- -
- 100%
- +
Большой путь никогда не ведёт туда, куда указывали карты.
(поговорка меравийских моряков)
Пролог
Четыре всадника на гигантских, никогда не виданных в Меравии конях подъехали к приграничному постоялому двору бесшумно, словно призраки, порождённые тающей на солнце росой. Они мерно качались в сёдлах на немыслимой высоте, одинаково склонив головы – скорбное раздумье, дремота, дорожная усталость? Двое мужчин, одна женщина и ещё одна вроде бы тоже женщина, зачем-то замотанная в плащ с капюшоном, хотя утро летнее, жаркое. Капюшон чуть вздымается, словно под ним сложная причёска, какие любят сооружать знатные дамы.
Однако Ужуг, немолодой тёртый жизнью орк Ужуг, следивший за прибывшими через окошко трапезной, знал: под капюшоном второй всадницы – никакая не причёска, а рога. Чуть выступающие надо лбом и уходящие назад, к затылку.
– Ну наконец-то, тля, – Ужуг оскалил серые клыки, взял свою кружку и перешёл за угловой столик.
***
Постоялый двор дышит чужой жизнью. Вместо привычных ортайских ламп и фонарей на стенах висят небольшие светильники с колпаками из матового стекла. Пол выложен каменными плитами, за годы отполированными до блеска, воздух плотный от запаха пряных трав и какого-то острого варева.
У незажжённого (жарко!) камина сидят два эльфа, тренькают на лютнях. Там-сям трапезничают люди – местные, меравийцы: смуглые, черноволосые, с пронзительными тёмными глазами. Прибывшие не вызвали у них особого интереса.
У дальней стены в тёмном углу сидит одинокий орк с внимательным острым взглядом. Когда новые посетители вошли в зал, орк накинул капюшон и скукожился, слился с тенями.
Дефара размашисто пошагала к стойке, не удостоив взглядом других посетителей, быстро и оживлённо о чем-то переговорила с хозяйкой и вскоре, держа в охапке четыре кружки, подошла к столу, за который сели её спутники. Жизнерадостно указала на чудные соусы на столах и от избытка чувств немедленно сунула палец в ближайшую плошку:
– О-о, это кхала! Офень фкуфно ф лепефками. А вот это, которое с рублеными перчиками – м'ириу, им хорошо поливать мясо.
Еду принесли быстро: холодный суп с яйцами, сметаной, зелёным луком и небольшими остро-сладкими клубнями диковатого оранжевого цвета – ночница назвала их огнекорнем. Вкус тоже был диковатый, но приятный, пожалуй, сладковато-острый. Ещё лепешки с семенами и отрубями («Я что, лошадь?» – возмутился Элай) и чудные на вид треугольные пирожки с капустой.
Все четверо с удовольствием принялись за еду, перешучиваясь, беззлобно переругиваясь, погрузились в неспешность и спокойствие, такие приятные и нелишние в долгой-долгой-долгой дороге.
Сколько дней в пути, сколько сложностей, маленьких и больших дорожных историй, выстроенных догадок и планов. Алера, по обыкновению успокоенная вкусной едой, наконец перестала хмуриться. Тахар с удовольствием купал лепешку в соусе кхала из душистого масла, зелени и виноградного уксуса. Элай, покончив с супом, поедал пирожки и пил поочерёдно то принесённый Дефарой квас, то слабенький эль, который хозяйка подала с едой.
– Я думаю, – начала Дефара, отставляя пустую кружку, – день стоит переждать тут. Солнце всё злее. Я посплю, а на закате отправимся дальше.
– А мы чем займёмся в этой дивной солнечной пустыне? – спросила Алера.
