- -
- 100%
- +
Скамейка у второго подъезда
В середине сентября бабушка достала с антресолей большой пакет с клубками. Там было всё, что осталось от её вязания за сорок лет: зелёные хвостики от маминого школьного свитера, синие от дедушкиных носков, белые, рыжие, полосатые, и ещё какие-то, про которые бабушка сама уже не помнила, откуда они.
Варя села рядом на диван и стала их перебирать.
– Ба, а что ты будешь вязать?
– Плед.
– Большой?
– Из двадцати квадратиков. Пять в ряд, четыре ряда.
– Это долго, – сказала Варя.
– Долго. До следующего лета.
– А для кого?
Бабушка набрала на спицы первые петли и подумала.
– Пока не знаю. Жизнь подскажет.
Варя посмотрела на неё недоверчиво. Обычно бабушка всё знала заранее: кто когда простудится, где лежат ключи и почему у Вари опять тройка по русскому. Варя в этом году пошла во второй класс, и ей впервые в жизни начали ставить оценки. Бабушка про каждую тройку знала ещё до того, как Варя открывала рот.
– Скучно же целый год вязать, – сказала Варя.
– Скучно, – согласилась бабушка. – Поэтому давай так. На каждый квадратик я буду рассказывать тебе сказку. Про наш двор.
– Про наш двор? – Варя даже фыркнула. – Да у нас во дворе ничего не бывает. Гаражи, качели и Зинаида Павловна.
– Ну-ну, – сказала бабушка. – Это ты просто не смотрела. Вот, например, первый квадратик будет зелёный. Знаешь почему?
Варя знала. Утром дворник Рустам Ильдарович красил скамейку у их подъезда, и вся площадка пахла краской, а Зинаида Павловна со второго этажа ходила вокруг и говорила, что теперь до вечера сесть некуда.
– Из-за скамейки, – сказала Варя.
– Из-за скамейки, – кивнула бабушка. – Вот с неё и начнём. Она у нас во дворе самая старая. Старше твоей мамы. И всех помнит.
Скамейку поставили у второго подъезда в тот же год, когда построили дом. Тогда во дворе ещё не было ни гаражей, ни качелей, а тополя были такие тонкие, что их подвязывали к колышкам. Скамейка была новенькая, жёлтая, из толстых досок на бетонных ногах, и про жизнь не знала ровным счётом ничего.
Узнавать ей пришлось самой. Глаз у скамейки нет, ушей, в общем, тоже. Зато у неё есть доски. И очень скоро она поняла, что люди садятся по-разному, а по тому, как человек садится, про него можно понять почти всё.
Вот, например, Зинаида Павловна со второго этажа садится ровно посередине, сразу всем весом, а сумку ставит рядом, чтобы больше никто не сел. Так садятся судьи и королевы. Скамейка её немножко побаивается.
Рустам Ильдарович садится на самый краешек, на минутку, не больше, и всё время поглядывает по сторонам: не намусорил ли кто. Так садятся люди, которые и на отдыхе всё равно на работе.
Мама маленькой Милы из первого подъезда садится, ставит рядом коляску, закрывает глаза и сидит так ровно три минуты. Скамейка эти три минуты старается даже не скрипеть.
Мальчишки постарше садятся на спинку, а ноги ставят туда, куда положено садиться. На них скамейка ворчит. Особенно на одного, из третьего подъезда, который всё время в огромных наушниках. Правда, этот, уходя, всегда забирает свою бутылку из-под воды, а заодно и чужие фантики. Поэтому на него скамейка ворчит не очень сильно.
А одна девочка с четвёртого этажа сначала забирается на скамейку с коленками, потом сползает, потом садится, потом болтает ногами, потом вскакивает и убегает. От неё скамейка устаёт, но не сердится.
– Это же я! – сказала Варя.
– Не перебивай, – сказала бабушка.
За пятьдесят лет на скамейке пересидело столько народу, что если собрать их всех сразу, они бы во дворе не поместились. И всех она помнит. Не лица, конечно. Вес, тепло, кто как ёрзал, кто что ронял. А ещё у скамейки есть то, что у людей называется памятью, а у скамеек называется надписями.
Надписей на ней набралось много. Их вырезали ножиками, царапали гвоздями, ключами, циркулями. Скамейку много раз перекрашивали, и половина надписей ушла под краску, как уходят под воду старые мостки. Но самые глубокие остались. Их скамейка любила больше всего, потому что за каждой была своя история.
