Это не мой муж
- -
- 100%
- +
Белые стулья на траве.
Голос матери.
Чей-то смех.
Музыка.
Но лицо мужчины рядом снова оставалось словно за стеклом.
Антон листал дальше.
Дни рождения, Рождество, Турция, Париж, дача, каток, большая ёлка, трап самолёта — снимков были сотни. На каждом рядом с ней был Антон, но после травмы его лицо не удерживалось в памяти: стоило перевести взгляд на мужчину у кровати, и мозг словно достраивал недостающее сходство сам.
Невозможно подделать жизнь в таком количестве.
И всё же Еву не отпускало ощущение, что она смотрит хорошо снятый фильм о женщине, которую знает очень близко, но которой не является.
— Останови.
Антон перестал листать.
На экране было семейное фото летней давности. Лиза — уже взрослая, стройная, загорелая — сидела между ними на диване. Ева смотрела в объектив. Антон тоже.
— Когда это?
— В прошлом августе. У нас дома.
Ева увеличила изображение.
На стене за ними висела картина с красным кругом.
Она вдруг ясно увидела комнату.
Светлый диван. Два окна. Длинная низкая тумба. На столе — белая ваза.
— Мы переехали?
— Четыре года назад.
— Я не помню этот дом.
Антон посмотрел на неё слишком внимательно.
— Совсем?
— Нет.
— Ты сама его выбирала.
— Где он?
— На Новой Риге.
Ева закрыла глаза.
Ничего.
Ни ворот, ни лестницы, ни спальни.
— Странно, — тихо сказала она.
— Что?
— Я помню квартиру, где мы жили раньше. Помню кухню. Помню, как Лиза разбила вазу и спрятала осколки в шкаф. Помню соседку сверху. А дом — нет.
Антон молчал.
— И тебя я будто помню до какого-то момента. А потом — нет.
— После аварии всё смешалось.
— Нет. Не всё.
Ева повернулась к нему.
— Будто моя память остановилась несколько лет назад.
На лице Антона впервые появилось что-то, что она не смогла сразу назвать.
Не испуг.
Скорее осторожность.
— Врачи сказали, такое возможно.
— Когда мы переехали, ты уже выглядел так?
Он нахмурился.
— В каком смысле?
— Так же.
— Мне сорок три, Ева. Четыре года назад было тридцать девять. Не думаю, что произошла революция.
— Покажи фотографию до переезда.
Антон нашёл.
Ева приблизила лицо мужчины.
То же.
Конечно, то же.
Те же брови, линия подбородка, глаза.
Она почувствовала раздражение — уже на себя.
— Ты ищешь доказательство, что я не я? — спросил он.
— Да.
— И если не найдёшь?
Ева не ответила.
Он положил телефон на тумбочку.
— Что мне сделать, чтобы ты поверила?
— Не знаю.
— Анализ ДНК?
— Мы не родственники.
Уголок его губ дёрнулся.
— Хорошо. Отпечатки пальцев? Старые документы? Видео со свадьбы? Десятки людей, которые меня знают?
— Не смейся.
— Я не смеюсь.
Ева увидела, что это правда.
Он был обижен.
И эта обида казалась настоящей.
— Представь, — сказал Антон, — ты двенадцать лет живёшь с человеком. Знаешь, как он дышит перед тем, как уснуть. Когда врёт, когда злится, когда делает вид, что ему всё равно. А потом он открывает глаза и говорит: «Вы кто?»
Ева почувствовала вину.
Но вместе с ней — неожиданную злость.
— А представь, ты открываешь глаза после аварии, и все требуют, чтобы ты любила человека только потому, что у него есть фотографии.
Антон замолчал.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Первым отвёл глаза он.
— Я ничего от тебя не требую.
— Пока.
Это слово вырвалось само.
Он медленно встал.
— Понятно.
— Антон…
— Нет. Всё нормально.
Но было видно, что не нормально.
Он подошёл к окну, сунул руки в карманы.
Ева смотрела на его спину.
И вдруг поймала себя на странной мысли: она знает эту позу.
Не лицо.
Не голос.
Именно позу.
Вот так он стоял, когда сердился и не хотел показывать.
Плечи чуть подняты. Голова наклонена. Правая рука глубже в кармане, чем левая.
Из памяти пришёл короткий кадр.
Кухня.
Вечер.
