Малоярославецкий уезд в конце XV–XVIII в.: Историко-географическое исследование

§ 2. Ярославецкий уезд по духовной грамоте Михаила Андреевича верейско-белозерского

Одним из важнейших документов, содержащих уникальные сведения о Ярославецком уезде в конце XV в., является духовная грамота верейско-белозерского князя Михаила Андреевича (1483–1486 гг.)193. Ярославецкий уезд как таковой впервые упоминается именно в этом документе. До этого момента источники ничего не знают о существовании такой административной единицы на территории Московского княжества. Изучение истории написания духовной грамоты, текстологический анализ трех ее вариантов, дополненный сведениями некоторых других источников, позволяют получить интересную информацию об истории уезда, о составе и даже (хотя и совсем немного) о хозяйственном развитии земель, входивших в Ярославецкие владения князя Михаила Андреевича. Подробный источниковедческий анализ данной грамоты, впервые представляемый в данном исследовании, позволяет выявить сведения об истории города Ярославца и Ярославецких волостей в конце XV в.

Прежде чем разбирать текст грамоты, представляется необходимым сказать несколько слов о самом верейско-белозерском князе.

Михаил Андреевич – сын князя Андрея Дмитриевича Можайского, внук Дмитрия Донского. О дате его рождения сведений не сохранилось. Но, судя по тому, что отец его был 1382 г. рождения и женился в 1403 г., к моменту смерти родителя 1432 г. Михаил Андреевич, мог быть уже взрослым человеком.194 Это подтверждают и договорные грамоты с великим князем, заключенные им и его старшим братом Иваном Андреевичем уже в 1434 г.195 Принимавший участие в войне за великокняжеский престол между Василием II Васильевичем (“Темным”) и его дядей Юрием Дмитриевичем, а потом двоюродными братьями (Василием Юрьевичем Косым, Дмитрием Юрьевичем Шемякой и Дмитрием Юрьевичем Красным), князь Михаил Андреевич почти всегда держал сторону Василия Васильевича, лишь однажды (1434 г.) присягнув на верность князю Юрию Дмитриевичу (после его официального признания великим князем).196 Несмотря на свои заслуги, к концу жизни князь верейско-белозерский был лишен возможности распоряжаться большей частью своего наследственного удела – частью Белозерского княжества и Вереей с волостьми.

История лишения князя Михаила Андреевича его владетельных прав такова. Еще в 1462–1464 гг. великим князем Иваном Васильевичем подтверждено было право Михаила Андреевича на его наследственные земли. Иван Васильевич обязался “блюсти” под ним и под его детьми то, “чем тебя благословил отець твои Андреи Дмитриевич, по душевнои грамоте отца своего, деда твоего, а моего прадеда великого князя Дмитрия Ивановича, в Москве и Вереею с волостьми, и с отъежими месты, и Белымозером с волостми, и что къ нему потягло изстарины, по душевнои грамоте отца твоего, князя Андрея Дмитриевича, и что примыслъ отца твоего и твои, и что себе примыслишь…”197 Через некоторое время между великим князем и верейско-белозерским были заключены еще два докончания. По уточненной А.А. Зиминым датировке, обе грамоты были написаны между 11 ноября 1464 г. и 12 сентября 1472 г.198 Документ, помещенный под № 65 в ДДГ, признан и А.А. Зиминым более ранним. При этом ученый ссылается на помету на грамоте № 67, указывающую на внесенные по сравнению с предыдущей грамотой изменения. Подтверждение этому факту легко обнаружить также в тексте самих документов: в грамоте № 65 речь идет о подтверждении Иваном III пожалования верейскому князю (данного великим князем Василием Васильевичем) Вышгорода с некоторыми другими землями199, а из текста грамоты № 67 узнаем о том, что Михаил Андреевич “отступился сам Вышгорода” великому князю. При этом полученные им по завещанию отца (князя Андрея Дмитриевича) земли (Белоозеро, Верея “с волостьми и отъезжими месты”), гарантированы были во владение Михаилу Андреевичу и его детям.200