Самая старая была на спинке, с левого края. Сердечко, а в нём две буквы: «Г» и «Н».
Его вырезали летом, очень давно. Тогда в доме до самой ночи горели окна на всех пяти этажах, и никто не сидел в телефонах, потому что телефон был один на весь подъезд, у Зинаиды Павловны, и звонить к ней ходили все по очереди.
На скамейке сидели двое. Он был высокий, в рубашке с закатанными рукавами, и всё время её смешил. Она была маленькая, в платье в горошек, и смеялась так, что скамейка подрагивала. Потом он достал перочинный ножик и стал что-то вырезать на спинке.
– Коля, ты что! – сказала она. – Испортишь скамейку!
– Не испорчу, – сказал он. – Я её подпишу. Чтобы все знали, чья она.
И вырезал сердечко. Криво, конечно, ножик был тупой. Она ругалась, а сама смеялась. И скамейка тогда поняла одну важную вещь: когда так ругаются, это не всерьёз.
Варя подняла голову.
– Ба. А «Г» это ты?
Бабушка спустила петлю, подхватила её, ничего не ответила и стала рассказывать дальше.
Потом эти двое стали приходить втроём. Третий лежал в коляске и спал. Вернее, днём спал, а по вечерам кричал так, что весь двор знал: у Коли и Гали дочка. Галя качала коляску ногой и сидела на самом краешке, чтобы сразу вскочить. Скамейка тогда выучила ещё одну посадку. Так садятся молодые мамы: вроде сидят, а на самом деле всё время стоят.
Дочка выросла и сама стала прибегать на скамейку. Звали её Лена. Она носила два хвостика и ранец, который был больше неё самой. А однажды, в третьем классе, она принесла из школы циркуль. Оглянулась, нет ли кого, и нацарапала на сиденье, с правого края: «ЛЕНА 3 Б».
Получилось неровно, буква «Л» вышла кривая, а «Б» вообще уехала вниз. Лена полюбовалась своей работой. А потом из подъезда вышла её мама.
Что было дальше, скамейка рассказывать не любит. Скажу только, что Лена потом неделю ходила без циркуля и без мультиков, а надпись так и осталась. Отскоблить её не смогли. Ты её видела, на сиденье справа, как раз там, где ты всегда стоишь коленками.
– Это мама?! – Варя даже подпрыгнула. – Мама скамейку испортила?
– Подписала, – поправила бабушка. – Это разные вещи. Хотя тогда мы, конечно, считали, что испортила.
Шли годы. Скамейку перекрашивали из жёлтой в зелёную, из зелёной в синюю, из синей в коричневую. Однажды её чинили, меняли две доски, и она очень волновалась, что заменят ту, где сердечко. Но рабочий попался понимающий, и сердечко не тронул.
Однажды на ней всю ночь просидела Лена. Ей было шестнадцать, она поругалась с мамой из-за какой-то ерунды, хлопнула дверью и ушла. Никуда, просто вниз, на скамейку. Сидела, обхватив коленки, и ревела.
Скамейка не знала, что делать. А в три часа ночи из подъезда вышла Галя. В халате и с двумя кружками чая. Села рядом. Ничего не сказала. Протянула кружку. И они так и просидели до рассвета, молча, пили чай. Скамейка потом долго об этом думала. Оказывается, мириться можно и без слов.
Коля и Галя теперь приходили по вечерам вдвоём, как в самом начале. Только Коля садился уже не сразу, а сначала прислонял к скамейке палочку. А потом он приходить перестал.
Галя ещё долго выходила одна. Садилась с левого края, где сердечко, и проводила по нему пальцем. Медленно, как гладят кого-нибудь по руке. Скамейка в такие вечера старалась быть потеплее, насколько это вообще получается у досок.
Бабушка замолчала. Спицы постукивали. Варя тихонько придвинулась к ней поближе и ничего не спросила.
А потом у Лены родилась дочка. И однажды Галя привела на скамейку девочку, которая сначала забралась на неё с коленками, потом сползла, потом села, потом стала болтать ногами... И скамейка подумала, что вот теперь, кажется, понимает, зачем она пятьдесят лет стоит у этого подъезда. Не для того, чтобы на ней сидели. Сидеть можно где угодно. А для того, чтобы кто-то помнил, как они сидели.
И вот этим летом к скамейке подошли двое в оранжевых жилетах. Один пнул её ногу, другой сфотографировал на планшет.
– Эта под замену, – сказал первый. – По программе благоустройства. Поставим новые, металлические, с подлокотниками.
