Хлопок одной ладони

Однажды учитель спросил ученика: что такое хлопок одной руки?

Хлопок одной руки, – ответил ученик, – подобен тому, как человек может прожить свою жизнь, не приходя в состояние осознанности и не встретить ничего. Бессмыслица, так и рука напрасно делает движение – она не встретит другую руку.

ПАМЯТЬ

Перед глазами все двоится, меня слепит яркий свет, голова раскалывается от боли, я чувствую, что задыхаюсь и не могу сделать вдох, кашляю, с силой тяну воздух всей грудью, легкие разрывает страшная боль, слышу свой крик…

Почему-то совершенно не могу вспомнить, как я здесь оказался, что это за место. В груди ноет, и болит голоса слева, как будто кто-то воткнул мне в череп иглу, которая достает до самого центра, причиняя постоянную тупую боль. Я даже провожу рукой по волосам, проверяя… нет, с головой все в порядке. Останавливаюсь, чтобы привести мысли в порядок. Что со мной случилось, почему я ничего не помню?

Внутри что-то обрывается: как можно жить без памяти? Сейчас со мной только мое настоящее, прошлого не существует, даже происходящее как будто не остается в памяти. Хотя нет, я помню, как задался мыслью: «Что со мной происходит?», и остановился, а это произошло… сколько? Пять минут назад? Я вижу мутную пелену по сторонам, под моими ногами – совершенно гладкий пол какого-то невнятного цвета… как может такое быть, что я не могу определить цвет пола?

Я шел вдоль этого пространства какое-то время, не покидало ощущение, что это коридор, а значит надо пойти поперек и хотя бы увидеть стену. Да, стена есть, теплая, слегка шершавая, к ней можно прислониться, присев, и сделать еще раз попытку собраться с мыслями. Итак, от чего я могу оттолкнуться в этом месте? Смотрю на руку, взгляд снова приобретает способность фокусироваться, но рука… Я не узнаю ее. Ощупав лицо, пытаюсь понять, как выгляжу, но не могу. Я точно знаю, что я мужчина, нет смысла даже это проверять: видимо, это знание находится в той области памяти, которая до сих пор со мной. Я откуда-то знаю, что мой рост выше среднего. Больше – ничего. На мне надета клетчатая рубашка синего цвета (о, рубашка синяя, а вот пол я все еще не понимаю, какой), и полинявшие голубые джинсы. На ногах – сильно поношенные кроссовки.

Запускаю руки в карманы и сразу выдергиваю правую – резкая боль. Смотрю на средний палец – он порезан, темно-красная кровь выступает из пореза. В левой руке у меня вынутый из кармана пластмассовый солдатик, одетый в форму советских солдат Второй мировой войны. Одна рука солдатика выглядит отломанной, приглядевшись, я замечаю, что она просто не приклеена – весь солдатик склеен из частей. Осторожно запускаю правую руку в карман – палец все еще горит и ноет, но я достаю вторую находку – завернутый в полиэтиленовый пакет осколок тонкого стекла. Вероятно, это часть разбитого стакана… Откуда он взялся? Я не знаю.

В заднем кармане носовой платок – увы, самый обыкновенный, дешевый, в клетку. Я дую на порез и заматываю свой пострадавший палец платком.

Интересные дела – я помню так много всего, что связано с солдатиком: Вторая мировая война, плащ-палатка, Россия… но не помню, кто я такой. Оглядываюсь по сторонам и осознаю, что теперь четко вижу и противоположную стену, и сам коридор, по которому я шел, однако, все еще не понимаю, какого он цвета. Удивительно: вокруг нет ни одного источника света и никаких теней. Такое впечатление, что все пространство вокруг равномерно флуоресцирует.