Он стоит у окна точно так же.
Ева говорит:
— Не надо со мной разговаривать как с ребёнком.
И мужской голос отвечает:
— Тогда не заставляй меня всё решать за двоих.
Кадр исчез.
Ева резко вдохнула.
Антон обернулся.
— Что?
— Я кое-что вспомнила.
Он сразу оказался рядом.
— Что именно?
— Ссору.
— Какую?
— Не знаю. Кухня. Ты стоял у окна.
Антон присел.
— Дальше?
— Я сказала: «Не разговаривай со мной как с ребёнком».
Его лицо изменилось.
Едва заметно.
— А ты ответил: «Не заставляй меня всё решать за двоих».
— Было такое? — спросила Ева.
— Возможно.
— Ты не помнишь?
— За двенадцать лет мы ссорились больше одного раза.
Ответ был разумным.
И всё же что-то в нём ей не понравилось.
Она поймала его взгляд.
— Почему ты испугался?
— Я не испугался.
— Испугался.
— Тебе показалось.
Ева почувствовала, как внутри включается то, чем она всегда гордилась в работе: способность видеть не интерьер, а несоответствие. Один неправильный оттенок. Один предмет, стоящий не там. Деталь, которая ломает всю композицию.
Сейчас такой деталью была пауза.
Антон слишком быстро спрятал её за спокойным лицом.
Днём пришла психолог.
Она принесла альбом.
Не электронный — настоящий, большой, в кожаной обложке.
— Муж сказал, вы хотели посмотреть семейные фотографии, — объяснила она.
Ева насторожилась.
— Где он его взял?
— Привёз из дома.
В альбоме было легче.
Бумага успокаивала. Здесь нельзя было одним движением удалить снимок, подменить дату, заменить файл.
Ева медленно переворачивала страницы.
Свадьба.
Лиза-подросток.
Новый год.
Антон с Евиным отцом.
Ева у камина.
Ева в больничной палате после какой-то операции — бледная, но улыбающаяся, Антон рядом держит её за руку.
Каждая фотография была ещё одним свидетелем против её ощущения.
— Что чувствуете? — спросила психолог.
— Что я ошибаюсь.
— Это облегчает?
— Нет.
— Почему?
Ева провела пальцем по краю страницы.
— Потому что тогда проблема во мне.
— Проблема — не самое точное слово.
— А какое точное?
— Травма.
— Вы все очень любите это слово.
Психолог улыбнулась.
— Потому что оно снимает необходимость обвинять себя.
Ева закрыла альбом.
— Мне не нужно, чтобы меня утешали. Мне нужно понять.
— Тогда не торопитесь с выводами.
— Все вокруг уже сделали вывод.
— Потому что для них реальность не прерывалась. Для вас — да.
Эта мысль задержалась.
Реальность не прерывалась.
Для Антона прошли все эти годы. Для неё — будто нет.
Возможно, в этом и было объяснение.
Вечером он снова пришёл.
На этот раз без кофе, без фотографий, без попыток доказать что-либо.
Он просто сел в кресло.
— Как голова?
— Лучше.
— Устала?
— Да.
— Тогда я посижу молча.
Ева почти улыбнулась.
— Это на тебя похоже?
— Нет.
— А каким ты был?
Антон посмотрел на неё.
— Со мной или вообще?
— Со мной.
Он задумался.
— Разным.
— Очень содержательно.
— Ты не любила, когда тебе рассказывали, какой ты должна быть. Поэтому я не хочу сейчас рассказывать, какой должна быть твоя память.
— Тогда расскажи о нас.
Он медленно выдохнул.
— Мы познакомились в ресторане. Ты пришла на встречу с заказчиком. Я сидел за соседним столом. Ты спорила с мужчиной лет шестидесяти о том, что чёрная кухня в маленькой квартире — плохая идея.
— И ты решил вмешаться?
— Конечно. Очень умно с моей стороны.
— Что сказал?
— Что чёрная кухня — отличная идея.
Ева неожиданно рассмеялась.
Смех отдался болью в висках, но она не остановилась.
— Это действительно очень умно.
— Ты сказала мне не лезть в чужой разговор.
— Похоже на меня.
— Потом я отправил вам бутылку вина.
— «Вам»?
— Тебе и заказчику.
— Чтобы извиниться?
— Нет. Чтобы ты заметила, что я всё ещё сижу рядом.
