Хозяйка золотой горы

Глава 1. Билет на восток

На ночных станциях Алексей просыпался прежде, чем поезд останавливался. За окном ещё ползли чёрные заборы, одинокая лампа над дверью склада чертила по стеклу жёлтую полосу, а он уже лежал с открытыми глазами и ждал названия.

Ему нравилось ехать на восток. В этом направлении было что-то обещающее: там раньше начинался день.

На нижней полке храпел мужчина в шерстяных носках. Из пакета у столика торчал батон, обёрнутый газетой; на сгибе газетного листа чья-то половина лица улыбалась колбасной кожуре. В проходе пахло мокрыми полотенцами и курицей. Алексей осторожно повернулся к стенке, просунул руку под сложенную куртку и нащупал внутренний карман.

Конверт был на месте.

Он проверял его уже в четвёртый раз. Бумага от тепла тела размякла, угол загнулся. Сто тысяч рублей, выданные человеку, который ещё ничего не сделал, требовали внимания почти как чужой ребёнок.

За окном показался станционный щит. Название он не успел прочесть.

За день до отъезда мать сказала:

— Возьми отцовский свитер. Там холоднее.

Она стояла возле раскрытой дорожной сумки, держа перед собой серую шерстяную вещь с растянутыми локтями. На груди осталась маленькая прожжённая дырка. Отец стряхивал пепел мимо сигареты, а мать всякий раз сердилась, будто это случалось впервые.

— У меня свой есть.

— Твой тонкий.

Он не ответил. Тогда она аккуратно положила свитер на стул.

С тех пор как отца похоронили, у них получалось говорить только о вещах: забрать сапоги, продать сварочный аппарат, найти свидетельство, выбросить или оставить старые квитанции. Стоило замолчать, как между ними оказывалось последнее больничное утро. Мать приехала с бульоном, который уже некому было отдать; Алексей держал банку, пока она пыталась развязать пояс на пальто.

Отец оставил ему долю в мастерской, неисправный фургон и долги.

Мастерская занимала бывшую котельную на окраине. Зимой там промерзала стена за токарным станком, летом из щели под воротами росла лебеда. Отец чинил машины, покупал ненужное оборудование, соглашался подождать с оплатой. Перед смертью взял деньги на подъёмник, потом ещё — чтобы перекрыть прежний заём. Партнёр уверял, что всё можно было спасти, если бы не болезнь. При этом свою половину помещения он успел продать двоюродному брату.

Нотариус дважды объяснила Алексею, что по отцовским долгам он отвечает лишь в пределах стоимости принятого наследства.

— Из вас не могут взыскать больше, чем вы получили, — сказала она во второй раз, уже медленно.

Он понял и даже записал. Но оценённое имущество и живые деньги оказались разными вещами. Покупатели смотрели на протекающую крышу, били носком по ржавому порогу и называли такую цену, что хотелось выгнать их без разговора. За фургон обещали почти столько же, сколько за металл. Между тем кредиторы присылали письма с аккуратными таблицами, и к каждой сумме прибавлялась новая.

Мать после похорон перебралась в съёмную комнату: прежнюю квартиру они продали ещё во время отцовского лечения. Из кухонного окна теперь было видно кирпичную стену соседнего дома. Между ними помещалась берёза, которую дворник каждую весну обрезал так усердно, словно надеялся наконец от неё избавиться.

Алексей хотел купить матери жильё с отдельной кухней. Небольшое. Чтобы она могла оставить чашку на столе и не убирать её сразу из-за чужих привычек.

В двадцать девять лет эта мечта казалась ему и скромной, и совершенно неподъёмной.

Посредник назначил встречу в столовой возле автовокзала.

Его звали Виктор Семёнович. Фамилии Алексей не знал, хотя разговаривал с ним уже дважды. Их свёл бывший снабженец мастерской, человек с воспалёнными веками, который обычно появлялся с предложением купить подшипники без документов. На этот раз он сказал:

— Есть работа по твоим рукам. И дополнительный заработок, если голова не пустая.