Друзья не успели ей ответить, что понятия не имеют, поскольку в этот самый вздох с тихим шорохом в таверну влетел мокрый, потрепанный птах. Он выглядел так, будто пролетел сквозь бурю, снег и грозы, причём постоянно врезаясь в препятствия и подвергаясь атакам чего-то крупного, когтистого и слегка бешеного. Тело, словно насквозь пропитанное печалью и усталостью, тряслось, как живое. Слипшиеся влажные перья были цвета высохших листьев.
Цвет, не предвещающий ничего хорошего.
Птах сел на стол перед ночницей и замер, дрожа. Рука Дефары, тянувшаяся к кружке, повисла в воздухе.
– Я так понимаю, в целом-то коричневые птахи и невнятные вопли – не в духе Кальена? – осторожно спросил Тахар.
Впрочем, мог бы и не спрашивать. По тому, что рассказывала Дефара за время пути, было ясно: Кальен, маг-самоучка и, судя по всему, любовник Дефары, – человек спокойный, ироничный, а многим даже кажется легкомысленным. Ясное дело: если он прислал коричневого птаха – стряслось нечто из ряда вон.
Понимать бы ещё, по какой мерке «Из ряда вон».
– И я так понимаю, никто, кроме Кальена, не мог тебе это прислать? – с нажимом спросил уже Элай.
Ночница не отвечала, пялилась на вестника.
А в углу вдруг пришла в движение тень, и из неё создался сутулый орк средних лет. Откинул с головы капюшон, подошел, сумрачно глядя на птаха, который слабо трясся всем телом, и глухо окликнул:
– Дефара.
– Ужуг? – удивилась-очнулась она. – Что…
– Пойдем, – перебил он. – Поговорим.
Дефара помотала головой, едва не скинув собственный капюшон, накрыла ладонью птаха, и тот растаял в воздухе. Кивнула, взяла кружку и прошла за орком. Они сели за столик, и Ужуг принялся что-то тихо говорить Дефаре. Элай, Тахар и Алера, оставшиеся втроём, несколько вздохов смотрели на эту дивную картину, потом Алера спросила негромко и угрожающе:
– Это что такое сейчас происходит?
– А мы знаем? – огрызнулся Элай. – Мы видели столько же, сколько и ты.
Орк что-то втолковывал ночнице, и та всё колючей поднимала плечи.
– Выглядит так, будто ей принесли не лучшие вести в мире, – отметил Тахар.
Потом Дефара и Ужуг о чём-то совещались и спорили. Потом он передал ночнице нечто прямоугольное, завёрнутое в тряпицу. Она же к нему придвинула по столу, накрыв ладонью, нечто маленькое и металлически скребучее.
– Это всё нехорошо, да? – ворчал Элай.
Ночница стукнула ладонью по столешнице и что-то начала горячо доказывать орку, мотая головой так, что того и гляди свалится капюшон. Алера, скрестив руки на груди, сверлила Дефару взглядом исподлобья, почти желая, чтобы капюшон свалился. Может, тогда эта рогатая штука вернётся в реальность хоть ненадолго.
Наконец разговор закончился, Ужуг накинул капюшон, сложил руки на груди, ссутулился и… исчез. Буквально испарился, а может, растаял в тенях или в зеленоватом свете странненьких светильников.
Дефара же направилась обратно к столу, и взгляд у неё был совершенно, полностью отсутствующим. Она посмотрела на троих друзей, как на чужаков, точно не провели они в пути десятки дней и ночей, словно не объединяла их общая цель, тайна и неразлейное дорожное братство. Словно не было долгих разговоров у костров, историй, шуток, планов и…
– Мы, кажется, не вполне поняли, что это такое было, – с прохладцей заметил Тахар.
Дефара не ответила сразу. Медленно моргнула, словно возвращаясь из какого-то другого мира.
– Поезжайте домой.
Элай поперхнулся.
– Что это значит? – воскликнула Алера так пронзительно, что у камина лютнист сбился с ритма.
– Это значит «Отправляйтесь в Ортай», – окрысилась Дефара, – что в этих словах непонятного?
