этих фраз со стороны звучит как взрослая позиция, как критическое мышление.

Но если вникнуть глубже, выясняется, что за этими фразами почти всегда стоит реальный опыт разочарования. Один специалист, к которому он обратился несколько лет назад, оказался слабым. Второй пытался навязать методику без учёта запроса. С третьим он работал несколько месяцев — и ничто существенное не сдвинулось. И каждое такое разочарование ложится внутри не на счёт конкретного специалиста, а на счёт всей сферы целиком. Один психолог оказался слабым — значит, все психологи слабые. Один ретрит оказался бессодержательным — значит, вся эта область бессодержательна.

Это, заметьте, та же самая логика, по которой работает первый сценарий — только с обратным знаком. Тот, первый, возводит очередного учителя в абсолют, потому что не умеет различать; этот, второй, низвергает всех учителей сразу — потому что точно так же не умеет различать. И тот, и другой одинаково неспособны увидеть в одном человеке и сильное, и слабое одновременно, взять у эксперта только то, что у него действительно есть, не превращая его при этом ни в гуру, ни в шарлатана.

Эти два сценария — на самом деле одно и то же.

Они выглядят противоположно, носят разную внешнюю окраску и даже друг друга презирают: ищущий думает про обесценивающего, что тот закрылся и боится; обесценивающий думает про ищущего, что тот ведётся на любую болтовню. Но внутренне, по своей психической структуре, по своему механизму, оба этих сценария — это одна и та же ловушка человека, у которого внутри пусто там, где должна быть устойчивая внутренняя опора.

Доказывается это просто. У того, у кого эта опора внутри есть, тема внешних учителей вообще не вызывает таких сильных реакций — ни идеализации, ни обесценивания. Он подходит к любому потенциальному эксперту прагматически: посмотрел, оценил, взял полезное, оставил остальное, пошёл дальше. Никакого восхищения, никакой ненависти; нормальное взрослое использование чужого опыта. Тема не цепляет, потому что внутри уже есть структура, которая держит, и внешний учитель никогда не претендует занять то место, которое уже занято внутренним.

А вот когда внутри пусто, тема внешних учителей становится навязчивой: либо тебя тянет к ним, как магнитом, потому что они обещают заполнить пустое место; либо тебя от них отталкивает, как от чего-то опасного, потому что бессознательно ты знаешь, что они займут это пустое место и потом разочаруют. Но в обоих случаях тема держит тебя. Ты не можешь относиться к ней спокойно — и это само по себе говорит об одном: внутри нет того, кто мог бы спокойно отнестись к внешнему, потому что у внешнего нет шансов на твою пустую территорию.

Сценарий третий: тот, кто растворяется.

Есть и третий способ ответить на внутреннюю пустоту — качественно отличный от первых двух. Первый сценарий ищет опору снаружи и не находит. Второй отвергает любую внешнюю опору, оставаясь при этом без внутренней. Третий решает задачу радикальнее: упраздняет сам вопрос об опоре, растворяя то «я», которому опора нужна.

Человек в третьем сценарии не ищет учителя и не обесценивает его — он находит нечто большее: движение, идеологию, организацию, религию, политическую силу, корпоративный культ, цифровое сообщество, — и растворяется в этом целиком. Отдельное «я» с его мучительными вопросами о смысле, с его пустотой и с его невозможностью опереться на себя — исчезает. Вместо него появляется «мы», которое всё знает: кто враг, кто друг, в чём смысл, куда идти. Это колоссальное облегчение для человека, у которого внутри пусто — потому что ему больше не нужно отвечать на вопрос «кто я», достаточно ответить «я один из них».

В отличие от первых двух сценариев, третий труднее всего опознать как симптом, потому что он мимикрирует под нечто социально ценное: под преданность, под самоотдачу, под служение, под принципиальность. Человек, растворившийся в движении, выглядит убеждённым, цельным, знающим, зачем живёт. И это не вполне ложь: пока структура, в которую он растворился, существует и держит его, он действительно чувствует себя живым — возможно, живее, чем когда-либо раньше. Проблема обнаруживается позже — когда движение распадается, лидер оказывается разоблачён, организация рушится, или просто с годами нарастает тихое ощущение, что под всей этой принадлежностью — по-прежнему никого. Что «я» так и не появилось; оно было только временно заменено чужим «мы».

Психологический корень третьего сценария тот же, что и первых двух: пустое отцовское место внутри, которое некому занять изнутри и которое поэтому занимается снаружи — только на этот раз не отдельным учителем, а коллективным «мы», что делает зависимость значительно более устойчивой и значительно более трудной для осознания.