Ева смотрела на него.
Он рассказывал просто, без театра. И чем дольше говорил, тем яснее она видела сцену.
Ресторан.
Мужчина за соседним столом.
Чуть насмешливый взгляд.
Но лицо снова ускользало.
— Я дала тебе номер?
— Нет.
— Молодец.
— Ты оставила визитку официанту, потому что решила, что я владелец ресторана и хотела пожаловаться на «навязчивых гостей».
Ева снова засмеялась.
— Не верю.
— Я забрал визитку у администратора.
— Это ужасно.
— Ты говорила то же самое.
— И всё равно встретилась?
— Через две недели.
— Почему?
— Потому что я звонил каждый день.
— Теперь это называется преследованием.
— Тогда ты называла настойчивостью.
— Я была глупее.
— Намного.
Он улыбнулся.
И вдруг что-то случилось.
На одну секунду Ева увидела его иначе.
Не мужчину из больничной палаты.
Не незнакомца.
Мужчину, который сидит напротив неё в ресторане и улыбается точно так же.
Внутри вспыхнуло тепло.
Короткое.
Почти болезненное.
Ева замерла.
— Что? — спросил Антон.
Она не ответила.
Тепло уже исчезало.
Но осталось другое — смутное ощущение близости.
Антон протянул руку.
Ева позволила ему коснуться пальцев.
На этот раз не отдёрнула.
Его ладонь была тёплой.
Знакомой?
Она не знала.
Он не сжал её руку. Просто накрыл своей.
— Не торопись, — сказал тихо.
Ева смотрела на их пальцы.
На его обручальное кольцо.
На светлую полосу на своей коже там, где утром было её кольцо.
— Двенадцать лет, — сказала она.
— Да.
— Мы были счастливы?
Антон не ответил сразу.
Вот теперь пауза была длинной.
Ева подняла глаза.
— Не всегда, — сказал он.
— Почему?
— Потому что люди не бывают счастливы двенадцать лет без перерыва.
— Это не ответ.
— Другого пока не будет.
Она убрала руку.
— Почему?
— Потому что врач просил не перегружать тебя.
— Врач просил тебя решать, что мне знать?
— Нет.
— Тогда расскажи.
Антон встал.
— Не сегодня.
Ева почувствовала, как внутри снова поднимается раздражение.
— Очень удобно.
Он остановился у двери.
— Что именно?
— Моя память. Теперь на любой вопрос можно ответить: «Тебе рано знать».
— Я не сказал «рано».
— Смысл тот же.
Антон повернулся.
— Хочешь правду? Наш брак не был идеальным. Последний год — особенно. Мы много спорили. Я слишком много работал. Ты отдалялась. Я это видел и делал вид, что не вижу. Достаточно на сегодня?
Ева молчала.
— Или рассказать всё сразу, пока ты даже не уверена, что узнаёшь собственный дом?
Она почувствовала удар не от слов, а от интонации.
В ней было что-то старое.
Очень знакомое.
Так они уже разговаривали.
Не один раз.
Ева почти увидела себя — стоящую напротив него, раздражённую, уставшую, с тем же ощущением, что он знает больше и решает, сколько ей можно получить правды.
— Вот, — сказала она тихо.
— Что?
— Это я помню.
Антон нахмурился.
— Что именно?
— Как ты разговариваешь со мной, когда хочешь закончить разговор.
Он ничего не ответил.
И этим подтвердил больше, чем мог бы словами.
После его ухода Ева долго не спала.
Она снова взяла телефон.
Открыла фотографии.
Теперь листала одна.
Год за годом.
Она смотрела не на себя — на него.
Вот Антон держит Лизу за плечи на выпускном. Вот режет торт. Вот сидит в самолёте. Вот в бассейне. Вот на кухне в домашней футболке. Вот спит на диване с книгой на груди.
Один и тот же человек.
Один и тот же муж на фотографиях — и всё же образ никак не соединялся с человеком рядом.
Никакого двойника.
Никакой ошибки.
Ева увеличила одно фото.
Антон стоял у окна в доме, которого она не помнила. Снимок был сделан со спины.
И та же знакомая поза снова кольнула память.
Она знала его.
Она не могла этого отрицать.
Но почему тогда лицо оставалось чужим?
Ева открыла раздел с видео.
Первое попавшееся оказалось коротким роликом с какого-то праздника.
