Троя История первая
- -
- 100%
- +
– Всё. Ешьте на здоровье.
– Ты что, издеваешься над нами, сопляк? – Аполлон поднял тарелку.
Развалившаяся рыбешка топорщила острый хребет, серое месиво свешивалось жалкими ошметками с тощих тушек, в подливке радужно блестела чешуя.
Друзья как по команде вытянули носы.
– Опять ставрида. – разочарованно протянул Эак.
– Сколько можно тухлой рыбой нас кормить? Нет бы кусочек тунца. – отозвался Посейдон.
– …или крылышко фазана. – Аполлон любил помечтать. – А еще лучше – барашка на вертеле…
– А вино. Нет, вы посмотрите – разве это вино? Чистый уксус. Где этот паршивец Лаомедонт берет такое мерзкое вино?
– Что вы привередничаете?
Поток разглагольствований был прерван мальчишкой, равнодушно наблюдавшим эту сцену
– Не хотите – не ешьте – подумаешь, не велика важность.
Друзья смолкли, уставились на этого нахального мальчишку, продолжавшего рассуждать.
– Все едят – никто не жалуется. Одни вы недовольные.
– А разве это можно есть? – поинтересовались боги.
– А почему нет? Вам еще повезло. Другим рабам вообще помои достаются. Вас, как строителей, лучше кормят.
– Да уж. Это, по-твоему, лучше?
– Конечно. Другие рабы и этого не видят.
– Что ты заладил – рабы, рабы. Я покажу тебе сейчас, кто мы, век будешь помнить. – Посейдон сжал кулаки, лицо исказилось в злобной гримасе – еще мгновенье, и мальчику пришлось бы туго.
Но тут вмешался Аполлон.
– Не бросайся на ребенка. Он-то здесь причем. Парень подневольный – что ему сказали, то и делает.
Он дружески обнял мальчика, погладил растрепанные волосы и, глядя ему в глаза, самым что ни на есть серьезным тоном произнес:
– Мы не рабы. Мы боги, слышишь, дурья твоя башка – боги мы.
– Ага, боги. Как же. – усмехнулся мальчик. – Ну и шутник, ты дядя. За кого ты меня принимаешь? Вы на себя когда последний раз смотрели?
Он рассмеялся, грязным пальцем указывая поочередно на каждого из перепачканных строителей.
– Боги они. Особенно вот этот – в драной косынке. Вы ни то что богов, людей не очень напоминаете. Рабы, как есть рабы.
– А ну геть отсюда, маленький разбойник. Варварское отродье. Уноси ноги, пока цел.
Посейдон взревел так, что будущая западная стена содрогнулась. Несколько только что положенных камней свалились на землю.
Перепуганный мальчишка вскочил на повозку, едва не опрокинув котел, и теперь хлестал ослика что было сил.
– А ведь он прав – глядя в след удалявшейся тележке, произнес Аполлон – У нас и в самом деле жалкий вид.
Друзья переглянулись.
Они стояли посреди поля у недостроенной стены в грязных набедренных повязках, их загорелые тела пропахли потом, перепачкались засохшим раствором; босые ноги все в ссадинах и синяках, мозолистые руки основательно разъела известь, под сломанными ногтями засела грязь, каменная пыль забилась в поры придавая лицам сероватый оттенок – рабы, как есть рабы, жалкие, ничтожные рабы богатого господина. Смех сотряс воздух – друзья еще долго потешались над собой.
***
Троянские мальчишки были не единственными, кто крутился около строителей городской стены.
Помимо разного рода начальства постоянно прибегавшего со всякими сметами и чертежами, а также простыми зеваками, ломавшими головы, почему только трое рабов трудятся там, где, казалось бы, должно быть не меньше сотни людей, раз в две недели стройку посещал сам царь Илиона.
Приготовления к такому визиту начинались загодя: накануне появлялся здоровенный подрядчик и требовал немедленно навести порядок.
Он снимал строителей с лесов, вооружал их метлами и не успокаивался до тех пор, пока весь скопившийся за две недели мусор не исчезал в неизвестном направлении. После этого он измерял высоту стены и производил вычисления, сравнивая предыдущие показатели. Затем требовалось ровненько сложить каменные блоки, чтобы было красиво.