Этот сценарий в масштабе отдельной психики является точным психологическим прообразом того, что социолог Эрик Хоффер описал в масштабе массовых движений в своей работе «Истинноверующий» (1951). Хоффер показал, что массовые движения — политические, религиозные, националистические — питаются не из энергии убеждённых идеалистов, а из энергии людей с несостоявшейся личной жизнью, неспособных опереться на собственное «я» и поэтому ищущих растворения в коллективном. Его анализ будет подробно рассмотрен в четвёртой части этой книги — там мы увидим, как то, что начинается как индивидуальный психологический дефицит, становится при определённых социальных условиях массовым феноменом с предсказуемыми и нередко разрушительными последствиями. Здесь важно зафиксировать одно: истинноверующий Хоффера начинается не с идеологии. Он начинается с той же пустоты, о которой шли первые четыре главы этой книги.

Что объединяет все три сценария.

Снаружи всё в порядке. Внутри пусто. На месте этой пустоты должна быть структура, которой нет. И отсутствие этой структуры заставляет человека либо бесконечно искать её снаружи через отдельных учителей, либо бесконечно защищаться от тех, кто её предлагает, либо — в наиболее радикальном варианте — упразднить саму потребность в ней через растворение в чём-то большем.

Все три сценария являются попытками решить проблему, не называя её по имени. Все три дают временное облегчение. И все три воспроизводят проблему, потому что ни один из них не создаёт того, что в действительности необходимо: устойчивой внутренней опоры, которая держит человека изнутри независимо от того, кто и что находится снаружи.

Эту структуру мы опишем подробно во второй части книги. Её имя уже не раз встречалось на этих страницах — Animus Pater, внутренний отец, отцовское начало психики, та инстанция, которая упорядочивает изнутри и которой у большинства из нас никогда не было в полноценном виде.

Но прежде чем туда перейти, остаётся ещё одна, последняя глава узнавания — о самом изящном и самом трудно опознаваемом варианте непроявленности: о том, при котором человек настолько хорошо защищён от самой возможности себя увидеть, что вообще не считает, что ему что-либо нужно.

Лидерское измерение

Все три сценария имеют прямые организационные проекции. Лидер в первом сценарии последовательно увлекается управленческими методологиями и приглашает одного консультанта за другим — каждый раз с искренним воодушевлением и каждый раз с постепенным охлаждением: проблема не в методологиях, а в том, что лидер ищет в них то, что может дать только внутренняя структура. Лидер во втором сценарии демонстрирует устойчивую аллергию на любые внешние инструменты: «мы уже пробовали», «это не работает в нашей специфике», «консультанты не понимают реального бизнеса» — за этой позицией нередко стоит тот же опыт нескольких разочарований, обобщённых до тотального скептицизма. Лидер в третьем сценарии наиболее опасен в организационном смысле: он полностью идентифицирует себя с компанией или с ролью, создавая вокруг себя культ — не намеренно, а потому что организация стала тем пространством, в котором он растворился, и поэтому любое сомнение в компании воспринимается им как личная атака, а любое инакомыслие — как предательство. Команда в такой организации быстро учится: не задавать вопросов, не возражать, соглашаться. Это не лояльность — это самосохранение в условиях культуры, в которой «мы» поглотило все индивидуальные «я».

Вопросы для рефлексии

1. Узнаёте ли вы себя в одном из трёх сценариев — или в их чередовании? Как именно этот паттерн проявлялся в вашей жизни на протяжении последних десяти лет?

2. Вспомните самый интенсивный опыт работы с внешним учителем, наставником или методологией. Что именно вы от него ожидали — какую внутреннюю пустоту надеялись заполнить? Что произошло?

3. Есть ли в вашей жизни или профессиональной истории период, когда вы ощущали себя частью чего-то большего — движения, сообщества, корпоративной миссии — настолько сильно, что собственный голос и собственные сомнения как-то замолкали? Что это был за опыт?

4. Как вы реагируете, когда кто-то критикует организацию или дело, которому вы посвятили значительную часть жизни? Можете ли вы отделить эту критику от критики себя лично?

5. Какой из трёх сценариев вы наблюдаете у ключевых людей в вашей организации — и как это влияет на организационную культуру и принятие решений?

Глава 5. «У меня всё в порядке, мне не нужна никакая помощь»

Есть категория людей, с которыми всё, что написано в предыдущих четырёх главах, не работает совершенно — не потому что они каким-то особенным образом устроены или каким-то особенным образом проявлены, а ровно наоборот: потому что они защищены от самой возможности себя увидеть таким способом, который делает любой разговор о пустоте, о броне, о двух сценариях и о несформированной внутренней структуре — заранее бессмысленным.