Ну что ж, не сидеть же так, прислонясь к стене, всю оставшуюся жизнь, очевидно, что попытки что-нибудь вспомнить ни к чему не приводят. Надо пройти дальше по коридору и попытаться хотя бы что-нибудь понять. Поднимаюсь на ноги, и вдруг понимаю, что все это время слышу какую-то нежную и тихую музыку. Разобрать довольно сложно: играют какие-то струнные инструменты, а сама мелодия вызывает ощущение чего-то до боли знакомого, однако, разумеется, я ничего не могу вспомнить. И женский голос. Просто тянет основную мелодию, никаких слов, что-то вроде «Ла-ла-лаааа!», и я совершенно уверен, что знаю владелицу этого голоса. Кажется, будто эта музыка и причиняет мне ту тупую ноющую головную боль, к которой я уже почти привык. Музыка доносится откуда-то сзади, кажется, именно от нее я пытался уйти по этому коридору. Разумное решение – уйти от того, что причиняет тебе боль… с другой стороны, эта музыка – все, что может привести меня к пониманию ситуации. Пробую продвинуться в направлении звука, к счастью, боль не усиливается по мере приближения источника звука. Пение и музыка звучат все громче. Я вижу дверь, прикладываю к ней ухо – да, без сомнения, звук идет из-за нее. Но меня охватывает настоящая паника: чувствую, как стучит мое сердце в неровном ритме, кровь приливает к голове, головная боль усиливается до невыносимого уровня, и я бросаюсь бежать от этой двери, закрывая уши руками…

Лежу на полу, уткнувшись головой в угол между полом и стеной, пытаясь отдышаться, музыка звучит откуда-то неподалеку, и тут я замечаю, что мой лоб упирается не в стену коридора, а в другую дверь. Ну, раз я не могу открыть ту дверь, открою хотя бы эту. Я отлично понимаю, что это далеко не так же важно, как войти в ту дверь, из-за которой доносится пение, однако логика подсказывает, что любая возможность должна быть использована.

– ДОРОГОЙ МОЙ, ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ПОЙТИ ПРОСТЫМ ПУТЕМ… НО ЗДЕСЬ ЭТО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ПОМОЖЕТ. ТЫ ПОПАЛ В НЕПРОСТУЮ СИТУАЦИЮ.

Я принимаю решение и рву на себя дверную ручку (ручка кажется знакомой, как будто я открывал и закрывал эту дверь несчетное число раз), не вставая на ноги. Дверь приоткрывается, ударяя меня по коленкам. Я осторожно заглядываю внутрь, и мои глаза встречаются с другими глазами. Голова смотрящего на меня находится на одном уровне с моей и он (оно?) просто смотрит на меня, совершенно пусто и безразлично, но от неожиданности я отшатываюсь назад и падаю навзничь. Поднимаю голову и вижу: оно все еще стоит за дверным проемом и не двигается, его взгляд обращен в мою сторону. Ничего конкретного я не вижу – только блеск влажных глаз и приземистую фигуру.

Алиса

Первое, что каждый день делала Алиса после того, как звонил будильник, – вскакивала с дивана, быстро собиралась и бежала проверить, нет ли каких-то изменений в состоянии ее любимого, который уже восьмой день находился в реанимации. После той злополучной автомобильной аварии он находился без сознания; иногда ей казалось, что он просто спит и вот-вот проснется, однако врачи пожимали плечами: тело работает, а сознание – нет. Почему? Они не знали. Когда спасатели разрезали автомобиль, который превратился в сплошной перепутанный клубок железа, они обнаружили его сестру, сильно пострадавшую в аварии, его же тело было почти полностью в порядке.

Алисе было двадцать пять. Она «почти закончила» институт – забрала документы за несколько месяцев до выпуска – и только начинала жить самостоятельно: сняла квартиру, устроилась на работу. Она не любила объяснять, почему бросила учебу. Не потому, что не могла подобрать слова, а потому что не хотела снова вспоминать, чего ей это стоило.

Институт с самого начала ощущался как что-то неправильное. Не в деталях – целиком. Ходить туда было физически тяжело: каждое утро, каждая мысль об учебе вызывали глухое, упорное отвращение, которое со временем только усиливалось. И однажды, уже совсем рядом с дипломом, она вдруг ясно поняла: дальше она не пройдет. Не потому, что не сможет – а потому что сломается. Оставалось только одно разумное решение – уйти. Она забрала документы за три месяца до госэкзаменов.

Алиса сидела на переднем сиденье маршрутки и смотрела в окно. Этого парня она знала совсем недолго, но уже мысленно называла его «мой любимый». Сколько они были вместе до аварии? Месяц? Меньше. А ощущение – будто всю жизнь.

