Троя. История вторая

Глава первая. Сны и сновидения

2. Панфой

Центральный храм располагался на вершине холма Ата, и был, как известно, первым зданием, что возвел когда-то дед нынешнего царя Приама Ил. Каждый следующий царь – сначала Лаомедонт, а затем и сын его Приам – вносили дополнения к ансамблю величественного строения, делая его тем самым еще более помпезным. Все достраивалось по мере того, как богатела Троя. Так к мраморной колоннаде зала добавилась колоннада внешняя – по всему периметру храма, не говоря уже о барельефах, украшавших фасад.

Из утвари исчезли медные предметы, и даже серебро не считалось местными жрецами за достойный богов металл. Только золото, как можно больше золота, нефрита – статуи богов, убранство и утварь храма – все сверкало и слепило глаза не хуже солнечного света, что соответствовало убеждениям жреческого сословия – Аполлон – лучезарный бог, а значит все должно сиять, чтобы угодить ему.

Служить жрецом здесь было почетно, а злые языки поговаривали, что и прибыльно. Мол, жрецы – тоже люди, ничто человеческое им не чуждо. Но, не станем прислушиваться к ним. Скажем только, что храм никогда не пустовал – а значит, жители Трои почитали своих богов. Среди жреческого сословия в основном были люди религиозные, преданные своему делу. Иной раз по большим праздникам, когда работы возле алтарей прибавлялось, жреческие обязанности выполнял какой-нибудь отец семейства или местный купец. И, если он получал за это вознаграждение – никто не был против, потому как делалось это исключительно из уважения к богам и по велению сердца. Но были среди жрецов такие, кто посвятил жизнь только служению. Храм стал для них домом, обязанности – профессией, а коротенькое слово жрец – образом жизни.

К такому жрецу с утра пораньше отправился Приам.

Верховным жрецом главного храма Панфой был назначен Приамом относительно недавно – несколько лет назад. До этого Панфой служил в Дельфах при храме Аполлона, где успел овладеть тайным знанием, обучился мистериям, искусству гадания, и умению общаться с богами напрямую – эти таинства Панфой знал прекрасно, и также прекрасно жил в Дельфах, никогда ничего не слышал о Трое, и никуда не собирался, пока в Дельфах не появился племянник Приама. Тот был послан узнать, действует ли проклятие холма Ата, наложенное некогда Аполлоном, или оно, проклятие это, силу свою утратило. Либо Приам невнятно объяснил, что надо делать, либо племянник его не понял – теперь уже неважно. Только в один прекрасный день племянник вернулся – вернулся не один, а вместе с Панфоем.

– Зачем постоянно мотаться в такую даль? – с чувством выполненного долга спросил племянник. – Я привез дельфийского жреца – пусть он будет всегда под рукой. Считай, что теперь у нас есть свой оракул.

Приаму оставалось развести руками, и отправить племянника отдохнуть после дальней дороги – тем паче, что от того ужас как несло спиртом.

Чтобы хоть как-то замять сей казус, да не прогневать при этом богов, пришлось Приаму использовать власть – благо, место верховного жреца было вакантным. Так и получил иноземец Панфой столь высокое назначение. С тех пор он служил в главном троянском храме. Относительно юный возраст – а Панфою было не больше двадцати пяти лет, когда его назначили верховным жрецом, – не помешал ему завоевать уважение троянцев. Статный белобрысый красавец с голубыми глазами впечатляюще смотрелся в жреческой хламиде – женщины едва не визжали от восторга, когда Панфой исполнял очередной ритуал. Мужчины отмечали его сладкоречие. Советы Панфоя были разумны, предсказания в основном сбывались, боги, благодаря ему, не гневались на троянцев – а что еще от жреца надо? Кроме того, Панфой вел просветительскую работу среди желающих приобщиться к знанию, и даже завел библиотеку – именно здесь и застал его Приам тем самым утром.