Это те, кто твёрдо, спокойно, с лёгкой снисходительной уверенностью произносит фразу, давшую название этой главе: у меня всё в порядке, мне не нужна никакая помощь.

И произносят они её не агрессивно, не защищаясь, не отбиваясь — а как бы констатируя очевидное, как констатируют факт погоды или географии: с той интонацией спокойной уверенности в собственной правоте, с которой не спорят, потому что человек просто сообщает факт, а не приглашает к дискуссии.

И поскольку именно этот тип реакции встречается чаще всего у наиболее тяжёлых, наиболее застрявших, наиболее далеко зашедших в собственное опустошение клиентов — а попадают они, как правило, не сами, а через партнёра, через взрослеющего ребёнка, через руководителя, который наконец сказал, что так продолжаться больше не может, — эту фразу стоит разобрать отдельно и подробно. Под ней лежит, по моему наблюдению, самая сложная разновидность непроявленности из всех существующих.

Начнём с того, что эта фраза почти никогда не произносится сознательно как ложь. Носитель её действительно так думает. Он не выкручивается, не отнекивается, не прячется — он искренне, всем нутром своим убеждён, что у него всё в порядке. И в этом главная трудность и главная драма всей ситуации.

Откуда берётся эта убеждённость? Из вполне понятного логического построения, которое у него внутри выглядит примерно так: «Я обеспечиваю семью — значит, я состоявшийся человек. Меня не уволили — значит, я профессионал. Я не пью каждый день — значит, у меня нет зависимостей. Я не лежу в депрессии — значит, у меня нет психологических проблем. Партнёр жалуется — но всегда на что-то. Дети отдалились — но это возраст. Друзей всё меньше — но это нормально, у всех с годами сужается круг. В целом — у меня всё в порядке».

И вот это «в целом в порядке» — блестящая, надёжно работающая логическая конструкция, на которую с виду нечего возразить. Потому что действительно: не алкоголик, не безработный, не сидит под следствием, не госпитализирован с депрессией. По тем критериям, которыми этот человек привык себя оценивать, — это полный набор признаков того, что человек в порядке.

Беда только в том, что эти критерии — отрицательные. Они описывают отсутствие катастрофы, а не наличие жизни.

Если измерять состояние человека через перечисление того, чего у него нет — нет алкоголизма, нет тюрьмы, нет клинической депрессии, нет суицидальных мыслей, — то по этим критериям «в порядке» оказывается огромная масса людей, у которых жизнь на самом деле схлопывается в тихий, медленный, годами длящийся внутренний коллапс, который никогда не дойдёт до уровня катастрофы, и поэтому всегда будет подводиться под рубрику «в порядке».

«В порядке» в таком понимании — это не позитивное состояние, а уровень шума, ниже которого жалоба не считается жалобой. И всё, что выше этого уровня, но не дотягивает до катастрофы, оказывается не зафиксированным никакой системой учёта: ни собственный внутренний учётчик, привыкший работать по этой схеме, ни окружение, ни партнёр — никто не считает то, что происходит, проблемой.

Есть ещё одна, более глубокая причина этой реакции, и она напрямую связана с темой, которая является несущей во второй части книги.

В психике зрелого человека есть инстанция, которая умеет — без стыда и без катастрофы, в нужный момент — признать собственную ограниченность и обратиться за помощью. Это очень тонкая, очень специфическая способность, и она, как ни парадоксально, является одним из главных признаков именно зрелости, а не слабости, потому что только зрелый человек умеет различить ситуации, в которых он справится сам, и ситуации, в которых необходимо привлечь другого — и сделать это без обрушения самооценки.

Носитель фразы «мне не нужна никакая помощь» этой инстанции внутри не имеет. Не потому что он плохой или горделивый, а потому что у него внутри не выросло то, что эту способность держит. У него есть только два полюса: «я сильный и сам справлюсь» — или «я не справился, я опозорился, я ничтожество». Между этими двумя полюсами — пропасть, на дне которой лежит стыд, и эта пропасть устроена так, что любая просьба о помощи воспринимается как падение с одного полюса на другой, то есть как невыносимая катастрофа.