– Непонятно, что это, нахрен, значит! – взорвался Элай, и несчастная лютня смолкла. – Ты за нами приехала, ты нас позвала, мы всё бросили и отправились с тобой! Мы с тобой едем уже хрен знает сколько дней – и что означает вот это «А теперь нахрен идите»?
Дефара безучастно кивнула, словно не поняла ни единого слова.
– Да, да-а. Мне нужно кое-что уладить. Это будет опасней, чем я думала. Не хочу рисковать вами. Езжайте домой.
Перевела на Алеру более-менее осмысленный взгляд и добавила:
– Если из-за меня тебя убьют, Орим точно мои рога в коровнике повесит. А рога мне пока дороги, так что вы едете обратно в Ортай, и это не обсуждается.
– Не обсуждается, значит, – повторила Алера, откинувшись на спинку стула.
– Именно так. Я еду дальше прямо сейчас, а вы возвращаетесь домой.
Другие посетители помалу перестали пялиться на их стол, но за ним все трое продолжали смотреть на Алеру, которая что-то словно высчитывала, закинув голову кверху и покачиваясь всем телом вправо-влево. Потом рванула со стула свою котомку, сказала:
– Ну и пошла ты в бдыщев зад, раз тебя тут свихнуло и это не обсуждается, – и ушла к стойке, как будто враз забыв о существовании Дефары.
Заговорила там с хозяйкой, взяла у неё, как видно, ключ от комнаты. Кивнула и ушла вверх по лестнице. Тахар и Элай с недоумением переглянулись, потом опять сумрачно уставились на Дефару, которая с потерянным видом пялилась в окно на весело сияющее, исключительно южное летнее солнышко.
– Ты совсем-совсем не пошутила?
Она скупо мотнула головой.
– После того, как мы столько проехали вместе? После всего, что ты нам нарассказала, напланировала, после всех этих…
Дефара раздражённо дёрнула плечом.
– В другой раз, как увижу ночницу, сразу сброшу её в пропасть, – решил Элай и уткнулся в свою кружку.
– Просто прелесть, что за эльфик, – привычно умилилась Дефара, на мгновение снова став прежней собой, а потом снова перелиняла лицом, бросила на стол несколько ортайских монет и выскользнула в двери.
Спустя, наверное, вздохов двадцать она проехала мимо окна – высокая изящная фигура в плаще с капюшоном верхом на огромной гижукской лошади.
Элай и Тахар переглянулись, и эльф ёмко резюмировал:
– Просто охренеть что такое.
– А знаешь, что еще больше охренеть?
– Знаю. Что наша злыдня просто ушла. Не подняла ор выше гор, не попыталась оторвать Дефаре хвост, не…
Тахар кивнул.
– И что это значит? – спросил Элай.
– Я думаю… давай возьмём ещё эля и подождём. Аль скоро сама придёт и всё расскажет.
Ортайские монеты хозяйка приняла, не моргнув: приграничье, тут всякие деньги в ходу. Сдачу выдала местными медяками – они оказались чуть тоньше и другой чеканки: солнце и виноградная кисть вместо ортайского дубового листа.
Друзья не выпили ещё и по полкружки, когда Алера сбежала вниз по лестнице.
– Уехала?
– Угу.
– В какую сторону?
– Туда.
– Ясно. Ну, теперь мы сможем путешествовать днём. И никто не станет ныть, что у него рога хрустят от солнца.
– Путешествовать в Ортай? – уточнил Тахар, не очень-то в это веря.
– Нет, разумеется. За Дефарой.
Алера бросила на стол знакомый замшевый мешочек. Друзья какое-то время таращились на него, не в силах поверить, что они видят то, что видят. Потом Элай медленно-медленно проговорил:
– Ты спёрла у Дефары Кристаллы?
Алера шмыгнула носом.
– Ну а чего она! Сама же говорила, что ей нужна наша помощь, чтоб усыпить дракона. Вот и пусть теперь попробует без нас обойтись!