Помещение библиотеки было отстроено недавно, располагалось во внутреннем дворе храма и представляло собой просторную комнату, уставленную стеллажами. Нижние полки тех стеллажей прогибались под тяжестью глиняных табличек, на верхних лежали свитки папируса, изящно украшенные шелковыми кистями. Нагромождение полок поглощало собой все пространство – оставалось только догадываться, как Панфой разбирается в этом заковыристом хозяйстве, умудряется ничего здесь не спутать, и как управляется в жуткой тесноте со стремянкой. Неоспоримым плюсом помещения служили огромные, на всю высоту стен, окна, что давали достаточно столь необходимого для всякой научной работы света. Возле одного из окон нашлось место для стола, за которым работал Панфой.

Он разбирал кучу свитков – то были в основном деловые бумаги – точнее – списки текущих храмовых нужд. Панфой удивлялся – как много всего надо – благовоний хватит лишь на несколько дней, масло для светильников исчезает с невероятной быстротой, к тому же неплохо бы сменить драпировки – то есть прикупить той пурпурной ткани, что он видел давеча в торговых рядах, заменить истертый, треснувший мрамор ступеней центральной лестницы, – и многое, многое другое.

– Калхас, где отчеты за последнюю неделю? Ума не приложу – куда что девается?

Перед ним склонился в почтительной позе молодой человек. На вид – лет двадцати, невысокий, черноволосый, плотно сбитый – типичный выходец из крестьянского, а может и торгового сословия. Хитон, выданный в храме, трещал по швам на мощной его фигуре, сильные руки могли согнуть в бараний рог кого и что угодно, но в выражении его лица сквозила полудетская восторженность от выпавшей на его долю удачи – служить здесь. Становилось понятно – парень с детства мечтал находиться при храме, всей душой тянулся к служению. Такое стремление наложило благородный отпечаток на грубо слепленные черты его лица – сделав их одухотворённее и мягче.

– Посмотри с правой стороны.

Одного взмаха руки Панфоя оказалось достаточно, чтобы смышленый паренек понял, что имеет в виду патрон. Калхас исчез среди стеллажей в указанном направлении. Несмотря на некоторую неуклюжесть, помощник Панфоя двигался бесшумно – едва он скрылся в библиотечном лабиринте – создалось впечатление, что верховный жрец находится в библиотеке один со своими свитками. В этот момент двери помещения распахнулись. Панфой поднял голову от своих бумаг и тотчас вскочил со стула, приветствуя поклоном вошедшего Приама.

Очень кстати – мелькнуло в голове жреца – Теперь, похоже, найдутся необходимые средства.

Но вслух сказал:

– Приветствую тебя, владыка – и вновь склонил голову.

– Давай без церемоний, Панфой – усадил его Приам, затем уселся на шаткий табурет. – Как дела в храме?

– Расходов много, владыка. Скоро праздники – начал жрец – Сами не справимся.

– Расходы, говоришь? Да у вас чего здесь только нет. Мой дворец победнее будет.

– Боги могут прогневаться, если праздник не будет ярким

Ох, уж эти боги – поморщился Приам – тут и без них дел хватает. Но праздник людям необходим.

– Ладно, пришлешь мне смету – там посмотрим, что можно сделать… Я вот по какому делу.

Царь сделал паузу. Всю дорогу до храма Приам обдумывал как лучше вести разговор. Для начала он постарался унять эмоции, столь вездесущие, когда речь идет о самых близких людях. Тогда оказалось, что проблемы на самом деле две – во-первых, Эсак с его безобразным поведением, а так же состояние и ужасы Гекубы – это во-вторых. Хотя страхи жены Приама тревожили больше, начать беседу с верховным жрецом царь решил с сына – то есть от простого к сложному.

– Панфой, ты же знаешь моего Эсака. Милый тихий мальчик. Ну, нахулиганит иной раз – не без этого. Ребенок есть ребенок. Может, он по матери скучает – не пойму.

– А что случилось-то?