Поэтому он не может попросить помощи, даже когда она ему остро нужна. Не потому что не хочет, а потому что внутри нет промежуточной территории, на которой можно было бы стоять, признавая ограничения и при этом не теряя достоинства. Нет того нормального взрослого состояния «мне сейчас трудно, и я привлеку того, кто поможет, и это нормально» — вместо него автоматически, по защитной рефлекторной траектории, человек выбрасывается на полюс «у меня всё в порядке, я сам разберусь», который спасает его от падения в пропасть стыда.

И вот здесь ловушка замыкается окончательно, потому что этот выброс на полюс «всё в порядке» сам по себе подтверждает диагноз, который он же и отрицает.

Зрелый, проявленный, обладающий внутренней опорой человек не нуждается в декларации «у меня всё в порядке», потому что у него и так всё в порядке, и ему незачем это никому, в том числе себе, доказывать. Он спокойно может сказать: «У меня сейчас непростой период, я разбираюсь», или «У меня в одной части жизни нормально, а в другой — паршиво, я с этим работаю», или «Я устал и мне нужна пауза» — и не разрушиться от этих фраз, потому что внутри у него стоит та структура, которая удерживает его в любых обстоятельствах, и эта структура не зависит от того, что он говорит вслух о своём состоянии.

А вот человек, у которого этой структуры нет, вынужден говорить «у меня всё в порядке» — даже если это очевидно не так, даже если под глазами синяки от бессонницы, даже если партнёр в соседней комнате плачет уже третий вечер подряд, даже если он сам несколько месяцев назад в одиночестве ловил мысль, что больше так не может. Он вынужден, потому что признание не-в-порядка для него означает не просто констатацию факта, а обрушение всей конструкции, которой он годами удерживал себя на плаву, и этого обрушения он психически не выдержит — а если не выдержит, под ним нет страховки, нет той промежуточной территории, на которую можно было бы упасть и удержаться.

Поэтому фраза «у меня всё в порядке» в его исполнении — это не сообщение о состоянии. Это акт удерживания себя, спешный и постоянный, повторяемый снова и снова, потому что стоит этот акт прервать — и держать будет нечем.

Если вы читаете это и узнаёте в описанном портрете кого-то из ваших близких — партнёра, отца, брата, взрослого ребёнка, коллегу, — могу заранее сказать одну неприятную вещь, которую часто приходится говорить на консультациях родственникам таких клиентов: снаружи вы его не вытащите. Никакими уговорами, никакими разговорами по душам, никакими доводами. Любое такое предложение воспринимается как угроза той конструкции, которой он себя удерживает, и автоматически отбивается: «У меня всё в порядке, мне не нужна никакая помощь».

Что может сдвинуть ситуацию — это, как правило, встреча с непоправимым: уход партнёра, серьёзная болезнь, профессиональный крах, ситуация, в которой конструкция «у меня всё в порядке» физически больше не может удерживаться, потому что реальность её сломала. И вот тогда, оказавшись в обломках собственной защиты, такой человек впервые становится способным признать, что в порядке у него на самом деле очень давно ничего не было. До этого момента — он защищён от любой помощи, в том числе от своей собственной.

Иногда, очень редко, бывает иначе: человек сам, без катастрофы, в какой-то очень тихий и очень странный момент внутренней жизни ловит себя на том, что его «у меня всё в порядке» — это пустые слова. Просто однажды утром, или поздно вечером, или в самолёте над облаками — внутри что-то сдвигается, и он впервые за многие годы слышит себя: «У меня не всё в порядке. На самом деле — давно». И этот момент честности с собой посреди ровного течения внешне благополучной жизни иногда оказывается тем самым началом, с которого начинается всё остальное.

Если вы сейчас читаете эту главу и поймали себя на знакомой защитной фразе — «ну, у меня-то всё в порядке, это не про меня», — задайте себе один вопрос, который в практике задаётся на первой встрече клиентам этого типа, когда они приходят — как правило, с чьей-то подачи — и сидят с тем самым спокойным выражением «я не понимаю, зачем я здесь»:

По каким именно признакам вы определили, что у вас всё в порядке? Что именно из вашей жизни должно было бы выглядеть иначе, чтобы вы согласились, что не в порядке?

Если в ответ вы можете перечислить только отсутствие катастроф — «я не алкоголик», «меня не уволили», «партнёр пока не ушёл» — то это, мягко говоря, не критерии «в порядке». Это критерии отсутствия очевидного падения, что совершенно не то же самое.

Что такое настоящее «в порядке» — мы будем разбирать во второй и третьей частях книги. Но для этого нам нужно сначала ввести центральное понятие всего этого текста, и сейчас, после пяти глав узнавания, мы наконец к нему подходим вплотную.