Посейдон всерьез подумывал невзначай опустить один из камней на голову этому зануде, что целый день издевался над ними, но тот, словно чувствуя надвигавшуюся опасность, всегда вовремя исчезал, бросив на последок:
– Вот теперь порядок
А на завтра, обычно ближе к полудню, возле недостроенной стены появлялся Лаомедонт с пышной свитой придворных льстецов.
Придирчивый взгляд серых глаз замечал любой изъян, самый незаметный, поверхностный брак. Брови хмурились, подбородок взлетал вверх – царь разговаривал надменно, раздраженно тыкая пальцем в стену. Никогда он не дал понять, что доволен работой, никогда строители не слышали и слова похвалы.
Кулаки чесались у всех троих, но богам приходилось терпеть – стоило царю пожаловаться Зевсу, как неизвестно, чем бы это для них закончилось.
Итак, они терпели, бледнея и сдерживаясь, а царь продолжал прогулку вдоль стены.
– Посмотри, до чего он мерзкий. Жирный как свинья. А важничает, будто он бог. И что они все так лебезят перед ним? – недовольно ворчал Аполлон, глядя вслед удалявшейся делегации.
– А что им остается? Здесь царей не выбирают. Сам знаешь. Да нам-то что. Скоро достроим стену, получим деньги – и поминай, как звали.
Посейдон уже карабкался вверх по лесам.
Им оставалось не очень много. Еще неделя, другая, затем поможем Эаку и на этом всё. Поэтому он старался сохранить спокойный вид, хотя это было не легко.
Характер и внешний вид царя Лаомедонта, и в самом деле, оставляли желать лучшего. Поросячьи глазки на заплывшем лице, тройной подбородок лоснящимися складочками переходил в шею, могучую и красную, будто распухшую от невиданной болезни. На узкий лоб свисали жидкие пряди жирных волос, касаясь бесцветных бровей, нос расплылся бесформенной массой, губы выпячивались вперед, надменно изгибаясь всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался потревожить их обладателя – Лаомедонт был заносчив, часто груб, а уж коварен не меньше самих богов.
Зато царь довольно рачительно, а порой прижимисто распоряжался огромными средствами, что приносила Троя, и это снискало ему славу доброго хозяина, а, поскольку он продолжал политику отца, то и уважение сограждан. В одном троянцы могли быть уверены – их царь любит свой город и сделает всё зависящее для его блага и процветания.
К началу строительства стены Лаомедонту минуло сорок лет, а он лишь недавно оказался у власти – он долго ждал и, когда, наконец, обрел желаемое, у него буквально закружилась голова. Что не могло не сказаться на его характере – как мы увидим впоследствии, это была крайне противоречивая натура.
Но сейчас он просто важничал от сознания того, что великие боги трудятся у него как простые рабы, а он повелевает ими. Это придавало царю значимость в собственных глазах – ах, если бы все узнали, кто сооружает эту стену.
Но Лаомедонт вынужден был хранить тайну, как ни чесался у него язык, как ни хотелось ему крикнуть в толпу – Люди. Это же сами боги. – он молчал, ибо распоряжение Зевса на этот счет было недвусмысленно.
Поэтому он нашел другой способ получать удовольствие – царь всячески унижал богов и, в тайне радуясь своей удаче, постоянно демонстрировал недовольство. Понятно, что вслед за царем уже вся свита кривила рты и разочарованно вздыхала, обсуждая недочеты, о которых зачастую имела весьма приблизительное понятие вообще.
Эта компания с видом знатоков каждые две недели осматривала городские стены, а следующие две недели до нового визита критиковала бездарных строителей, даже не подозревая, кто они такие и какое на самом деле счастье для города воспользоваться их услугами.
После полуденной прогулки Лаомедонт возвращался во дворец, и первой, кто встречал отца, была его любимая дочь Гесиона. Она нетерпеливо выглядывала в окно, постоянно прислушиваясь к шуму на улице и всегда угадывала – девушка, словно птичка, слетала по лестнице прямиком в объятия этого неуклюжего человека, одновременно заливаясь смехом и браня отца, что не взял ее с собой.
– Ты же обещал мне… – ворковала девушка.
– Но, душа моя. Не годится царевне разгуливать по стройке. Там слишком грязно, дорогая.