– Последнее время он стал говорить странные вещи. Я смотрю на него – глаза неестественно блестят и выражение лица… Не знаю, что и думать.

– Он, если не ошибаюсь, внук Меропа?

– Да, верно – подтвердил Приам.

Мероп был известным прорицателем и отцом первой жены Приама Арисбы – сравнительно недавно переставшей ею быть из-за своего вредного характера.

– Иногда такой дар передается через поколение и проявляется в раннем возрасте. Сколько сейчас Эсаку?

– Девять.

– Вот, самое время. Он по малолетству и сам может не понимать, что говорит. А, между тем, получается – его устами глаголет истина. Тебе стоит прислушаться к его словам.

– Но, Эсак говорит ужасные вещи. Требует, чтобы я убил Гекубу вместе с ребенком. Мне кажется, он ревнует и ревнует отчаянно – потому и твердит всякие гадости.

Панфой не сразу сообразил, что ответить. Перед мысленным взором предстал длинный список необходимых храму вещей. Если беседа и дальше пойдет в таком ключе – храм рискует остаться без помощи царской казны. Панфой постарался перевести разговор в более приземленное от всяких предсказателей русло:

– Может, он не ладит с мачехой?

– Я сам так думаю. – оживился Приам. – Гекуба нервничает. Во сне видит кошмары. Будто вместо ребенка рождается факел и все полыхает вокруг.

– Страхи беременных – обычное дело. Тем более – жара такая стоит. Вот ей и снятся пожары. – Панфой подумал немного. – Чтобы успокоить ее, поступим следующим образом. Если я правильно понял – роды ожидаются со дня на день?

– Да. Не сегодня-завтра.

– Сейчас посмотрим, благоприятен ли день…

Панфой взял кожаный мешочек – из него на стол посыпались кости. Искусством гадания на костях этот жрец владел в совершенстве, и кости, коими пользовался Панфой, были ни какие-нибудь, а священные, самые что ни на есть настоящие – привезенные из Дельф. Он не часто пускал их в дело – потому как тратить чистую энергию ради мелочных просьб Панфой считал делом недостойным и, если угодно, святотатством. Но сейчас случай был как нельзя более подходящий.

Кости упали на стол – раз, второй, третий. Ловкие руки крутили их так и сяк, собирали в кучу, снова бросали – Приам едва успевал следить за манипуляциями Панфоя. А тот вновь подбрасывал их. Лицо жреца сделалось пунцовым, на лбу выступили капельки пота, а руки затряслись – он сбился с необходимого для гадания ритма – потому как комбинации выпадали одна хуже другой. И никакого просвета, ни малейшей надежды – пусть не на счастливое, но хотя бы на нейтральное предзнаменование. Как ни старался Панфой, но по всему выходило, что сегодня лучше не рождаться вовсе. Следующий день грозил неприятностями по жизни, но только девочкам. Наконец Панфой прервал очередную попытку и отложил кости в сторону.

– Ничего определенного, владыка. Завтра лучше, чем сегодня – и только. Поступим по-другому. Калхас – повысил голос Панфой.

Тот поспешил на зов. Приам так и не понял, откуда появился помощник Панфоя. Вроде двери не хлопали, а значит, он находился здесь, за стеллажами, и мог слышать разговор. С другой стороны – Калхас двигался бесшумно, как и подобает слуге. Возможно, он только вошел, а значит, и подслушать ничего не мог. Не очень-то хотелось Приаму, чтобы по Трое поползли нелепые слухи. Так слышал или нет? Этот вопрос остался открытым. Калхас, в свою очередь, хранил невозмутимый вид.

– Сейчас необходимо принести в жертву черную овцу. – приказал Панфой. – И сразу извлечешь внутренности. Только аккуратно, как я тебя учил.

И, желая избавить и без того начавшего нервничать царя от жестокой сцены, добавил:

– Мы подойдем чуть позже. Ступай.

Чтобы отвлечь Приама, Панфой принялся нахваливать способного ученика.