– А эту куда?
– Как куда. Под списание.
И ушли.
Скамейка всю ночь не спала. Скамейки, если честно, вообще не спят, но в ту ночь она не спала особенно. Ей было не страшно, что её увезут. Она старая, своё отстояла. Ей было страшно за надписи. За кривое сердечко, за «ЛЕНА 3 Б» и ещё за два десятка имён, которые в ней хранились. Новая скамейка будет крепкая и красивая, но она ничего этого знать не будет. А значит, никто не будет знать.
Утром про это узнал Рустам Ильдарович. Он вообще всё во дворе узнаёт первым, потому что встаёт раньше всех. Постоял возле скамейки, покачал головой и пошёл на второй этаж, к Зинаиде Павловне.
О чём они там говорили, скамейка не слышала. Но через полчаса Зинаида Павловна вышла из подъезда в выходном пальто и с сумкой, из которой торчала папка. А рядом шла Галя. Тоже в выходном.
Скамейка хорошо знала эту походку Зинаиды Павловны. Так она шла в девяносто восьмом году, когда во дворе собирались спилить тополя. Тополя, как видишь, до сих пор стоят.
Вечером в чате дома появилось сообщение: «Соседи, кто за то, чтобы старую скамейку у второго подъезда оставить, ставьте плюс». Плюсов набралось сорок три. Один минус поставил кто-то из нового дома напротив, который вообще непонятно как попал в этот чат.
Новые скамейки всё равно привезли. С подлокотниками, крепкие, блестящие. Их поставили у песочницы, где мамам с колясками как раз всегда негде было присесть. А старую оставили. Только велели покрасить.
И сегодня утром Рустам Ильдарович её покрасил. В зелёный, как она была когда-то давно, ещё до синего. Красил долго, большой кистью, а потом взял маленькую, вроде твоей, для рисования, и тонко-тонко обвёл каждую надпись. Сердечко, «ЛЕНА 3 Б» и все остальные он оставил некрашеными. Так что теперь они на зелёном видны даже лучше, чем раньше. Светлые, деревянные, как будто их вырезали вчера.
– А почему он так сделал? – спросила Варя.
– А ты его спроси, – сказала бабушка. – Только он не скажет. Пожмёт плечами и скажет: «Так красивее». Он вообще мало говорит. Зато скамейка у нас теперь самая красивая в районе.
А новая, с подлокотниками, стоит у песочницы. Хорошая, крепкая. На ней пока ничего не написано, и она ещё никого не помнит. Ничего. Научится. Лет через пятьдесят.
Бабушка провязала последний ряд и сняла квадратик со спиц. Он был зелёный, ровный и чуть-чуть пах шкафом.
Варя подошла к окну. Внизу горел фонарь, и в его свете было видно скамейку. С четвёртого этажа надписей, конечно, не разглядеть. Но Варя теперь знала, что они там есть.
– Ба, – сказала она, не оборачиваясь. – А можно я там тоже что-нибудь вырежу?
– Нельзя, – сказала бабушка. – Скамейка общая.
Варя вздохнула.
– Лет через десять, – сказала бабушка, разглаживая квадратик на коленке. – Когда будет кого вписать рядом.
Варя покраснела до ушей и сказала, что ей вообще никто не нужен. Бабушка спорить не стала. Только улыбнулась и убрала зелёный квадратик в пакет.
Лужа, которая думала, что она море
В октябре дожди шли через день, а в остальные дни просто собирались. Варя пришла из школы с мокрыми ногами, причём мокрыми по-настоящему: в ботинках хлюпало.
– Это где ж ты так? – спросила бабушка.
– У гаражей, – сказала Варя, стаскивая носки. – Там лужа как море.
– Как море, говоришь?
Бабушка повесила носки на батарею, налила Варе чаю и достала из пакета серо-голубой клубок. Такого цвета бывает небо в октябре, когда оно уже не синее, но ещё и не серое, а что-то среднее, как будто его постирали вместе с джинсами.
– Второй квадратик, – сказала бабушка. – Вот про неё и будет. Про лужу, которая думала, что она море. Только не про нынешнюю, а про прошлогоднюю. Нынешнюю ты сама знаешь, ты в ней сегодня была.
У гаражей, если ты замечала, в асфальте есть ямка. Её обещают заделать уже лет десять. Каждую весну приезжают какие-то люди, смотрят на неё, качают головами и уезжают. Ямка, по-моему, уже считает себя памятником.