Лаомедонт преображался, стоило ему лишь увидеть дочь. Он становился отцом и только отцом – любящим, нежным, великодушным.
Гесиона пробуждала в нем лучшие качества души, и царь таял, позволяя дочке больше, чем остальным своим детям. Она была старшей из трех его дочерей и самой любимой.
Гесиона пошла в мать и была писаной красавицей – ее безупречная красота вселяла в Лаомедонта уверенность, что это совершенство послано богами – иначе откуда взяться этим изящным формам, такой грации и поразительной прелести, что, казалось, зримо исходит от нее?
Сестры ревновали Гесиону к отцу – еще бы, ей всё лучшее достается. Толстушка Килла и рыженькая Астиоха безнадежно проигрывали старшей сестре: жиденькие косички двенадцатилетней девочки не обещали со временем превратиться хотя бы в подобие тяжелых локонов Гесионы, а узкий лобик и маленькие глазки не шли ни в какое сравнение с выразительными глазами сестры. Разве что их цвет совпадал. Впрочем, Килла была еще мала, и можно было надеяться, что со временем и она станет хорошенькой.
Младшая сестренка, вся усыпанная веснушками, рыженькая, подвижная девочка со вздернутым носиком была забавна и мила как всякий ребенок, выросший в достатке – ей шел десятый год – она по детски обижалась на сестру, интуитивно чувствуя, что отец любит Гесиону больше.
Девочки то ссорились, то мирились, но неизменно внимательно относились к младшему члену семьи – пятилетнему Подарку – общему любимчику и баловню. Целыми днями сестры вертели его как живую куклу, и матери порой приходилось вмешиваться в этот своеобразный процесс воспитания.
– Сделаете из него девчонку. – ругалась Стримона.
– Ну что ты, мамочка. Посмотри какой он хорошенький.
– Мы поиграем еще чуточку, ладно?
И мать сдавалась. У нее и без того хватало забот.
Старшие четверо сыновей, все погодки, друг за другом заканчивали гимнасий, и все как один увлекались воинской службой. Ее дети целыми днями размахивали мечами, стреляли из лука, сломя голову мчались по равнине на тех самых бессмертных конях, вырученных когда-то за Ганимеда. Хотя бы один заинтересовался торговлей или строительством. Но нет – тянет их сложить головы почем зря. Ее сердце тревожно сжималось от неясных предчувствий.
6. Окончательный расчет
Наступил день, когда последний камень троянских укреплений занял свое место в верхнем ряду западной стены. Эак вытер капли пота со лба и зашвырнул мастерок в ближайшие кусты.
– Все. Конец работе
С земли его активно поддержали.
– Ура – горланили боги. – Спускайся скорее
Они подхватили Эака и принялись разбирать подмости.
– А здорово у нас получилось – не без гордости произнес Аполлон. – Этот пройдоха троянский царь, конечно, не сможет оценить наш труд по достоинству. Очень жаль.
– Будем надеяться, что за него это сделают его подданные. Неужто троянцам не понравится их стена?
Посейдон, конечно, был прав. Возведенные стены отличались высотой, чувствовалась мощь и несокрушимость добротной кладки – поистине неприступное сооружение окружало теперь город. Любой враг впадет в отчаяние, оказавшись под этими стенами и будет вынужден отказаться от штурма. Это ясно каждому.
– Да, но так ли это ясно Лаомедонту?
Этот простенький вопрос Эака вызвал некоторое затруднение у божественной парочки. И тут решительно выступил Посейдон.
– А сейчас узнаем. Айда во дворец.
– Что, прямо сейчас?
– А почему нет? Мы закончили работу? Закончили. Значит, имеем право потребовать вознаграждение. Да, прямо сейчас. Зачем нам медлить?
– А ты уверен, что нам не следует подождать, пока кто-нибудь не сообщит ему… – осторожно заметил Аполлон, но Посейдон перебил его.
– Послушай, тебе не надоело изображать здесь раба? Питаться тухлятиной и спать под открытым небом? Ты не скучаешь по арфам и лирам? Мы сегодня же вернемся на Олимп, или я не бог всех морей.
– Посейдон прав – вмешался Эак. – Я тоже соскучился. Пусть Лаомедонт расплатится с нами, и сразу домой. Лишнего часа здесь не останусь.