– Не волнуйтесь, все будет в лучшем виде. Калхас – добросовестный малый. Ревностный в служении. Еще мальчишкой мечтал посвятить жизнь богам.

– Откуда он взялся?

– Это сын Фестора. – объяснил Панфой – И душа его тянется к религии, владыка. Он далеко пойдет и многого добьется, поверьте.

Но Приама сейчас не слишком занимал пусть и хорошо вышколенный слуга. Лишь бы только оракул дал хороший знак. Тогда он успокоится сам, успокоит жену, а Эсак сегодня же отправится к деду – обучаться пророческому мастерству, а заодно и умению себя вести.

3. Герофила

Возле алтаря было все готово. Калхас промывал только что извлеченные внутренности, выкладывая их на жертвенной чаше в каком-то замысловатом порядке. Помогавшая ему жрица сливала кровь в кувшин. Заляпанный кровью пеплос, испачканные по локоть руки придавали девушке зловещий вид. Приам поймал себя на мысли, что, пожалуй, если отмыть ее как следует, и сменить длинный жреческий балахон на что-нибудь легкое, то, пожалуй, она станет выглядеть много симпатичнее и вообще такое дело, как разделка туши – не для молоденьких девиц – пусть даже и жриц. Но то обстоятельство, что она посвящена в таинство обряда, говорило само за себя. Герофила – так звали юную жрицу, занимала не последнее место в храмовой иерархии главным образом потому, что имела дар ясновидения. Во всяком случае, так считалось – потому Герофила была на особом счету и допускалась к таким обрядам – в надежде – быть может, ее в нужный момент осенит и она дополнит оракул.

Панфой принял из рук Калхаса чашу, расположил ее на алтаре и простер руки к небу:

– Великого бога молю ниспослать нам ответ благодатный, ждать ли нам радости иль быть готовым к иным испытаниям?

– Милости ждем от богов, пусть просящему правду откроют.

С этими словам жрица передала кувшин Панфою и отошла в сторонку. На сем ее участие в обряде закончилось – Герофила стушевалась, едва увидела Приама, и сочла себя недостойной пророчествовать царю. Жрица выполнила требовавшийся от нее минимум и скромно отступила. Возле алтаря остались одни мужчины. Приам молча наблюдал, как струйка крови постепенно заполняет чашу – наконец, дно скрылось, и в этой кровавой луже одна за другой затрепетали, меняя цвет, внутренности черной овцы.

– Аполлон слышит нас – прошептал верховный жрец.

Лицо Панфоя сделалось бледно, он отставил кувшин и в ужасе склонился над чашей.

– Сейчас посмотрим, сейчас – твердил Панфой, не представляя себе, как сказать Приаму правду.

Ничего хорошего, между тем, в жертвенной чаше не происходило. Напротив – все было плохо, очень плохо – хуже и придумать нельзя. Недавнее гадание получало подтверждение на глазах расстроенного Панфоя. Он молчал, понимая – от него ждут ясных толкований, взволнованно дышат в спину, надеясь на счастливое пророчество, и, чем дольше он будет молчать, тем сделает только хуже – и, тем не менее, Панфой хранил молчание, не в силах озвучить грозные знаки, что так недвусмысленно посылали боги. На все их воля, но где найти силы, произнести это вслух, лишив тем самым троянского царя надежды? Так думал Панфой, стоя у алтаря, а, между тем, время шло, оно бежало, напряжение лишь росло от такого его, Панфоя, молчания. Как долго это продолжалось бы – неизвестно, но жрица, до сих пор стоявшая в сторонке, обратила внимание на заминку в совершении обряда. Женское любопытство, как водится, взяло верх.

Мужчины не заметили, как подошла Герофила. Не видели, как побагровело ее лицо, и вздыбилась вена на шее. Между тем ее глаза с ужасом смотрели, как по жертвенной чаше растекается кровь, как чернеют и трескаются друг за другом печень, почки, сердце.