Глава 1
Вечерний воздух дрожит над полями, всё вокруг как будто уснуло.
– Мы словно ищем призрака, – ворчит Алера. – Причём он не хочет, чтобы его нашли.
Ворчит она, понятное дело, лишь для порядка и чтобы разбавить дорожную тишь.
– Тогда нам нужно думать как призрак, – предлагает Элай, и не понять, шутит ли он. – Не важно, чего там Дефара хочет, она не может обходить все селения. Ей нужны деньги, нужно где-то спать днём и что-то жрать, сменить лошадь… надеюсь, эта штука нам не соврала и её грифон правда помер. Вот если она может летать – это проблема.
Жаркий влажный воздух ложится на лицо удушливым одеялом.
– Она поехала к кому-то, – добавляет Тахар. – Мы знаем несколько имён: Кальен, Ворзунок, Айолткасс…
– Ещё Вулг, – вспоминает Алера. – Тот орк-объездчик. Но скорее всего, Кальен. Он же прислал птаха, правильно?
Дорога тянется через поля и разбегается натрое, к трём посёлкам.
– С какого начнём? – спрашивает Алера и, чуть наклонив голову, изучает указатели.
– С Ярны, она ближе, – Элай не колеблется. – Если там ничего, поедем в Румис. А Мидорн напоследок, он самый дальний.
– Но если Дефара поехала в Мидорн, мы потеряем день до завтра, – замечает Тахар.
– Зато если мы её не найдём в Ярне, то успеем проверить Румис сегодня, – парирует Элай, и ни у кого не находится возражений.
Путники направляют коней по дороге к посёлку под названием Ярна.
***
Местная легенда гласит, что первый гончар Мидорна спас какой-то город во время осады: создал кувшины, способные «пить» влагу из воздуха. С тех пор, правда, никто таких кувшинов в глаза не видел, и в самом Мидорне ничего не наводит на мысли о великой его истории или невероятно талантливых ремесленниках. Обычный меравийский посёлок, в меру живой и в меру сонный, пахнущий ранними абрикосами, навозом и кошеной травой.
Снова время к полудню. Ближайшая таверна.
– Была ли тут женщина? В плаще с капюшоном, на большой лошади? Могла платить ортайскими монетами.
Хозяин-гном равнодушно мотает головой.
Другая таверна.
– Была ли тут женщина в плаще с капюшоном…
Старуха-хозяйка испуганно машет полотенцем:
– Ничего не видела, откуда мне знать, и дела мне нет! Кыш!
Кузница. Лавка.
– Была ли тут женщина в плаще…
Наконец орк в одном из дворов останавливается, упирает в живот большую корзину с сеном для кроликов, энергично кивает:
– Проезжала вчера. У Рамонды чердак снимала!
Пересечение улиц, гогот гусей, визги детей.
– У вас была женщина в плаще с капюшоном…
Толстая чернобровая Рамонда проталкивается к забору через ватагу детей и котов.
– Была такая. Вчера днём спала на чердаке, вечером двинулась в путь.
– И куда пошла?
– Да мне откуда знать? Вроде на Карассир свернула.
– Айолткасс, Кальен, Вулг, Ворзунок. Знаете таких?
– Тьфу на вас, чего вы тут ещё бормочете? Идите куда шли, баламуты!
***
Следующий вечер, речная переправа Карассир при хозяевах – бывших наёмниках. Тут же небольшое конное хозяйство, мельница, мастеровые лавочки. Путников хватает, многие остаются на ночь: говорят, если вечером бросить под мост монету, можно увидеть вещий сон.
– Наверняка сами хозяева это и придумали, – пожимает плечами Элай.
– Наверняка, – вяло соглашается Алера и отирает рукавом лоб, размазывая пот и грязь. – Но всё равно очень хочется поспать в постели. И искупаться.
– Кто нам мешает?