Летом в ней ничего интересного нет: песок, сухие листья и пробка от лимонада. Но стоит пойти осеннему дождю, как к утру в ямке появляется лужа.
Вот так она и родилась в прошлом октябре. Ночью шёл дождь, а утром она открыла глаза. У луж, конечно, глаз нет, но ты понимаешь, о чём я. И первое, что она увидела, было небо.
Небо было в ней самой. Прямо внутри. По нему плыли облака, тополь стоял вниз верхушкой, а через всё это пролетел голубь, тоже вверх ногами.
Лужа очень удивилась. А потом подумала. А подумав, сделала вывод.
«Во мне помещается целое небо, – рассудила она. – Значит, я глубокая, как небо. А что бывает такое глубокое? Только море. Значит, я море».
Вывод был очень логичный. А спорить с ней никто не стал, потому что с лужами вообще никто не разговаривает.
И зажила лужа морской жизнью.
Прилетел воробей, залез в неё по брюшко и стал купаться, растопырив крылья и брызгаясь во все стороны. Лужа решила, что это кит. Какой же ещё зверь станет так плескаться в море? Только кит.
Пришли голуби, попили из неё, покивали головами. «Корабли пришли на водопой», – решила лужа. Корабли у неё вообще получались из всего. С тополя упал жёлтый лист и поплыл. «Парусник», – сказала лужа. Ветер принёс фантик. «Торговое судно, – сказала лужа. – С грузом конфет».
Машины, которые ехали к гаражам, сбавляли перед ней скорость. Лужа считала, что это из уважения.
Кошка Дуся обходила её по самому краю, брезгливо поднимая лапы. Лужа решила, что Дуся её боится. Ну а как же. Кошки ведь всегда боятся моря.
А однажды мимо шла Зинаида Павловна. В бежевом пальто, с сумкой из магазина. И как раз в эту минуту к гаражам свернула машина. Не сбавила. Прямо по луже.
Что тут было! Брызги взлетели выше Зинаиды Павловны. Пальто стало из бежевого в крапинку. Зинаида Павловна сказала водителю всё, что о нём думает, и даже немножко больше. Водитель извинялся из окошка, но было поздно.
А лужа была счастлива.
«Шторм! – ликовала она. – У меня был настоящий шторм! Волна выше человека!»
Зинаида Павловна, конечно, так не считала. Но её никто не спрашивал.
А ночью у лужи было своё небо. Ночное.
Во дворе гасли окна, одно за другим. Сначала на первом этаже, потом на втором, потом на третьем. Дольше всех горело окно на четвёртом. Там одна девочка никак не хотела спать и просила ещё одну сказку. Лужа видела это окно в себе, жёлтое, квадратное, и считала его своим маяком.
Потом гасло и оно. И тогда в луже зажигались звёзды. Немного, штук пять, больше в городе не видно. Ещё фонарь. И кусочек луны, если повезёт.
Лужа лежала тихо-тихо, чтобы не расплескать звёзды.
И тут пришёл Тузик из четвёртого подъезда. Его как раз вывели на ночную прогулку. Тузик сунул нос в лужу и начал лакать. Звёзды запрыгали, заплясали и разбежались кто куда. Лужа чуть не умерла от ужаса.
– Фу! – сказала хозяйка Тузика. – Из лужи нельзя!
Тузика увели. Вода успокоилась. И звёзды, одна за другой, вернулись на свои места. Все пять. Лужа пересчитала.
«Вот, – подумала она. – Даже звёзды ко мне возвращаются. Ну какая я после этого лужа?»
Потом в лужу пришла девочка. Ей тогда было семь лет, и в школе ей ещё не ставили оценок.
– Ну, ты-то знаешь, кто это, – сказала бабушка.
– Знаю, – сказала Варя.
Девочка принесла кораблик. Сложила его из бесплатной газеты, которую кто-то всё время кладёт в почтовые ящики. Кораблик получился хороший, острый, с надписью на боку: «Скидки на окна». Девочка поставила его на воду и подула.
Лужа замерла от восторга. Настоящий корабль! Не лист, не фантик. Сделанный руками, с надписью, со всем.
Кораблик поплыл. Медленно, важно, через всё небо, мимо отражения тополя. Девочка шла за ним по краю и дула. Лужа держала его изо всех сил, хотя держать воде особенно нечем.
Но газета есть газета. На середине кораблик намок, наклонился и начал тонуть. Девочка охнула, шагнула за ним прямо в лужу, выхватила его, и в ботинках у неё захлюпало.