Следующее докончание, заключенное 4 апреля 1482 г., вносило существенные изменения в права верейско-белозерского князя на его наследственные земли. Белоозеро со всеми волостями он обязывался “после живота” своего отдать великому князю. В то время как о других владениях сказано: “отчина твоя Верея и Ярославець держати нам под тобою по душевнои грамоте отца твоего, князя Андрея Дмитриевича. И что твои примыслъ в Верее и въ Ярославце, или что вперед себе примыслишь…” То есть владения в Верее и Ярославце великий князь обещался оставить за Михаилом Андреевичем и его сыном Василием Удалым.

По мнению Л.В. Черепнина (которое кажется весьма обоснованным), изъятие Белоозера из владений верейского князя подготавливалось тщательно и загодя, о чем свидетельствуют пометы на оборотах прежних договорных грамот, судя по которым, докончания великих князей Василия Васильевича и Ивана Васильевича с Михаилом Андреевичем тщательно подбирались в великокняжеской канцелярии и изучались на предмет создания прецедента наделения владетельного князя московского дома правами лишь прекарного держателя пожалованных ему великим князем земель. Таким прекарным пожалованием был для Михаила Андреевича Вышгород, отобранный не позднее 12 сентября 1472 г.201

Итак, довольно большая часть наследственного удела верейско-белозерского князя – Белоозеро со всеми волостями – оказалась фактически подконтрольной великому князю московскому. Наследник Михаила Андреевича князь Василий не имел права претендовать на возвращение ему бывшей отцовской вотчины: “А сыну твоему, князю Василью после твоего живота в Белоозеро у меня, у великого князя, и у моих детей не въступатися ничемъ, не подыскивати никоторою хитростию”202.

Судя по некоторым данным, уже в 1482 году отвод земель Кирилло-Белозерскому монастырю осуществлялся великокняжескими наместниками203.

Договор 4 апреля 1482 г. примечателен еще и тем, что в этом документе среди наследственных владений Михаила верейского впервые встречаем наименование Ярославца. Прежде город (напомним, что официально первым упоминающим его документом считается духовная грамота Владимира Андреевича серпуховского, где говорится о “Ярославле с Хотунью”204) под названием Ярославец упомянут только в жалованной данной и тарханной грамоте великого князя Ивана Васильевича игумену Троицкого монастыря Спиридонию (1467–1474 гг.)205. Раньше среди наследственных владений Михаила Андреевича, так же, как среди владений его отца – Андрея Дмитриевича Можайского, Ярославец ни разу не упоминается. Этот факт может быть истолкован по-разному. Можно предположить, что город не принадлежал прежде Михаилу Андреевичу, и был получен им не по завещанию отца (как это можно думать исходя из текста договорной грамоты № 75, называющей Ярославец также как Верею и Белоозеро вотчиной верейского князя). В таком случае город перешел в состав Верейско-Белозерского княжества (уже включавшего в себя, по-видимому, большинство волостей и станов будущего Ярославецкого уезда206) между 1472 и 1482 гг. Необъяснимым остается упорное именование источниками Ярославца “отчиной” верейского князя. Время, когда Михаил Андреевич стал терять политическую власть, когда он без видимых к тому причин был лишен пожалованного великим князем Василием Васильевичем Вышгорода, вряд ли могло быть временем нового дара со стороны великого князя Ивана Васильевича. Факт такого пожалования не мог бы быть скрыт самим Иваном III, впоследствии отобравшим все владения верейского князя, но тщательно старавшегося подкрепить свои действия юридически.

