Нет, я не влюблена!

Нет надежды

Ни имени и ни отчества,

Ни мысли и ни желания.

В полях моего одиночества,

В пути моего страдания,

В мечтаньях пустой влюбленности,

Рука, пустоту схватившая,

Несусь по своей наклонности,

Живущая, но не жившая.

Все сущее мною потеряно

С такой простотой блистательной,

Ты мимо проходишь уверенно,

Я вслед посмотрю мечтательно.

Застывшее будет мгновение,

И взрыв, тобой не услышанный,

Останутся только тени и

Мой след на высокой крыше.

C***

Рвущийся, лязгоголосый,

Расплавленный в воск металл.

Почему же все так непросто?

Почему же улыбка в оскал?

Почему, распадаясь на части,

Я творила тебя по частям?

Почему мы искали счастье

В непонятном очень не-там?

Растрезвонились птицы, словно

Повеснело зимы безличье.

Нам три века дали условно,

Но тебе, видно, все безразлично.

Рассекусь окказионализмом,

Маяковски слова раскину,

Никогда! Не читай моих писем,

Нежно ножик воткни мне в спину.

Не выдерживаю мечтострадых

Ночночасых усталых бдений,

Пустых масок гротескной рассады

И себенных пустых откровений.

И глаза мои молчакрики,

Адресаты слов неозвученных,

Ты пойми, я ведь гибну дико,

Я тобою дико приручена.

Мы в ответе за всех прирученных,

И бесцветною пылью раскинутых,

И я прыгнула б в пропасть с кручи, но

В мире звонком моем так не принято.

Я из окон рвану грязностеклых,

Только первоэтажно предельных,

Чтоб не видеть людей этих блеклых,

Чтоб схватить чертов мир параллельный.

Наблюдайте, как гибну растерянно,

Рассекая людей нечисленность,

Аллилуйя страданьям немеренным!

Прославляю свою бессмысленность!

Я не знаю, падет ли, сгинет ли,

Я не знаю, как продолжать.

Но своим заклинаюсь именем:

Буду в жизнь эту дальше играть.

Маяковский

В раскаленнейшем Третьем Риме

Слов железа Вы начали ковку.

Сквозь века пронесу я – Владимир

Обжигающий Маяковский.

В лязг штыка обратили слово,

Лязг штыка превратили в крик.

Кандалами стиха литого

Заковали Вы Лиличку Брик.

А я тоже, представьте, закована,

И я также, «безумясь», кую

Цепь литого железного слова, но

Разрывают цепочку мою.

Революцией были Вы призваны,

Пятилетку закончили в срок,

«Повсеместившийся», но не признанный,

Вы «упали виском на курок».

Вы, так огненно разжелезенный,

От кирпичных очей погибли,

И ваш стих, штыковой и лесенный,

Опадает под тяжестью лилий.

Я люблю. Не поэта маститого,

Каждой строчкой идущего в бой,

А люблю Вас – отчаяньем сбитого,

Окирпиченного тоской.

Смерть – любовь

Запястье, вена,

Окружье, стены,

И пусть весь мир,

И вся вселенна

Запомнит и нощно,

И в утро, и денно,

Вовек и повсюду,

Во всю нафиг ширь,

Была, есть и будет,

Никто не забудет,

Что ты навеки,

Веками,

Нетленно,

Жила и живешь, но

Не с нами,

Милена.

Вот как.

Сижу, распадаюсь,

Лицом суровлюсь.

Пытаюсь грокать,

Ищу себе кровлю,

Не затыкаюсь,

А надо, в общем,

Любить с наскока

И жить под током,

Быть много проще.

О чем все это?

Сказать не можно.

Печалюсь громко,

А песня спета,

Осталась ломка,

Что правда – ложно.

Что есть – потеря.

Для утешений

Слова готовь.

И без сомнений

В одно я верю:

Что смерть – любовь.

О Грузии – 2 стихотворения

1)

И который уж день в пути.

Ветер – страстно – в губы целует.

Не могу ни стоять, ни идти,

И безвидное сердце пустует.

Не могу я поймать мгновение,

Только боль в ярко-алых руках.

Чувства более, а веры менее,

По клочкам разорвалась в горах.

Чувства – в каменное лицо,

Сосны – в душу, чтоб не было бездны.

И за куст зацеплюсь я кольцом.

И исчезну.

Ах, который уж век дорога,

Мало воздуха в хриплую грудь.

А шагов в эту даль слишком много,

И с дороги вовек не свернуть.

Может, может быть, в самом конце,

Где вода, молоко и трава,

Там исчезнет кирпичность в лице,

Там однажды я буду жива.

2)

Какая жара. Мигрень.

И привкус ее во рту.

Упасть бы в свою же тень,

Приткнуться бы к кресту.

Они везде тут.

Рюкзак набекрень.

Я не иду.

Бреду.

Не падай!

Жара как в аду.

Но хуже ада,

Что от тебя – знак! –

Так

И нет ответа.

Фак.

И каждый шаг

Во тьме без света.

Единорог

Во тьме исчезает дорога,

И рвется душа на части,

Я верила единорогу,

И в самом страшном несчастье.

Я верила единорогу,

Я шла по его приказам,

Ему поклонялась, как Богу,

И не сомневалась. Ни разу.

Но что-то во тьме взорвалось

И вырвалось на свободу,

И я теперь сомневалась,

Жалея пропавшие годы.

Да, я теперь сомневалась,

Не верила грозному Богу,

На части душа разрывалась,

Боролась с единорогом.

***

На заводе пули отливая,

Он мечтал лишь только обо мне,

Где я, кто я, – ничего не зная,

Ночью он встречал меня во сне.

И доделав пулю снова лёг он

На подстилку из сухой травы,

Стёкла рвались из промёрзших окон

Под немое уханье совы.

А потом им сделанная пуля,

В хриплом автомате затаясь,

Вдруг рванёт из огненного дула,

Яростно и весело смеясь.

Эта пуля нежными руками

Сделана специально для меня

Между чистыми ночными снами

И работой трудового дня.

И у стенки стоя я познаю

Ту любовь, что в пуле и во сне.

Я умру. Я кровью истекаю.

Он же грезит только обо мне.

Спрут

Дорога моя темна.

Я спрут во тьме этой.

Собою почти пьяна,

Со мною не надо света

Мне.

О Боже, на что опереться?

И есть ли в спрута сердце?

Внутри или вне

Меня…

О, я не плутаю, нет,

Себе я сама как бы дверца,

Мой мрак божественный – свет

Дня.

Без конца.

Как ересь всех иноверцев.

Мой бред

Как бешеный бег коня,

Когда опадает с лица

След

Того, что я человек.