Виктор Семёнович пришёл без опоздания. Снял тёмную куртку, повесил на спинку стула. Под ней оказался обыкновенный синий пиджак, на рукаве которого блестела затёртая ткань. Алексей почему-то ждал кожаного плаща, тяжёлого перстня, хотя бы дорогих часов. Ничего такого не было. Перед ним сидел пожилой человек с коротко остриженными ногтями и выбирал из капустного салата горошины перца.

— Билет взял?

— На завтра.

— Правильно. Там тебя ждут. Помощником механика, как договаривались. Жильё дают, питание на участке. Работа настоящая, от неё никто не освобождает.

— Я и еду работать.

Виктор Семёнович поднял глаза.

— Значит, друг друга поняли.

За соседним столом две женщины в одинаковых пуховиках считали выручку. Купюры шуршали, поднос под одним локтем тихо скрипел. Алексей посмотрел на дверь кухни и спросил, понизив голос:

— А что именно вам нужно?

— Ты всё время спрашиваешь одно и то же.

— Потому что вы каждый раз отвечаете по-разному.

Посредник отложил вилку. Не рассердился, но Алексей сразу пожалел о своём тоне.

— Золото там добывают. Часть показывают, часть не показывают. Нам нужно знать, что происходит со второй частью. Где держат, кто распоряжается, когда отправляют. Какие бумаги при этом составляют.

— Вам — это кому?

— Людям, у которых с владельцами есть неурегулированные расчёты.

— Конкурентам.

— Пусть будет так.

В глубине зала работал телевизор без звука. Женщина с безупречной причёской двигала губами на фоне затопленной деревни. Над её плечом торчала из воды крыша.

— Я не бухгалтер, — сказал Алексей.

— Поэтому тебя и не устраивают в бухгалтерию. Ты механик. У техники всегда кто-нибудь стоит, рядом разговаривают. Сломалась машина — её гонят к тебе. Не надо изображать разведчика. Смотри, слушай. Увидишь документ — запомнишь. Сможешь получить копию — хорошо.

— А если ничего не увижу?

— Тогда останешься при зарплате.

Виктор Семёнович достал из внутреннего кармана конверт и положил под Алексеев поднос.

Тот не прикоснулся к нему.

— Сколько?

— Сто. Остальное по результату.

Общую сумму они обсуждали при прежней встрече. Два миллиона — за сведения, которые можно подтвердить, а не за разговоры в курилке. Алексей тогда переспросил, и посредник повторил без нажима, как повторяют номер дома человеку с плохим слухом.

Эти деньги укладывались у него в голове в три неровные стопки: закрыть долги, добавить к выручке за мастерскую, купить квартиру. На себя он ничего не оставлял, и от этого предложение представлялось приличнее.

— Это возвращать, если не получится?

— Если честно попробуешь — нет.

— Как определите, честно или нет?

Виктор Семёнович вытер рот бумажной салфеткой.

— С людьми работаю давно.

За окном автобус сдавал назад, выпуская сизый дым. Рабочий в оранжевом жилете махал водителю обеими руками. Алексей следил за ним, хотя смотреть было не на что.

— Никого подставлять я не собираюсь.

— А кто просит? Речь об имуществе. Там у государства воруют, у партнёров воруют. Тебе их жалко?

Он пожал плечами.

— Я их не знаю.

— Вот сначала и узнаешь.

Посредник придвинул поднос на край стола, готовясь уходить.

— Хозяйка у них Александра Петровна. Женщина деловая. С ней без самодеятельности, понял? Что положено по работе — выполняй. Куда не зовут, не лезь.

— И много я так узнаю?

— Больше, чем человек, который лезет всюду.

Конверт лёг во внутренний карман легко. Алексей ожидал, что почувствует тяжесть, но пальто сидело как прежде.

На улице было сыро. У автобусных колёс темнели талые лужи, пахло соляркой и дрожжевым тестом из привокзальной пекарни. Виктор Семёнович застегнул куртку, пожал ему руку и пошёл к стоянке. Обыкновенный человек возвращался после обеда по своим делам.