Шум, музыка, чей-то смех. Камера дрожала.
В кадре появилась сама Ева.
Она держала бокал и говорила кому-то:
— Сними уже его, а не меня.
Камера повернулась.
Антон стоял у стола.
— Антон! — позвала Ева с видео.
Мужчина обернулся.
— Что?
— Иди сюда.
Он подошёл.
Ева на записи обняла его за шею и поцеловала в щёку.
— Скажи, что ты меня любишь.
— Не буду.
— Почему?
— Потому что ты потом всем покажешь.
— Уже показываю.
Он засмеялся и закрыл ладонью камеру.
Видео закончилось.
Ева сидела неподвижно.
Она прослушала его ещё раз.
Потом третий.
Голос.
Вот что было не так.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить голос Антона из прошлого.
Низкий.
Спокойный.
Иногда резкий.
Вроде бы тот же.
Но не совсем.
Или ей казалось?
Ева включила видео снова.
Мужчина сказал: «Не буду».
Она прислушалась.
Внутри ничего.
Тогда Ева нашла более старое видео — десятилетней давности.
Лиза ещё школьница снимала родителей на телефон. Качество было хуже, звук глухой.
Антон говорил что-то про билеты.
Ева невольно задержала дыхание.
На мгновение ей показалось, что голос другой.
Она тут же перемотала.
Прослушала снова.
Нет.
Похож.
Очень похож.
Телефон дрогнул в руке.
Ева разозлилась.
На себя.
На собственный мозг.
На то, что он подсовывает ей сомнение даже там, где всё можно проверить.
Она положила телефон экраном вниз.
В палате было тихо.
На тумбочке стояла свадебная фотография.
Ева взяла её и долго смотрела на собственное счастливое лицо.
— Ну хорошо, — прошептала она. — Допустим, это ты.
Человек на фотографии не ответил.
Ева провела пальцем по стеклу там, где было его плечо.
Двенадцать лет.
Сотни фотографий.
Видео.
Обручальные кольца.
Воспоминания, которые начинали возвращаться.
Всё складывалось.
Кроме одного.
Чувства.
Она поставила фотографию обратно и выключила свет.
В темноте стало легче.
Не нужно было смотреть на доказательства.
Но перед тем как заснуть, Ева снова услышала внутри собственную фразу.
Тихую. Упрямую. Нелогичную.
Лицо правильное.
Человек — нет.
Глава 3. Дом, который её помнит
Дом встретил Еву тишиной. Не больничной — белой, натянутой, где за каждой дверью мог появиться врач, — а другой, густой и домашней. Здесь тишина жила в коврах, в тяжёлых шторах, в мягком свете настенных бра. Она была наполнена давно знакомыми звуками: едва слышным гулом холодильника, щелчком отопления, шорохом ветки по стеклу. Всё вокруг как будто знало её лучше, чем она сама.
Ева остановилась в прихожей, не снимая пальто. Перед ней лежал тот самый дом, который она видела на фотографиях: просторный холл, светлый каменный пол, лестница с деревянными перилами, зеркало в тонкой бронзовой раме. На консоли стояла чаша для ключей. Рядом — маленькая фарфоровая птица с отбитым кончиком крыла. При виде неё в груди что-то дрогнуло.
— Ты её сама разбила, — сказал мужчина за её спиной.
Ева обернулась. Он стоял с её дорожной сумкой в руке и смотрел спокойно, словно отвечал на вопрос, которого она не задавала.
— Когда?
— Года три назад. Торопилась на встречу, задела локтем. Потом сказала, что так даже лучше. Что вещи с изъяном честнее идеальных.
Фраза прозвучала слишком точно. Ева почти услышала собственный голос, произносящий эти слова. Внутри на мгновение стало теплее — и сразу холоднее. Если он действительно чужой, откуда знает такие мелочи? А если не чужой — почему рядом с ним всё её тело продолжало держать невидимую дистанцию?
Он поставил сумку у лестницы.
— Я приготовил спальню. Если захочешь, можешь спать одна.
— Я и собираюсь.
— Хорошо.
Он не спорил. Не обиделся. Даже не изменился в лице. И это почему-то раздражало сильнее, чем если бы он попытался настоять.
Ева сняла пальто и повесила его на крайний крючок. Мужчина тут же переложил на соседний.