Сразу устраиваться не стали, пошли с расспросами.
– Была ли тут женщина? В плаще с капюшоном, могла платить ортайскими монетами.
– Тут много женщин ездит, милая.
– На большой лошади, в плаще…
– Э-э, милая, лошадь-то она сменила.
Конное хозяйство при переправе, объездчик-гном.
– Тут была женщина на большой лошади.
Гном пожимает мощными плечами.
– Может, и была.
– Она сменила лошадь?
Ещё одно пожатие плеч.
– Может, и сменила.
Алера полосует гнома взглядом, гном отшатывается: ему на миг кажется, будто в голове помешали черенком лопаты.
Алеру оттесняет Элай. Звенят монетки. Гном оживляется:
– Была такая, в плаще, ага. Большую лошадь оставила, взяла двух ходких кобылок, неприметных, ага: пегую и гнедую.
– Куда поехала?
– Это я не знаю. Не следил. А вам бы тоже лошадок сменить, ага? Дорогие-то лошадки в прокорме, небось?
Сменили лошадей, получили доплату меравийскими монетами.
– Не знаете, случаем, объездчика по имени Вулг?
Гном вяло мотает головой.
Поздний ужин в таверне при переправе: хлеб с семечками, обжаренные целиком рыбёшки, тёртая свёкла с петрушкой и сметаной, овсяное пиво. Просторная комната под крышей, одна на троих, с большой кроватью. Поджатые губы хозяина, на которые никто не обращает внимания. Перед тем, как уйти спать, Алера украдкой бросает монету под мост.
Во сне она оказывается в сыром подвале. Перед ней стоит Веррен и смеётся. Смех его похож на осколки ледяного Кристалла, который нужен Дефаре, чтобы собрать цветик и усыпить дракона. Алера пытается поймать осколки смеха Веррена, чтобы вернуть Дефаре Кристалл, но смех ускользает от неё, оставляя только холодную сырость подвала, а потом Веррен велит осколкам ударить Алеру в грудь, и они протыкают тело насквозь.
Алера просыпается оттого, что во сне перестала дышать, каких-то полмига будто не может вспомнить, как это делается, потом судорожно делает вдох-выдох-вдох, переворачивается на другой бок и утыкается лбом в плечо Тахара.
Наутро она совершенно не помнит свой сон.
***
Утренний воздух на переправе пахнет речной тиной и свежим хлебом. Друзья уплетают горячие лепешки с острым соусом, вареные яйца, пьют воду с лимонным соком. Хозяйка, старуха с шалой улыбкой убийцы, приносит смородиновый отвар. Алера не может оторвать взгляда от её волос – несмотря на почтенный возраст, они черны, как перья ворона, лишь от виска убегает в косицу широкая седая прядь.
– Айолткасс, Вулг, Ворзунок, Кальен, – заученно, как детскую считалочку, произносит Тахар. – Знаете таких?
– Да, – неожиданно говорит женщина, и Алера роняет лепёшку в соусник, а Элай замирает на середине глотка. – Знаю Кальена. То ж маг, целитель, мужа лечил тойгод. Позимый кашель к мужу пристал, да такой, что думали, пришёл его срок к Божине под порог отправляться. Но Кальен помог, делал питьё на травах, растирания давал…
– Он далеко?
– Муж-то? Во дворе, улов развешивает.
– Кальен. Кальен далеко?
– А, Кальен. Так недалечко, за переправой на восток свернёте и приедете в Эссар. Под Эссаром у Кальена дом. Прежде был, в прошлом годе, а как теперь – не знаю.
***
Сумерки, большой посёлок. «Недалечко» обернулось двумя днями пути: пропустили нужную отвилку и поехали объездным путём, а возвращаться – дурная примета. Дорога петляет, уводит то на северо-восток, то на север, оббегает окрестности меравийской Школы магов с её огромными полигонами. До Эссара не добраться раньше завтрашнего вечера.