Более обоснованным представляется предположение о том, что небольшая крепостца-городок была настолько мала, что не стоила до сих пор, по мнению и верейского, и великого князей, отдельного упоминания в документах. И только с той поры, когда Михаил Андреевич стал терять свои владения, городок начал приобретать какую-то значимость. Кроме того, князь Михаил был человеком хозяйственным. Возможно, его заботами и сам городок и “тянувшие” к нему территории в экономическом отношении достигли такого уровня развития, когда должны были уже управляться отдельными наместниками, а не управителями княжеского хозяйства в Верее. И потому именно в начале 1480-х гг. Ярославец появляется в документах и называется “отчиной” верейского князя, как и было на самом деле.

В 1483 г., менее чем через год после рассмотренного выше докончания, великий князь Иван Васильевич заключает с Михаилом Андреевичем верейским очередной договор, из которого узнаем, что последний уже “отступился” великому князю “после живота своего” не только от Белоозера, но и от Вереи, и от Ярославца.207

Следует отметить, что документ не позволяет определенно установить разницу в правах князя Михаила Андреевича на разные части своей бывшей “отчины”. О передаче владений верейского князя “после его живота” великому князю говорится в четырех разных статьях грамоты:

1)“… А чем благословил тебя отець твои князь Андреи Дмитриевич, по душевнои грамоте отца своего, и твоего деда… в Москве, так же и вотчиною своею Ярославцем с волостьми, и с путми, и съ селы, и съ всеми пошлинами, и ты после своего живота ту свою вотчину дал мне…, так же что наперед сего дал еси мне, великому князю, свою отчину Белоозеро… и грамоты еси свои на то мне дал… и что еси въ своеи отчине себе примыслил или что себе примыслишь, и что яз, князь велики, пожаловал тебя своею вотчиною Вереею с волостми и с отъезжими месты, что взял есмь в своеи вине у твоего сына… до твоего живота. А мне, великому князю, и моему сыну, великому князю, и моим детем меншим тое вси твоеи вотчины под тобою не хотети, и блюсти, и не обидети, и не вступатися, и моеи братьи молодшеи…”

2) “…А Верея и Ярославець держати нам под тобою по душевнои грамоте отца твоего князя Андрея Дмитриевича, до твоего живота…”

3) “…А отоимет бог тебя, моего брата молодшего, князя Михаила Андреевича, ино после твоего живота та вся вотчина, чем тя благословил отець твои, князь Андреи Дмитриевич, в Москве, и Ярославець со всем, и Белоозеро со всем, и что яз, князь велики, пожаловал тобя своею вотчиною Вереею со всем, и та вотчина твоя вся после твоего живота мне, великому князю, со всем по тому, как было за тобою…”

4) Повторяется последняя формула, но к ней добавлено, что в случае, если “бог отоимет” великого князя Ивана Васильевича, – все аналогичные права на верейско-белозерские владения закрепляются за наследником великого князя.208

Выводы о различии в правах князя Михаила на все упомянутые земли на основании столь расплывчатых данных делать трудно, но понятно, что оно было. Можно предположить, что в Белоозере Михаил Андреевич уже утратил права распоряжения землями (о чем говорят, как нам кажется, упомянутые факты присутствия великокняжеских наместников на Белоозере в 1482 г.). Нечто подобное (если и не формально, то практически) произошло и с Вереей. Об этом также может свидетельствовать отсутствие каких-либо пожалований из верейских земель в духовной грамоте верейского князя. Следует отметить, что статус Вереи грамотой выделяется особо. Она несколько раз именуется “вотчиной” Ивана Васильевича, хотя одна из статей договора и признает, что владетельные права на нее Михаила Андреевича основаны на духовной грамоте его отца – князя Андрея Дмитриевича. Видимо, Вереей ранее этого момента уже владел сын Михаила Андреевича – Василий Удалой. После опалы последнего, вероятно, Верея и была взята великим князем себе. А затем уже вновь “пожалована” верейско-белозерскому князю “в держание” “до живота” его.

Переходя непосредственно к самой духовной грамоте верейско-белозерского князя, необходимо остановиться на ее датировке.