Друзья, миновав арку ими же возведенных ворот, направились по троянским улицам во дворец.
Когда впервые, несколько месяцев назад они оказались на улицах этого города, то были слишком подавлены, чтобы заметить что-либо. Их глаза различали лишь камни мостовой, да белый мрамор лестницы дворца.
Теперь, с гордо поднятыми головами, с осознанием выполненного долга друзья с любопытством разглядывали незнакомый им город, стены вокруг которого они возвели только что. До сих пор им не приходило в голову прогуляться по улицам Трои, они слишком уставали за день и ночевали либо в бараке для рабов, либо под открытым небом где-нибудь в стогу сена.
Едва закончились низенькие домишки бывшего поселка Трои и друзья вступили в Илион, как онемели от удивления. Они-то полагали, что ничего прекраснее олимпийского квартала нет и быть не может. Здесь, в этом городе людей каждый дом был произведением искусства, каждый фасад украшали столь любезные Аполлону колонны, а витые решетки отнюдь не были редкостью. К тому же, сколько не пытался вспомнить Аполлон, ни у одного из олимпийских особняков не было балконов, а здесь каждый дом имел их, но, когда они дошли до фонтана, украшенного статуями белого мрамора, Аполлон не на шутку осерчал.
Подумать только. Боги всегда считали, что удобства – только их привилегия, а людям подобает ютиться в глинобитных домишках. Самым роскошным зданием в городе по глубокому убеждению любого бога должен быть храм или храмы, но никак не простое жилище. А здесь роскошь на каждом шагу. Подумать только. Здесь пышность Персии причудливо переплелась с греческим классицизмом и эта варварская добавка очень раздражала Аполлона.
Они дерзнули жить богато, богаче, чем на родном Олимпе. Что эти люди о себе возомнили? Похожие чувства испытывал Посейдон. Один Эак восхищался увиденным, что еще больше приводило в бешенство его друзей. Боги быстро закрыли ему рот, зашипев на Эака – тот удивился, но замолчал, чувствуя злобные взгляды друзей.
Оставшуюся дорогу до дворца бедняга Эак ломал голову, что такое случилось с его спутниками. Вид дворца поверг всех в шок. Ничего подобного никто из них не видел ни до, ни после. Дворцы Олимпа показались жалкими лачугами в сравнении с этим сооружением. Здесь всё дышало роскошью, пожалуй, слишком пышной и помпезной, редкие породы мрамора переплетались с золоченой резьбой, гипсовые завитушки пилястр плавно переходили в карнизы, потолочные фрески сплетались в единую композицию, и везде – шелк, фарфор, хрусталь и блеск драгоценных камней.
– Живут же люди. – присвистнул Эак. – Вот это я понимаю.
– Заткнешься ты или нет, в конце-то концов?
– А что я такого сказал? – обиделся Эак.
Друзья остановились в нижнем зале не решаясь осквернять босыми ногами белизну мраморных ступеней. Движение не осталось незамеченным – к ним уже спешил расторопный слуга.
– Передай своему господину, – предупредил его протесты Посейдон – Что нам не терпится встретиться с ним.
Слуга уже приготовился звать подмогу, чтобы сообща выставить наглых оборванцев вон, как на верхних ступенях лестницы появился царь.
Шестое чувство вовремя подтолкнуло Лаомедонта сойти вниз. Он мысленно воздал хвалу Зевсу и с самым радушным видом начал спускаться по лестнице.
Шелк одежд окутывал грузную фигуру уютными складками, пальцы, усыпанные перстнями, скользили по перилам, мягкая обувь бережно облегала ногу, золотая диадема поблескивала в волосах – ни дать, ни взять, этакий изнеженный толстячок, приветливый и простоватый.
Пока всё это великолепие спускалось вниз, трое друзей молча смотрели на него, испытывая разные чувства. Более решительный Посейдон, на которого не особенно действовали такие штучки, оценивал, сколько заплатит этот развращенный роскошью богач, и вообще имеет смысл запросить побольше – не зря же они в конце концов трудились столько времени над этими стенами.