С ней так бывало всегда: она влюблялась быстро и всерьез. Потом было больно – каждый раз. После расставаний она любила представлять, что в следующий раз все будет иначе: легко, без обязательств, красиво и безопасно, как в книжках. И каждый раз верила в это – ровно до следующей встречи.

И вот снова: едва успев познакомиться с этим молодым человеком, только-только испытав с ним близость, она уже была влюблена в него по уши, и все ее существо напористо доказывало ей (как, впрочем, и раньше), что уж это-то точно ОН самый, и даже думать тут нечего.

Думать ей и не пришлось. На следующий день он ушел утром – на какую-то встречу – и пропал. Сначала было недоумение: неужели так можно, после всего? Потом злость и обида – значит бросил. Воспользовался, исчез – как в самых плохих книжных историях.

А потом позвонили из полиции. Его телефон нашли на месте аварии, в списке контактов был ее номер. Когда попросили сообщить данные пострадавшего, первое чувство оказалось неожиданным – облегчение. Он не ушел. Это уже потом пришло все остальное: страх, жалость, понимание, что продолжение их истории теперь почти так же невозможно. И где-то совсем глубоко – стыдное ощущение триумфа, за которое ей стало по-настоящему противно.

Каждый раз, когда она видела его, лежащего на больничной койке, бледного и неподвижного, ей было безумно жалко и страшно за себя. Она вспоминала, какой он забавный, как он болтал с ней о разных глупостях, а иногда вдруг останавливался и внимательно смотрел на нее, не мигая, как будто пытался разглядеть что-то важное. Она держала его за руку и ждала. Она была уверена в том, что если она ОЧЕНЬ СИЛЬНО захочет, то он обязательно откроет глаза и все вообще будет хорошо. И она сидела целый час, пытаясь настроить себя на нужный лад, стать еще более убедительной перед Высшими силами, воображала и представляла: открываются его глаза, он непонимающе смотрит на нее, узнает… А иногда в голову лезла мысль, от которой хотелось отвернуться: а что, если он их больше не откроет никогда?

Потом она шла на работу, где ее ждали ученики, куча детей, которых она должна была учить рисовать, лепить из пластилина и глины, строить модели. Работала она в школе детского творчества – недавно, но уже успела эту школу полюбить. Ей нравилось там все: возиться с детьми, с их рисунками, ей казалось, что она создает для этих детей их счастливое и интересное детство. Дети тянулись к ней, именно ей они несли свои маленькие достижения, а на ее занятия они обычно приходили с ожиданием новых радостей.

Ради этого можно было даже потерпеть, хоти и не без раздражения, претензии от начальства и порой совершенно нелепые и трудно совместимые с педагогикой требования. Выполняя к тому же обязанности уборщицы и секретарши в этой небольшой конторе, она философски рассуждала, что все это дает ей возможность общения с любимыми детьми – открытыми, умными, восторженными, это дорогого стоило, хотя и выматывало сильно.

Спешить домой ей было незачем. Она жила в съемной квартире недалеко от работы – слишком хорошей, чтобы позволить себе ее в одиночку, и потому делила жилье пополам с соседкой. Квартира была удобной, просторной, почти роскошной по ее меркам, а расположение избавляло от необходимости иметь машину. Поэтому Алиса позвала себе в соседки свою старую знакомую – не подругу, а просто очень хорошего союзника по быту. Они не делились сокровенным и не разговаривали по душам, зато отлично умели договариваться о практическом: деньгах, делах, порядке. Это делало их почти идеальными соседками.

И только одно осложняло их холостяцкий быт: обе были довольно застенчивыми в вопросах секса, и их негласным правилом было: когда у соседки «гость» – вести себя так, будто ее нет. То есть скрывать свое присутствие. Этому искусству ниндзя Алиса была обучена с детства: одной из странных традиций ее семьи было «папа ложится рано, и ему нельзя мешать» – поэтому для нее было скорее естественно не шуметь вообще. Тем не менее, всякий раз, когда у соседки завязывался роман (а это происходило регулярно, но ненадолго), она чувствовала себя лишней и старалась возвращаться домой как можно позже. И вот сейчас был именно тот случай: роман соседки только-только занимался розовым рассветом.