Исходя из навязанных верейскому князю условий будущего завещания А.А. Зимин предположил, что датировку рассматриваемой духовной можно датировать не 1486 г., как это сделал Л.В. Черепнин в ДДГ, но необходимо значительно расширить датировку и, возможно, отнести ближе ко времени заключения предшествующих договоров.209 Признавая более правильной расширенную датировку грамоты, предлагаем также принять во внимание и факт довольно длительной процедуры написания этого завещания. Черновой вариант, составленный по указанию Михаила Андреевича (для краткости в дальнейшем будем называть этот вариант – № 1210) был направлен на утверждение великому князю. В великокняжеской канцелярии его переписали (№ 2211) и отправили обратно Михаилу Андреевичу, где дьяк удельного князя еще раз его переписал (№ 3212). И потом, видимо, грамоту вновь отослали великому князю, а также – поставившему на обороте свою подпись митрополиту Геронтию. С другой стороны, в начальном протоколе грамоты № 1 отсутствуют указания на состояние здоровья завещателя. Отсутствие выражения “при своем животе”, как доказал С.М. Каштанов213, говорит о том, что грамота не была написана во время тяжелой болезни завещателя. Но в первоначальном варианте нет указаний и на доброе здравие князя. Это могло быть обусловлено преклонными годами Михаила Андреевича, когда, несмотря на отсутствие тяжелой болезни, кончина его близилась. Однако во втором, великокняжеском варианте появляется формула: “…пишу сию грамоту духовную при своем животе, в своем смысле и в своем разуме…”214 Говорит ли это о том, что верейский князь не знал о существовании такого правила, или специально, по какой-то иной причине не внес слова “при своем животе” в текст начального протокола грамоты, а осведомленный о его болезни великий князь приказал их вписать? Как правило, духовные грамоты свято сохранялись и передавались в княжеских семьях из поколения в поколение со всей казной. Но неосведомленность в правилах написания завещания, проявленная Михаилом Андреевичем, говорит скорее об отсутствии у него к тому времени духовной грамоты отца – Андрея Дмитриевича Можайского.215 Такое предположение кажется еще более обоснованным при дальнейшем чтении грамоты, во многих других случаях отступающей от установившихся канонов. Иные предположения о причинах отсутствия формулы о здоровье князя Михаила в начальном протоколе его духовной грамоты возможны, но были бы слишком умозрительными.

Как бы то ни было, с наличием формулы “при своем животе” в официально утвержденном документе приходится считаться. Однако это не говорит о том, что грамота писалась незадолго до кончины, поскольку, напомним, князь был весьма преклонных лет.

С.М. Каштанов справедливо отметил, что в удельнокняжеских канцеляриях формуляры духовных были мало разработаны.216 Единственно, чем удостоверялась подлинность акта – княжеской печатью. Приложение восковой прикладной печати вместо вислой свидетельствовало, по мнению С.М. Каштанова, о понижении социально-политического статуса удельных князей во второй половине XV в. Писал грамоту под диктовку князя Михаила Андреевича и затем переписывал великокняжеский вариант княжеский дьяк Неклюд, что подтверждает вывод С.М. Каштанова о том, что во главе княжеского делопроизводства во второй половине XV в. стояли церковники, часто совмещавшие функции духовника и печатника.217

Несмотря на то, что почти все особенности формуляра грамоты рассмотрены в указанной статье С.М. Каштанова, в данной работе совсем обойтись без характеристики формы столь важного для нас документа нельзя.