Если он деловой человек, то дорого оценит свою безопасность, что получил благодаря их работе. Аполлон же, снедаемый завистью к этой невиданной роскоши, был зол, и разозлился еще больше, наблюдая этот торжественный спуск. Я заставлю заплатить его в три, нет в пять раз больше, сто нет двести троянских драхм стучало в голове. Как он кичится своим богатством, заставим же его раскошелиться – от этой мысли становилось легче, Аполлон перевел взгляд на Эака – тот стоял, разинув рот, пораженный невиданной роскошью и ослепленный этим великолепием. Бедняга даже не пытался скрыть восхищения – всё легко читалось по его лицу. Вот болван, пожалуй, он всё испортит.
Друзья оттеснили Эака, а сами заняли выжидательную позицию. Лаомедонт спустился в зал, жестом приглашая сесть – все трое не заставили себя просить дважды – друзья погрузились в невероятно мягкие, обтянутые тонкой кожей кресла.
– Голубчик, принеси нам чего-нибудь… – кисло-сладким тоном протянул царь.
Вышколенный слуга с бесстрастным выражением лица учтиво поклонился и неслышно вышел, торопясь исполнить приказание, хотя терялся в догадках, зачем его господин принимает этих голодранцев, да еще любезно приглашает их присесть, и отмоется ли вообще после них капризная кожа роскошных кресел.
– Ну-с, зачем пожаловали? – поинтересовался троянский царь.
– Мы закончили работу. Можешь взглянуть. Всё готово. – стараясь держаться по возможности дружелюбно, произнес Аполлон.
Он не мог простить Лаомедонту сначала той предвзятости, с какой он рассматривал работу, а теперь этой возмутительной роскоши.
– Вот как? Чудесно. Превосходно. Сегодня же посмотрю. Или завтра. – обрадовался царь.
– Лучше не откладывать. Хотелось бы сегодня получить, что нам причитается. – брякнул Посейдон.
Он считал дипломатические проволочки делом недостойным.
– Домой очень хочется. – для убедительности вставил Эак.
– Понимаю. Так поезжайте. Если всё готово, зачем же медлить? – по-отечески заботливо отозвался царь.
– Потому мы и хотим получить расчет
Главное слово было сказано. Оно произвело неожиданный эффект. Лаомедонт, казалось, был искренне удивлен:
– Расчет? Какой такой расчет? О чем вы?
– Не прикидывайся, Лаомедонт. Нас не обманешь. Всякая работа стоит денег. – без лишних церемоний, заключил бог всех морей.
– Мы свою задачу выполнили – теперь дело за тобой. – поддержал Аполлон.
– Расплатись с нами, и мы отправимся по домам. – добавил Эак.
Лаомедонт обвел собравшихся взглядом:
– Ничего не понимаю. Если вы всё сделали – я вас больше не держу. Можете ехать.
– Прикажи отсчитать нам двести драхм, и мы уедем немедленно. Ты и оглянуться не успеешь. – Аполлон начал терять терпение.
– Да вы что? Какие деньги? Двести драхм, подумать только. И думать забудьте. Не было такого уговора. – парировал царь.
– То есть как это – не было? Мы работали, работа полностью выполнена – так? Так. Значит, самое время получить расчет. Так все порядочные люди делают
Посейдон вскочил и рванулся к царю. Тот неожиданно ловко для своей комплекции увернулся, отошел на безопасное расстояние и продолжал:
– Вот что, мои дорогие. Вас прислали мне в качестве рабов. Отбывать наказание, понимаете? Вы и отбывали. Это, между прочим, не я так решил, а Зевс. Верно?
– Верно. Ну и что? – они уже кричали на весь зал.
– А то, что рабам никто и ничего не платит. Хозяин только кормит их и дает одежду, да инструмент. А чтобы платить – впервые слышу. Лучше ступайте по добру, по здорову.
– Но это нечестно. – взревел Посейдон.
– Несправедливо. – воскликнул Эак.
– Если угодно – предъявляйте претензии Зевсу, а не мне. Я-то здесь причем? Мое дело проследить, чтобы вы отбыли наказание от начала до конца, а платить вам – уговора не было. Поэтому езжайте домой. И не тратьте напрасно время.