— Ты всегда вешаешь здесь, — сказал он.
Ева посмотрела на крючок, потом на него.
— А если теперь хочу здесь?
— Тогда оставь.
Он вернул пальто обратно. Просто. Без улыбки. Но Еве уже стало не по себе. Этот дом был наполнен правилами, которых она не помнила, а мужчина рядом знал их все.
Она медленно пошла по гостиной. На стене висели фотографии. Здесь они были не собраны в альбом, как в клинике, а жили внутри пространства. Ева возле моря. Ева в длинном белом платье. Лиза лет в семь с двумя косичками. Антон держит дочь на плечах. Ева всматривается в его черты, но узнавание снова ускользает. На одном снимке они втроём смеются так свободно, что Ева невольно приблизилась.
— Это где?
— Корфу. Лизе было восемь.
— Мы часто путешествовали?
— Раньше — да.
Слово «раньше» прозвучало слишком отчётливо.
— А потом?
Он помедлил.
— Потом стало меньше времени.
— У кого?
— У нас обоих.
Ответ был аккуратным, почти безопасным. Ева заметила это и запомнила.
На кухне всё оказалось ещё хуже. Там каждое движение вызывало смутное чувство узнавания. Она безошибочно открыла шкаф, где стояли чашки, и тут же замерла. Значит, тело помнит. Руки помнят. Ноги сами привели её к правильной полке. Только память отказывалась давать ей цельную картину.
Она выбрала белую чашку с тонкой синей полосой.
— Не эту, — сказал мужчина.
Ева подняла глаза.
— Почему?
— Ты из неё не пьёшь. Говоришь, у неё неудобная ручка.
Она медленно провела пальцем по краю чашки.
— А из какой пью?
Он открыл верхний шкаф и достал тёмно-зелёную кружку без рисунка.
— Из этой.
Ева взяла её. И сразу почувствовала: да. Удобно. Рука легла точно в ручку, будто делала это сотни раз.
— Кофе? — спросил он.
— Сделаю сама.
— Конечно.
Она нашла кофемашину, насыпала зёрна, поставила чашку. Мужчина не вмешивался. Стоял у окна и листал что-то в телефоне. Ева бросила в кофе одну ложку сахара, попробовала и поморщилась.
— Слишком сладко? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
Он повернулся.
— Ты давно пьёшь без сахара.
Ева замерла с ложкой в руке.
— В больнице ты сказал, что я кладу одну.
В его лице на миг что-то изменилось. Настолько быстро, что она могла бы решить, будто показалось.
— Раньше клала. Потом перестала.
— Когда?
— Месяцев восемь назад. Может, девять.
— Почему в больнице ты этого не сказал?
— Ева, ты только пришла в себя. Я не устраивал тебе экзамен по привычкам.
Ответ был разумным. И всё же маленькая трещина уже появилась.
Она поставила чашку на стол.
— Покажи мне дом.
Он кивнул.
Они поднялись наверх. Слева была комната Лизы — светлая, почти пустая, с книгами, фотографиями и старым плюшевым медведем на подоконнике. Ева вошла туда без приглашения и сразу почувствовала резкую, почти физическую тоску.
На письменном столе лежала рамка. Лиза лет пятнадцати обнимала Еву за плечи. Обе щурились от солнца.
— Она давно здесь не живёт?
— Учится в другом городе. Приезжает редко.
— Мы с ней близки?
Мужчина посмотрел на фотографию.
— Были очень близки.
Снова это слово.
— Были?
— Последний год вы часто спорили.
— Из-за чего?
Он задержал взгляд на Еве чуть дольше обычного.
— Она взрослеет. Ты пыталась её удержать. Она сопротивлялась.
Ева ничего не ответила, но внутри возникло ощущение, что он снова дал ей только ту часть правды, которую счёл безопасной.
Дальше была спальня.
Она остановилась на пороге.
Комната оказалась красивой и слишком интимной. Большая кровать, серое покрывало, два одинаковых светильника, кресло возле окна. На тумбочке с её стороны лежала книга с загнутым уголком. Ева взяла её, открыла на отмеченной странице и увидела карандашную линию под фразой.
Почерк был её. Она знала это без доказательств.
На другой тумбочке лежали часы, запонки и телефонная зарядка. Мужская сторона кровати.
Ева встретила его взгляд.
— Мы спали здесь вместе?