Прежде всего, необходимо еще раз обратить внимание на существование трех вариантов документа. Первые два варианта сохранились в списках конца XV в., беловой экземпляр дошел в подлиннике, у которого, однако, утрачены прилагавшиеся к нему две печати. Сохранность всех трех списков вызывает интерес и наводит на мысль о том, что для великого князя Ивана Васильевича имело определенное значение хранение не только официального текста, но и его черновиков. Значение это заключалось в желании иметь твердое подтверждение законности своих действий в отношении полученных от верейского князя земель и подтверждение свободной воли завещателя, отдавшего свои владения великому князю без принуждения. В особенности это было важно, когда великий князь решил по-своему распорядиться селами и деревнями, завещанными верейским князем московским церквям и монастырям. Такой вариант в духовной грамоте предусматривался: если великий князь захотел бы получить эти населенные пункты, он только должен был заплатить храму за них определенную сумму.

При переписывании великокняжеского варианта (№ 2) дьяком верейского князя (№ 3) изменений в текст грамоты внесено почти не было (кроме того, что имя писца оставлено в первоначальной редакции: подпись под первым черновым вариантом и под утвержденным гласит, что грамоту писал “дьячишко мое постельное Неклюдец”, тогда как в великокняжеской канцелярии предлагали именовать его “дьяком” и полным именем “Неклюд”). Можно согласиться с выводом С.М. Каштанова о том, что при создании белового экземпляра документа имело место “более или менее механическое повторение”.218 Правда, это “повторение” имело место уже после того, как исправленный вариант был внимательно прочитан верейским князем. Так думать позволяет одна фраза, появившаяся в третьем варианте духовной грамоты. Ее не было не только во втором, но и в первом вариантах. После статьи об отпуске на волю холопов, в грамоте написано: “Да чтобы господинъ мои, князь велики, пожаловал, после моего живота судов моих не посудил”219. Вероятно, Михаил Андреевич был не особенно доволен внесенными по указанию великого князя изменениями, но спорить не мог, и единственное, что позволил себе, – внес в текст вышеуказанную фразу. Вероятно, это была со стороны верейского князя еще одна попытка обеспечить соблюдение своей воли.

Сравнительный анализ первого и второго вариантов духовной представляется необходимым как для лучшего понимания целей великого князя и механизма присоединения ярославецкой части удельного верейско-белозерского княжества к Москве, так и для лучшего представления о составе земель этого владения Михаила Андреевича и формировании территории будущего Ярославецкого уезда.

Какие же изменения были внесены в вариант № 1 в великокняжеской канцелярии?

1. Прежде всего, как уже отмечалось, был изменен начальный протокол грамоты, а именно:

а) в текст внесены слова: “при своем животе” (о чем говорилось выше);

б) расширена инвокация (что отмечено С.М. Каштановым220), введен вариант, впервые встречающийся в духовной великой княгини Софьи Витовтовны, и с тех пор использовавшийся во всех духовных великих князей: вместо “Во имя Отца и Сына с Святаго Духа” в № 1 – “Во имя Святыя и Живоначальныя Троица, Отца и Сына и Святаго Духа” в № 2;

в) усилена формула, говорящая об умственном здоровье князя. В документе № 1: “пишу сию грамоту духовную своим целым умом”; в № 2: “в своем смысле и в своем разуме”. Как показал Г.В. Семенченко, в данной части протокола духовных грамот конца XV – начала XVI в. прослеживается влияние группы статей “Закона судного людем”, недвусмысленно указывающего на психическую полноценность завещателя как на необходимое условие законности его распоряжений221. В нашем случае формальное исправление протокола также еще раз свидетельствует о значении, придаваемом великим князем полной законности завещания.

Трудно сказать, было ли на руках у Михаила Андреевича в момент написания духовной завещание его отца. Многое наводит на мысль, что нет. Но, во всяком случае, князь был знаком с нормами составления подобных документов, о чем свидетельствует состав начального протокола грамоты. Инвокация и интитуляция духовной верейского князя соответствуют таковым же элементам духовной его деда – московского великого князя Дмитрия Донского. В завещании верейского отсутствуют лишь слова: “Даю ряд сыном своим и своеи княгине”222, что вполне понятно: Михаил Андреевич никому “ряда” не давал, все владения передавал великому князю.