Аполлон поздно разгадал маневр Лаомедонта – казалось, тот хаотично мечется по залу – но ничуть не бывало – едва царь оказался возле шелкового шнура, как немедленно раздался звон и зала наполнилась вооруженными людьми. Боги оглянуться не успели, как были выброшены на мостовую.
Им оставалось только потирать помятые бока, да разглядывать кровоподтеки на лицах друг друга – так избитые и униженные, совершенно нищие они поплелись вон из города и чья-то добрая душа, сжалившись, подала им кусок пресного хлеба.
7. Скрытые изъяны
– Вот негодяй
– Ну, мерзавец
Скряга, жмот, подлец – это были самые невинные эпитеты из тех, какими наградили обманутые строители троянского царя. В гневе они шли прочь от дворца, не разбирая дороги, сначала жутко ругаясь, затем постепенно стихли, заметно сникнув, опустив головы, и в результате оказались с самой невыгодной для них стороны у южного выхода.
Им нужно было выйти к морю или на крайний случай к реке, а они, как назло, оказались далеко от своей цели.
Поняв свою ошибку, друзья покинули Трою и направились вдоль ее стен, огибая город сначала с южной, а затем с западной стороны. Теперь вернуться домой им предстояло не после приятной прогулки по морю на каком-нибудь попутном корабле, как они мечтали раньше, а только с помощью подчиненных Посейдона, да и то, если повезет – поскольку знаменитого трезубца с собой у бога всех морей не было, а без него морские обитатели могли и не узнать своего суверена. Нет трезубца – нет власти.
– Вот те раз. – удивился Эак. – А еще говорят – форма не главное.
– Не горюй – Посейдон опустил мозолистую руку ему на плечо. – Домой тебя доставим в лучшем виде. С комфортом.
– Конечно – поддержал Аполлон – Еще не было случая, чтобы кто-нибудь из морских тварей ослушался его. А потому - смотри веселей. На Эгине, небось, заждались уже?
Эак расчувствовался.
– Я сам соскучился. Так сердце и ноет. Трое сыновей всё-таки. А младший – самый любимый. Ему тринадцать минуло этим летом.
– Ничего, скоро будешь дома.
Южная стена заканчивалась полукруглой башней, друзьям оставалось несколько шагов, чтобы свернуть за угол, но неожиданно путь им преградила змея – внушительных размеров кобра поднялась из травы, расправила капюшон и угрожающе зашипела.
– Только этого не хватало. – упавшим голосом произнес Эак.
– Замри, не шевелись, Эак. Она сама боится.
– Боится… Как бы не так…
Но события приняли неожиданный оборот – вместо того, чтобы броситься на потревоживших ее людей, кобра ринулась на стену. Друзья проследили этот маневр и вздохнули – по камню, спасая свою жизнь, карабкалась полевка, совсем мышонок, загнанный грозным противником на опасную высоту. Мышь увернулась, соскочив со стены за мгновение перед тем, как пасть врезалась в камень. Взбешенная кобра осталась ни с чем, но бестолковый мышонок вместо того, чтобы юркнуть в траву, продолжал бежать вдоль стены, свернув за угол, и теперь мчался, что есть сил у подножия западной стены. Змея быстро настигала его. Он заметался, отчаянно пискнул и поднял мордашку. Здесь выступов было больше, карабкаться удобнее. Страх придал ему сил, и через миг мышонок был в метре от земли.
– Прямо верхолаз – вырвалось у Аполлона – Жаль, сожрет всё-таки беднягу
Кобра выгнулась, открыла пасть и рванула за добычей. Раздался треск, в стене образовалась дырка, в ней мелькнул змеиный хвост, а чуть выше по стене уносил ноги мышонок, совершенно не стараясь понять, что за чудо пришло ему на помощь.
Камень, на который пришелся основной удар, не выдержал напора и, вылетев из кладки, приземлился с внутренней стороны вместе со змеей, оказавшись в городской черте. Посейдон озадаченно чесал затылок.
– Вот это да. Чья работа?
– Ну, моя… – нехотя процедил Эак.
– Халтура – сделал вывод Аполлон.
– А так им и надо. – Посейдон развернулся, намереваясь хорошим пинком разрушить кладку, но Аполлон остановил его.
– Оставь. Пусть стоит до поры до времени. А дырочку надо бы заделать. Эак, посмотри, нет ли чего подходящего?