Поэтому вечером, когда детей разбирали родители, она наводила порядок в кабинете, щелкала выключателем, закрывала замок на три оборота, прощалась с бессменным ночным сторожем, и шла в свое любимое кафе, где в это время уже почти не было людей, садилась за свой любимый столик и смотрела задумчиво в окно. Там она убивала остаток вечера, читая незапоминающиеся романчики с одинаковыми названиями, а когда кафе закрывалось – шла домой спать, отгоняя мысли о больнице.

Максим

Сегодня в кафе было на редкость безлюдно, как будто все обычные посетители вдруг почувствовали его настроение и деликатно удалились, оставив его в одиночестве. Впрочем, возможно, виной всему был тот факт, что был довольно поздний вечер – на улице становилось прохладно, солнце подползало к верхушкам крыш, а люди спешили домой.

Максим сел за свой любимый, самый дальний от входа столик, и машинально открыл меню – скорее, по привычке. Меню он и так знал наизусть, а кроме того, всегда заказывал в этом кафе одно и то же – самую большую чашку латте с двойной корицей. Это был ритуал: когда он забредал в очередной жизненный тупик – он заходил именно в это кафе, пил латте и принимался писать и рисовать в тетради, пытаясь упорядочить свои мысли, которые казались листьями, насыпанными в редкую корзину, – любое дуновение ветра, и они разлетались во все стороны сквозь многочисленные щели и приходилось собирать их заново. У кафе менялись хозяева, причем гораздо чаще, чем меню и официанты; пару раз его ремонтировали, делая новый интерьер, который удивительным образом ничем не отличался от старого; цены на кофе росли, а Максим приходил сюда неизменно. Если бы кому-нибудь пришло в голову собрать все чеки, выданные ему в этом заведении, и подвести чисто бухгалтерский итог, то он бы, вероятно, подумал, что жизнь молодого человека состоит из сплошных тупиков, и был бы, разумеется, прав.

Ритуал срабатывал вовсе не всегда, однако других способов он не знал, и время от времени спокойное обдумывание все же приводило к тому, что в голове Максима складывался какой-то план, или хотя бы видение перспективы, а бумага покрывалась совершенно нечитаемыми надписями, стрелками, таблицами, рисунками и цифрами.

Максиму постоянно казалось, что окружающие его люди живут легко, бездумно, не всегда интересно, не всегда осмысленно, но почему-то они всегда были точно уверены в том, КАК им следует жить. Сам же Максим вынужден был каждый раз с усилием протаскивать себя по жизни, любая жизненная ситуация выбивала его из колеи, которую он с таким трудом умудрялся нащупать.

Он, не задумываясь, продиктовал заказ официантке, закрыл меню и попытался привести в порядок мысли о собственной жизни. Институт остался позади уже пять лет как, а четких профессиональных перспектив так и не появилось. Попытки влиться в рабочие коллективы раз за разом заканчивались ничем – сама мысль о постоянных распоряжениях действовала на него удушающе. Он был готов признавать авторитет, но только там, где видел реальную компетентность и опыт. Проблема заключалась в том, что таких людей ему почти не встречалось – по крайней мере так он это воспринимал. Сначала это было юношеское высокомерие, потом привычка, и в итоге любое очередное трудоустройство заканчивалось конфликтом и хлопком дверью. При этом он не сидел у кого-то на шее: деньги были для него условием самостоятельности, и он всегда находил разовые заказы, чтобы зарабатывать.

Что касается так называемой личной жизни, здесь ему тоже было нечем особенно гордиться. С того момента, как Максим вообще начал интересоваться противоположным полом, его опыт почему-то разделился на два почти равных по времени периода: сначала девушки его не замечали вовсе, а потом вдруг стали замечать слишком активно. Как именно одно перетекло в другое, он не понял, но, разумеется, с готовностью воспользовался новым положением дел.

Почти все его отношения поначалу казались многообещающими, но постепенно неизменно угасали и рассыпались. Пару раз он пытался заводить так называемые легкие романы, однако довольно быстро обнаружил, что и здесь он – исключение из правила. Вопреки распространенному мнению о мужской нелюбви к близости Максим очень скоро начинал скучать и тянуться глубже – задавать вопросы, всматриваться, пытаться понять, что у человека внутри. И именно в этот момент, чаще всего, возникала стена. Женщины не спешили открывать ему свои тайны, держали оборону, и каждый очередной шаг Максима навстречу, каждое ощущение приближения к чужой глубине почему-то только ускоряло расставание. Создавалось странное впечатление, будто у каждой его женщины существует определенная внутренняя граница, за которую нельзя пускать никого – во всяком случае, его. И ради сохранности этой границы они были готовы разрывать отношения.