Ну, ты знаешь, как это бывает.
А лужа была на седьмом небе. Вернее, седьмое небо было в ней.
«В меня вошёл человек, – думала она. – Значит, я точно море. В лужу ведь никто специально не заходит. А в море заходят».
И вот однажды на лужу села чайка.
Ты знаешь, у нас в городе чайки есть, они прилетают с озёр. Белые, большие, с жёлтыми клювами. И кричат так, будто над кем-то смеются.
Чайка походила по краю, попила, сморщилась и сплюнула.
– Пресная, – сказала она.
– Простите? – сказала лужа.
– Вода, говорю, пресная. Ты кто такая?
– Я море, – сказала лужа.
Чайка посмотрела на неё одним глазом. Потом другим. А потом засмеялась своим чаячьим смехом, так что голуби разлетелись.
– Море! – кричала чайка. – Ой, не могу! Море! Да ты знаешь, какое море? Море до самого горизонта! В нём рыбы! Корабли с меня ростом! Нет, выше гаражей! Волны такие, что дух захватывает! И вода солёная! А в тебе что? Фантик и пробка от лимонада!
Лужа ничего не ответила. Ей стало очень обидно, а когда лужам обидно, они просто становятся немного темнее.
– А вы сами море видели? – тихо спросила она.
Чайка перестала смеяться и почистила перо.
– Сама не видела, – сказала она. – Но мне дедушка рассказывал. А дедушке его дедушка.
И улетела.
Знаешь, это очень частая история. Кто громче всех смеётся над чужой мечтой, тот часто и сам видел её только на картинке. Но лужа этого ещё не знала.
После этого лужа решила доказать. Всем: и чайке, и голубям, и Зинаиде Павловне.
«Надо стать больше, – думала она. – Если я стану очень большой, никто не посмеет сказать, что я не море».
И как будто кто-то её услышал. Три дня подряд шёл дождь. Не сильный, но упрямый, такой, который всё не кончается и не кончается. Лужа росла. Сначала она дошла до бордюра, потом до первого гаража, потом подобралась к воротам второго.
Хозяин второго гаража, дядя Серёжа из третьего подъезда, вышел утром, посмотрел на свои ворота, которые стояли в воде, и сказал слово, которое я повторять не буду.
Потом он принёс кирпичи и выложил через лужу дорожку. Кирпич, шаг, кирпич, шаг.
Лужа была вне себя от гордости.
«У меня мост! – думала она. – Через меня строят мосты! Через лужи мосты не строят! Только через моря!»
Строго говоря, через моря мосты тоже не очень-то строят. Но лужа в этом не разбиралась.
Мальчишки прыгали по кирпичам, кто-то промахивался и с визгом наступал в воду. Лужа считала, что это высадка десанта. Это была её лучшая неделя.
А потом пришла первая ночь с морозом.
Ты помнишь, как это бывает в конце октября. Вечером вроде ничего, а утром трава вся белая, и изо рта идёт пар.
Лужа проснулась и не смогла пошевелиться. Сверху на ней лежала тонкая, мутная корочка. Неба больше не было видно. Вместо неба было что-то белёсое, в трещинках и пузырьках.
«Что со мной? – испугалась она. – Я заболела?»
Пришли мальчишки из школы и стали топать по корке каблуками. Лёд хрустел и трескался. Мальчишкам было очень весело. Луже нет.
Днём солнце корочку растопило. Но лужа заметила, что стала меньше. До ворот гаража она больше не доставала. Кирпичи дяди Серёжи торчали теперь из сухого асфальта, как ступеньки в никуда.
Потом было ещё два морозных утра. Потом подул сухой ветер. Лужа уменьшалась и уменьшалась. В ней теперь плавало столько листьев, что неба почти не было видно. Она перестала отражать голубей. Она вообще мало что отражала.
«Чайка была права, – думала лужа. – Никакое я не море. Я даже уже не лужа. Я так, мокрое место».
Мимо прошла Зинаида Павловна, в чистом пальто. Посмотрела на ямку и сказала:
– Ну наконец-то просохло.
Луже было очень грустно это слышать.
А потом наступило ясное утро. Первое за много дней. Холодное, синее, с солнцем.
Солнце пригрело ямку у гаражей. И вдруг лужа почувствовала, что ей становится легко. Очень легко. Так легко, как ещё никогда не было.
Она поднималась.