– Смотрите, смотрите, все гибнет, все уходит в небытие

Мужчины расступились, и руки жрицы легли на края священной чаши. Пальцы задрожали, а с губ сорвались слова:

– Ребенок, что родит сегодня царственная троянка, должен быть убит вместе с ней. Иначе боги ополчатся на Трою. Тогда разверзнется твердь земная, и все обратится в прах, и небо рухнет на землю, и выйдут порождения ехидны, и будет великий плач, и огненный дождь поглотит все и вся. Избавься от них, мой господин, молю тебя. Хотя бы этого ребенка не оставляй в живых. Иначе ты обречешь Троаду на погибель.

Жрица рухнула наземь у ног Приама, страшно забилась, на губах выступила пена, тело сотрясали конвульсии, взор помутился, но, теряя остатки сознания, она продолжала невнятно твердить:

– Заклинаю…, убей, убей…

Приам едва устоял на ногах.

– Что это значит, Панфой?

– Это правда, владыка – упавшим голосом молвил Панфой. – Все так и есть…

Приам взглянул на жрицу, затихшую в пыли, затем на Панфоя – отчего тот опустил глаза; метнул с алтаря жертвенную чашу так, что ее содержимое разлетелось по внутреннему дворику, и зашагал прочь отсюда.

На ступенях храма какой-то нищий оборванец вцепился в него мертвой хваткой, загоготал, чудно вращая глазами, прошамкал беззубым ртом:

– Убей их, ты должен сделать это…

– Прочь – Приам насилу стряхнул с себя безумца.

Ничего и никому я не должен. Они тут все сумасшедшие – все.

Удивительно и совершенно не понятно, почему глупость, сказанная ребенком, выглядит и воспринимается как глупость – и никак иначе. Но эту же самую глупость, только в жреческом антураже и с пеной у рта – должно и нужно воспринимать, как пророчество и серьезно к ней относиться? Это бред – полный бред. Гляди ж ты – разверзнется твердь… Где она слов таких нахваталась? Девочка явно больна, вот и твердит в припадке всякий вздор. Как можно серьезно к этому относиться? Что вообще может знать столь юная жрица? Разве она когда-нибудь ждала малыша? Разве любила кого-нибудь так, как он любит свою жену? Ей это еще только предстоит. Потому она легко и не задумываясь выдала чудовищную фразу – убей их. Убей тех, кого любишь. А Панфой не знал, что сказать, вот и подтвердил эту чушь. И все-то они знают – сегодня она родит, не сегодня – мудрые нашлись. Да этого никто не знает. Разве мало он отпускает на этот храм, будь он проклят, чтобы сейчас выслушивать подобные бредни? Неблагодарные. Ничего они не получат. Пусть впредь просят у богов, раз такое дело.

Так думал Приам всю дорогу до дворца. И едва не зашиб Эсака, что подвернулся не вовремя.

– Отец, жрецы подтвердили мои слова? – открыл рот Эсак и сразу пожалел об этом.

4. Антенор

В покоях царицы было тихо. Приам спустился вниз, отдал распоряжения относительно старшего сына, и принялся измерять шагами пространство парадного зала. Полуденное солнце пробивалось сквозь занавески, рассыпая по мраморным плитам светлые блики. Сейчас середина дня – отметил Приам. – Быть может, все случится не сегодня? Тогда он точно пошлет всех провидцев и предсказателей куда подальше и больше никогда не обратится к ним за советом.

– Ребенок, что родит сегодня…

Эта фраза не желала выходить из головы. Осталось продержаться каких-то полдня. Это одновременно и много, и ничтожно мало – всего-то дождаться полуночи и тогда появиться на свет, оставив не у дел всех этих пророков, что злобствуют с пеной у рта – вот что нужно сделать его малышу. Обмануть их, оставить с носом. И тогда – тогда его ждет счастливая жизнь, и не надо никого убивать, и никакие порождения ехидны, никакие огненные дожди не омрачат их жизни – в тревоге не находил себе места Приам, а потому так дико смешались слова пророчества в его голове.