Со временем Максим догадался, что ищет в женщине, скорее, друга и родственную душу, чем просто любовницу. Но тут же натолкнулся на неприятную мысль: возможно, дело было не только в женщинах. Пытаясь проникнуть в чужую душу, он почти не стремился раскрыть собственную.

Похожим образом складывались и его отношения с друзьями. Людей вокруг было немало, он легко становился своим в компаниях, нравился, был желанным собеседником – и при этом оставался один. Ни одного из этих людей он не мог честно назвать другом, как не мог назвать другом и самого себя для кого-то другого. Поэтому и сейчас ему приходилось вести беседы не с другом, а с тетрадью и чашкой латте. И даже если бы такие люди у него нашлись, Максим всё равно считал, что с подобными вещами нужно справляться самостоятельно – это было для него чем-то вроде внутреннего правила, почти вопросом чести.

Время шло, а Максим так и не притронулся к ручке, он просто сидел, вспоминая разные ситуации и мысленно подводя итоги. И все сводилось к одному: у него нет ровным счетом ничего, и это неудивительно, ибо он и не знал, чего хочет, а если и знал – то точно уж не знал, как ему этого добиться. Тупик. Он был, как осколок, отколовшийся от вазы и приклеенный к ней заботливой хозяйкой – занимал свое место в жизни других людей, но от них его отделял тонкий и почти невидимый слой, который только создавал видимость целостности.

Хлопнула дверь кафе – и в зале появился еще один посетитель. Максим стал разглядывать девушку, которая устраивалась за столиком в противоположном конце зала. Так люди обычно и делают: если есть возможность держаться подальше друг от друга, они ею пользуются. Не из неприязни – просто расстояние кажется безопаснее.

Она сняла длинный оранжево-коричневый шарф крупной вязки, легкий и теплый на вид и села лицом к Максиму. Кивнула официантке, взяла меню. Читала она, впрочем, рассеянно – скорее, перелистывала страницы, время от времени оглядывая зал. У нее было красивое лицо, длинные темные волосы и немного близорукий взгляд: она то щурилась, словно пытаясь что-то разглядеть, то смотрела сквозь пространство. С одинаковой легкой улыбкой она взглянула на барную стойку, кондиционер, болтающих официанток, на Максима – и уставилась в окно.

Максим с легким сожалением отметил, что девушка ему нравится – полностью в его вкусе. Ситуация вполне позволяла подойти и сказать что-нибудь дежурно-дурацкое: спросить про меню, пошутить, завязать разговор. Но он этого не сделает. Он это знал. При всей внешней раскованности Максим был застенчив – и сам себе в этом не врал. Поэтому он остался за своим столиком, допивая остывший кофе, украдкой наблюдал за девушкой и делал вид, что занят своими записями.

Чтобы не чувствовать себя виноватым в бесцельной трате времени, Максим взял ручку и провел посередине листа вертикальную линию. Слева написал: «Чего я хочу?», справа – «Как этого добиться?»

Немного подумав, он честно признался себе, что хочет найти девушку. С момента последнего расставания прошел месяц, а такие периоды он всегда переносил тяжело – независимо от того, кто был инициатором разрыва. Один раз, совсем недавно, история и вовсе вышла странной: его девушка просто исчезла, перестала отвечать на звонки, и больше он ничего о ней не узнал. Он удивился, но не слишком расстроился. Роман длился чуть больше месяца и уже начал выдыхаться – тревожный признак, потому что обычно его «розовые очки» держались дольше. То ли отношения изначально были нежизнеспособны, то ли он становится старше и утрачивает способность увлекаться по-настоящему, забывая обо всем остальном.

В любом случае, каждый раз, когда он встречался с ней, в голове звучал один и тот же негромкий, но настойчивый голос: «А ведь это не та самая, Макс. И ты это знаешь». Он даже мысленно репетировал сцену расставания – как говорит ей что-то обтекаемое и трусливое вроде: «Ты знаешь… я не тот, кто тебе нужен», – формулировку, которая всегда заменяла честное «ты не та, кто мне нужна». Он заранее представлял ее растерянность, возмущение, упреки – и боялся.