Не вся сразу, а по капельке, тонким, еле заметным парком, какой бывает над асфальтом после дождя. Она поднималась выше гаражей, выше тополя, выше пятого этажа. Внизу остался двор, крошечный, как на карте: скамейка, качели, крыша второго подъезда.
А наверху было небо. То самое, которое она столько дней носила в себе. Только теперь не она была в нём, а оно было вокруг неё.
Лужа стала облаком.
Ну, не целым облаком, конечно, а его маленьким кусочком. Но кусочком очень гордым.
Облако долго плыло. Ветер гнал его над городом, над полями, над рекой, над лесами, которые с высоты были похожи на мох. Оно проплывало над другими дворами, где были свои лужи, и каждая думала, что она море. Облако смотрело на них сверху и не смеялось. Оно-то теперь знало.
И говорят, что через много дней это облако доплыло до самого настоящего моря. Широкого, до горизонта, с волнами и кораблями. Ни один дедушка ни одной чайки такого не видел. А облако увидело.
И там оно пролилось дождём.
Прямо в море.
Так лужа и стала морем. По-настоящему. Ей только пришлось для этого сначала высохнуть, а потом долго лететь. Но кто сказал, что стать морем легко?
– А нынешней осенью в ямке у гаражей снова лужа, – сказала бабушка. – Та это или другая, я не знаю. Может, это прошлогодняя вернулась с моря, ей, наверное, есть что рассказать. А может, совсем новая, и думает, что это она первая догадалась, что она море. Лужи вообще все так думают. И, если честно, они правы. Просто они ещё маленькие моря. Недоросшие.
Бабушка закрыла ряд и сняла квадратик со спиц. Серо-голубой, как вода у гаражей.
– Значит, я в море наступила? – спросила Варя.
– Значит, в море, – сказала бабушка. – Носки, кстати, ещё мокрые. А кораблик у тебя сегодня был из чего?
– Из тетрадки, – сказала Варя.
– Из какой тетрадки?
Варя посмотрела в окно.
– По русскому.
– А страница какая была?
Варя вздохнула. Врать бабушке не имело смысла, она всё равно узнает.
– Где тройка.
Бабушка засмеялась так, что чуть не уронила спицы.
– Ну, тогда пусть плывёт, – сказала она. – До самого моря.
Метла Рустама Ильдаровича
В середине октября тополя во дворе облетели все разом, как будто сговорились. Листья лежали везде: на дорожках, на капотах машин, на козырьке подъезда и даже на подоконнике у Зинаиды Павловны, хотя она живёт на втором этаже.
Варя пришла домой какая-то тихая. Разделась, помыла руки и не стала рассказывать, что было в школе. Бабушка подождала немножко и спросила сама.
– Мы сегодня с девочками в кучу прыгали, – сказала Варя. – В листья. Которые Рустам Ильдарович сгрёб. А он увидел.
– И что?
– Ничего. Головой покачал. Ба, он обиделся?
Бабушка достала из пакета клубок цвета ржавчины, такой рыжий с жёлтым, и стала набирать петли.
– Он-то нет, – сказала она. – Он на детей не обижается. А вот метла его, знаешь, очень даже обиделась. По крайней мере сначала.
Рустам Ильдарович метлы делает сам. В магазине, говорит, разве метла. Одно название.
Каждый год в июне, когда берёза в самой силе, он уезжает на электричке за город и возвращается с огромной охапкой берёзовых прутьев. Сушит их в тени, на балконе, связывает проволокой, насаживает на черенок, и получается метла. Настоящая. Крепкая, упругая, пахнущая лесом.
Метла, про которую я тебе рассказываю, родилась прошлым летом. Осень эта была у неё первая. И очень скоро стало понятно, что характер у неё строгий.
Она любила порядок. Нет, не так. Она порядок обожала. Для неё не было ничего красивее, чем чисто выметенная дорожка, на которой ни соринки. Она считала листья. Честное слово. Ей казалось, что если знаешь, сколько смела, то и работа как будто настоящая.
«Вчера одиннадцать тысяч четыреста двенадцать, – говорила она себе, засыпая в подсобке. – Сегодня двенадцать тысяч восемьдесят. Неплохо».
И ещё она очень гордилась своим происхождением.
– Меня не в магазине купили, – говорила она. – Меня сделали руками. Из берёзы. Чувствуете запах?
В подсобке, где она жила, ночевали ещё лопаты, грабли, ведро и тачка. Лопаты чувствовали запах, но им было всё равно, потому что до зимы они спали.