На утоптанном пятачке у дороги притулился рынок для переезжих. Тахар делает вид, будто интересуется соломенными шляпами от солнца. Черноглазая торговка, поглядев на его облупленный нос и обгоревшие уши, предлагает ещё прохладную густую мазь из заячьего листа, и Тахар не берёт шляпу, но покупает мазь.
Элай расспрашивает про женщину в плаще, но торговка лишь отмахивается:
– Тут много таких, милый.
– Эта женщина приходила вечером или на рассвете.
Торговка принимает от Тахара монетки, пожимает плечами:
– Не помню.
Друзья идут дальше, расспрашивая торговцев вяленым мясом, кормом для лошадей, бутылками для воды, плетёными поясами, лёгкими дорожными башмаками, упряжью.
– Не знаю.
– Не видел.
– Да всех разве упомнишь?
– Видал такую. На закате тёрлась у травной лавки, – наконец говорит продавец сладостей, и Алера покупает у него несколько хлебцев с изюмом.
Пожилой эльф-травник долго смотрит на троицу, словно не понял вопроса, потом молча поджимает губы.
– Так была она тут или нет? – с нажимом спрашивает Алера.
Эльф снова смотрит на неё и сквозь неё безмятежными серыми глазами.
– Ворзунок, Айолткасс, Кальен, Вулг. Знаете таких?
Тишина и ровная гладь серых глаз.
– Я его сейчас стукну, – решает Алера, а Элай неожиданно хватает подругу одной рукой за пояс, другой за ворот жилетки, словно шкодного ребёнка, и утаскивает с глаз долой.
– Ты что, ополоумел? – шипит Алера и не может вывернуться.
Оставшись наедине с травником, Тахар спрашивает:
– Она продавала или покупала? Златочник, дражник, бегунчик? Поречник?
– Иди своей дорогой, – наконец разлепляет губы эльф.
Голос у него такой же невнятно-невыразительный, как взгляд.
Тахар несколько вздохов колеблется между стремлением сказать какую-то едкость в духе Алеры и желанием объяснить, попросить, растолковать, получить всё-таки ответ. Но в итоге просто машет рукой и уходит, решив считать, что Дефара здесь была.
***
Вечерний воздух Эссара остывает, но камни домов пышут накопленным за день жаром. Узкие петляющие улицы полны людей: дети играют в салки, взрослые сидят на низких лавках у дверей, общаются, смеются, что-то жуют. Из распахнутых дверей пахнет свежими лепёшками. На улицах продают гранатовый сок, разведённый водой.
Тахар, Элай и Алера проезжают по одной из таких улиц, всматриваются в лица. Наконец Алера мотает подбородком на одинокого пожилого орка, который чинит сапог на лавочке у фонтана.
Путники спешиваются, Элай оставляет поводья Тахару, идёт к орку. Останавливается у фонтана, так близко, что на рубашку ему попадают брызги. Невыносимо хочется упасть в этот фонтан головой и долго делать «фыр-фыр-фыр» в холодной воде.
Орк поднимает голову, окидывает взглядом Элая, задерживается на кинжале у его пояса. Смотрит на Тахара и Алеру. На её клинки. На большой лук без тетивы, притороченный к седлу лошади без всадника. Снова оглядывает Элая, а потом, с той же внимательностью – починяемый сапог, утверждённый на сапожной лапе.
– Мы ищем целителя Кальена, – говорит Элай. – На переправе остался хворый друг, нужна помощь.
Орк снова смотрит на кинжал Элая, потом, очень внимательно, на Алеру. Вздыхает, мотает головой:
– За холмом его дом. Но я вас запомнил.
Шевельнув бровями и удержавшись от колкости, Элай кивает, идёт к друзьям.
Они уходят с улицы, ведя лошадей в поводу, на другой улице Тахар покупает гранатовый сок, третья выводит их за ворота.