Но еще больше он боялся одиночества. Не отсутствия разговоров – отсутствия человека, который о тебе думает. Поэтому после этого неожиданно завершившегося романа он почти сразу вляпался в следующий – уже откровенно невыносимый, и довольно быстро сам же его и прекратил.

Он снова взглянул на столик, за которым устроилась незнакомка. Та была поглощена чтением и смакованием молочной пены в огромной чашке – Максим всегда удивлялся, кто заказывает такие почти полулитровые порции кофе; оказалось, вот такие симпатичные девушки и заказывают. Теперь на ней были очки – без оправы, прозрачные дужки, их можно было бы не заметить, если бы девушка не поправляла их на переносице чаще, чем это требовалось. На ее губах была все та же рассеянная улыбка, а брови забавно изгибались, вероятно, содержимое ее миниатюрного томика с ярко-красной обложкой было смешным.

Что-то в девушке направило мысли Максима в незапланированную сторону: он вдруг представил, как бы она смотрелась у него дома, совершенно голая и в этих самых очках. Причем это вовсе не было постельной сценой, скорее что-то вроде милого домашнего вечера, когда они сидят в обнимку на диване и смотрят телевизор. Смотреть телевизор Максим не любил, да, собственно, у него и не было телевизора с момента переезда в съемную квартиру. Однако идея смотреть телевизор с ней, сидя голыми на диване выглядела очень притягательно. А после – идти готовить что-нибудь перекусить, вместе нарезать, тереть и поджаривать, разумеется, не одеваясь. Так могли проводить время не столько любовники, сколько действительно душевно близкие люди.

Когда-то давно Максим услышал от друга дзенский коан про хлопок одной руки. Вопрос учителя звучал так: «Покажи мне хлопок одной руки». Бедняга-ученик, вынужденный искать несуществующий ответ, несколько раз приносил учителю результаты своих размышлений, в ответ получая неизменное «Не то», пока не достиг просветления, так и не ответив, впрочем, на вопрос. История зацепила Максима своей метафоричностью, и он каждый раз удивлялся тому, как много в мире иллюстрирует эта простая метафора «хлопок одной руки». И вот сейчас он себя ощущал именно такой одинокой рукой, которая неспособна произвести даже простое действие – просто потому, что оно невозможно. И он записал под словами «найти девушку» новое: «одной руке для хлопка нужна вторая рука».

Как ни странно, записав это, Максим почувствовал небывалое облегчение. Он допил свой латте и поднял взгляд на столик, за которым сидела девушка. Столик был пуст.

ТЕМНОТА

Сквозь сон я слышал, как кто-то ходит по моей комнате, стараясь вести себя максимально тихо. Обычно так поступала мама, если ей что-то было нужно, и она не хотела меня разбудить. Я уловил знакомый звук – щелкнул магнитный замок книжного шкафа. Из вежливости я продолжил прикидываться спящим, хотя сна уже не было ни в одном глазу. Мне не хотелось расстраивать ее, признаваясь, что она меня все-таки разбудила.

Когда шаги стихли и дверь напоследок защелкнулась чуть громче, чем следовало, я перевернулся на спину и открыл глаза.

Вокруг была полная темнота. Но я точно знал, что лежу в своей кровати, в своей комнате, а под головой – моя старая перьевая подушка, свалявшаяся и твердая, как камень. Я попытался вспомнить, что мне только что снилось. Что-то спутанное и тревожное. Последним всплывал тупой, влажный взгляд из темноты…

Потом, постепенно, начали возвращаться детали: коридор, двери, пение, голоса.

– ХА. ОН РЕШИЛ, ЧТО ЭТО БЫЛ СОН.

– ПОХОЖЕ… ОН ВЫБРАЛ САМОЕ ПРОСТОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ.

Первый голос был отчетливо мальчишеский, резкий, с хрипотцой, то и дело срывающийся на высокие ноты. Второй – спокойнее, мягче, с едва заметной сиплостью, скорее женский. Было очевидно, что в комнате никого нет. Голоса звучали не снаружи, а прямо внутри – точно так же, как во сне.