— Да.
— До аварии тоже?
Мужчина ответил не сразу.
— Иногда.
В комнате словно стало меньше воздуха.
— Иногда?
— Последние месяцы у нас было сложно.
Наконец-то не гладкий ответ. Не фотография счастливой семьи. Не двенадцать лет, уложенные в аккуратные снимки.
— Насколько сложно?
Он отвернулся к окну.
— Мы много молчали.
— Это всё?
— Пока тебе не нужно знать всё сразу.
Ева почувствовала вспышку злости.
— Не тебе решать, что мне нужно знать.
Он медленно повернулся.
— Согласен.
— Тогда отвечай.
— Ты собиралась уйти от меня.
Слова прозвучали тихо. Без драматической паузы, без попытки смягчить.
Ева смотрела на него и ждала, что внутри что-то откликнется. Боль. Вина. Страх. Хоть что-нибудь. Но пришло лишь странное облегчение.
Это чувство испугало её.
— Почему?
— Ты не сказала.
— А ты не спросил?
— Спрашивал.
— И?
— Ты отвечала, что устала.
Ева опустилась на край кресла.
— От тебя?
— От нашей жизни.
Он произнёс это почти без выражения, но в голосе впервые появилась усталость, настоящая, не сыгранная.
Некоторое время они молчали.
Потом Ева поднялась и подошла к шкафу. Открыла его. Мужские рубашки висели справа, её одежда слева. Всё было выстроено по цветам. Она провела ладонью по тканям и вдруг нахмурилась.
— Что? — спросил он.
Она смотрела на белые рубашки.
— Не знаю.
Она сняла одну с плечиков. Манжеты были аккуратно застёгнуты. Рукава сложены внутрь. Ева долго смотрела на рубашку, пока непонятная мысль не оформилась.
— Ты всегда так складываешь?
— Как?
— Рукава.
Он пожал плечами.
— Наверное.
И тут перед глазами мелькнуло воспоминание. Не сцена — движение. Мужские руки. Рубашка на кровати. Рукава, небрежно перекрещенные на груди. Её собственный раздражённый голос: «Антон, ну сколько можно складывать их вот так?»
Воспоминание исчезло так быстро, что Ева ухватилась рукой за дверцу шкафа.
— Тебе плохо?
Он шагнул к ней.
Она отступила.
— Не трогай.
Он остановился.
— Я вспомнила кое-что.
— Что?
Ева снова посмотрела на рубашку.
— Ничего важного.
Она соврала впервые. И сразу поняла, что это было правильно.
После обеда мужчина ушёл в кабинет отвечать на звонки. Ева бродила по дому одна. Теперь она не просто смотрела — проверяла. Открывала ящики. Заглядывала в шкафы. Трогала вещи. Пыталась вызвать память запахом, фактурой, светом.
В ванной её зубная щётка стояла слева. Крем — на нижней полке. Флакон духов — в дальнем углу. Она поднесла его к носу и закрыла глаза.
Запах ударил неожиданно сильно.
Тёмный ресторан. Мужской смех. Чужая ладонь на её талии.
Ева резко открыла глаза.
В отражении была она сама — бледная, напряжённая, с расширенными глазами.
Она не видела лица мужчины из вспышки. Но была уверена в одном: рядом с ним она чувствовала себя иначе.
Вечером они ужинали вдвоём. Мужчина приготовил пасту. Сказал, что это одно из немногих блюд, которые умеет делать.
Ева попробовала.
— Слишком много базилика.
Он улыбнулся.
— Ты всегда говорила то же самое.
— И ты всё равно кладёшь?
— Всегда.
Ева неожиданно тоже улыбнулась. На секунду всё стало почти нормальным: кухня, тарелки, вечер, мужчина напротив. Так, наверное, и живут люди после двенадцати лет брака — знают привычки друг друга, раздражают мелочами, продолжают садиться за один стол.
Но потом он взял бокал левой рукой.
Ева застыла на месте.
— Ты левша?
— Нет.
— Тогда почему?
Он посмотрел на бокал, словно впервые заметил собственную руку.
— Просто удобно.
В памяти снова вспыхнула крошечная сцена: ресторан, мужская рука, часы на левом запястье, вилка в правой. Она не знала, Антон ли это. Но сомнение стало почти осязаемым.
Ночью Ева закрыла дверь спальни изнутри.