Дорога убегает в быстро густеющие сумерки, в прохладу, в тревогу, как будто вместе с нагретым камнем городских стен позади остаётся безопасное, понятное, надёжное. Почему-то хочется развернуться и не завершать этот путь, почему-то друзья мимовольно придерживают коней, как будто не рады близкому завершению своих поисков, как будто не мечтали все эти дни отыскать Дефару и высказать её всё, что…
Дорога огибает холм, в запах нагретой земли помалу мешается вонь горелых брёвен и тканей.
Теперь все трое понукают лошадей, а те фыркают, мотают головами, идут вперёд с явной неохотой. Лошадям тоже вдруг захотелось вернуться в город, где стены отдают дневное тепло, на улицах журчат фонтаны и уже зажигают фонари.
Дорога наконец выводит к дому Кальена, и никто из друзей не удивляется, что дома больше нет.
***
Обломки забора валялись в палисаднике, среди вытоптанных ромашек и ночных фиалок. Всё что осталось от дома – обугленные брёвна, груды камней и останки печи, которую будто разорвало изнутри. Всё давно остыло, лишь запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахами луговых трав. Ни зверя, ни птицы, ни заблудшего жучка – мёртвая, абсолютная тишина.
Алера оглянулась на изгиб тропы: в дурной вздох ей подумалось, что сейчас должен появиться тот орк с сапогом, который сказал Элаю, что запомнил их. Наверное, это очень плохо: справиться о дороге к дому местного мага, а потом быть застуканными у руин этого самого дома.
– Мы в заднице, – бодро заключил Элай. – То есть в целом всё идёт как обычно.
За кучей камней что-то двинулось, и два клинка словно сами собой появились в руках Алеры. Тахар выставил перед ней ладонь, вглядываясь в то маленькое, покрытое сажей, которое шебуршилось в обломках.
– Хатник.
Он выбрался из завала, шмыгая носом. Худой, дрожащий, в свалявшейся шерсти.
Алера тут же бросила клинки в ножны и деловито спросила, пожалуй, последнее, чего можно было ожидать:
– Будешь печенье?
– Пе-пе-пе… – прозаикался хатник, подёргиваясь то вперёд, то назад.
– Я Алера, – продолжала она спокойно, будто не видела, что хатник может сбежать в любой вздох. – Мы шли за Дефарой, подругой Кальена. Ты её видел?
Достала из котомки чуть подгоревшее печенье с орехами, прихваченное ещё в трапезной у переправы. Присела, протянула угощение на раскрытой ладони.
Хатник, шмыгая, бочком подошёл, цапнул печенье, отскочил. Убедился, что никто не пытается его схватить, ударить, обидеть, и немного разгладился лицом. Прижал к груди печенье и принялся жаловаться:
– Да, да, Дефару видал, видал её! Они напали на её, напали, люди со змеиной кожей!
– В каком смысле со змеиной? – поразился Элай, но хатник на него даже не посмотрел.
– Они забрали Кальена, забрали моего бедного хозяюшка, негодяи! Давно забрали, Нодо дней не считал, Нодо прятался, не мог помочь, не мог спасти, только хранил, хранил что было велено.
Громко шмыгнув носом, хатник вгрызся в печенье.
– Значит, тебя зовут Нодо, – заговорила Алера успокаивающим голосом. – А Кальен велел тебе что-то спрятать. Какие-то люди пришли и забрали его силой, так? Куда его повели?
Хатник махнул рукой на северо-запад, быстро вытер рот от крошек и затараторил:
– Куда-то к озеру, к озеру, Нодо не знает, что там за места, что за города. Потом люди со змеиной кожей вернулись, вернулись и стали быть здесь. Жили в нашем доме, ели в нашем доме, негодяи, негодяи! Они спали в кроватях моего хозяюшка! Они топтали наши ромашки, чтоб ноги их отсохли, чтоб глаза их лопнули и вытекли, чтоб у них…