Алексей остался под козырьком. Он мог догнать его, отдать деньги и сказать, что передумал. До стоянки было метров сорок.

Вместо этого он вынул телефон и открыл объявление о продаже однокомнатной квартиры. Третий этаж, дом кирпичный, до остановки пять минут. На снимке кухни у окна стоял пустой горшок с сухой землёй.

Дома он сказал матери, что на новом месте дали подъёмные.

Она спросила:

— Сразу?

— Людей не хватает.

— А документы подписал?

— Там подпишу.

Мать посмотрела на него так, что он принялся складывать зарядный провод, хотя тот уже был сложен.

— Ты деньги береги, Лёша. Не раздавай, как отец.

На следующий день она всё-таки положила свитер в сумку. Алексей обнаружил его в вагоне, когда доставал тапочки. Между шерстяными складками лежали варёные яйца и соль в завязанном уголке пакета.

Провожать он запретил: электричка обратно уходила неудобно, пришлось бы долго ждать. Мать согласилась слишком быстро. У двери стряхнула с его плеча невидимую соринку и сказала:

— Доедешь — позвони. Не сообщение.

Он наклонился обнять её. За последние месяцы она стала меньше, или он только теперь заметил, как свободно сходятся руки у неё за спиной.

Поезд дёрнулся, и Алексей упёрся ладонью в стену над полкой.

Станция осталась позади. С нижнего места донеслось недовольное сопение; мужчина в носках повернулся и накрыл газетой батон. В конце вагона кто-то наливал воду, звякал ложкой. Спать больше не хотелось.

Алексей слез, обулся и вышел в проход.

Возле туалета стоял высокий худой парень в форменных брюках железнодорожника и смотрел в темноту. Услышав шаги, он посторонился. Алексей кивнул и встал у другого окна.

Снаружи шёл лес. Его почти нельзя было различить, но иногда просека открывала низкое небо, и по обе стороны проступали верхушки деревьев. Потом показались огни посёлка, труба с красной лампочкой, широкий дым, который ветер прижимал к земле.

До Урала оставалась ещё половина суток.

Он никогда не бывал там. Видел фотографии: камни над реками, лесные дороги, деревянные дома с потемневшими воротами. В детстве считал, что настоящая жизнь непременно происходит далеко, где люди знают полезные вещи — умеют рубить деревья, переходить броды, заводить двигатель на морозе. Позже сам научился разбирать двигатели, а ощущение не прошло.

В кармане завибрировал телефон.

Виктор Семёнович прислал номер встречающего и короткое напоминание: «После прибытия сообщи».

Алексей прочёл дважды. Хотел ответить «Хорошо», но убрал телефон.

На минуту стало противно от собственного нетерпения. Он ехал не просто смотреть леса и чинить машины. За поездку уже заплатили люди, чьих имён ему не назвали. Это следовало держать в голове, не отвлекаясь на красивые берега.

И всё же берега будут. Настоящие, не на снимках.

Он вернулся к столику, осторожно отодвинул чужой пакет и достал блокнот. На первой странице записал расходы: дорога, еда, остаток. Потом вывел сверху «Маме» и некоторое время смотрел на это слово. Из конверта можно было сразу перевести ей тридцать тысяч. Она оплатила бы комнату, сходила к зубному. В последний раз ела на одной стороне, думая, что он не замечает.

Алексей открыл приложение банка, набрал сумму и подтвердил перевод.

Сделанного оказалось достаточно, чтобы немного успокоиться.

Утром пейзаж переменился. Лес подступил к насыпи; между берёзами стояли тёмные ели, в ложбинах держался снег. На крутом откосе мелькнула заброшенная будка, и сразу за ней поезд вышел на мост.

Внизу широко текла река. У опоры вода собиралась в тугой коричневый вал, разглаживалась и снова морщилась дальше, возле затопленного куста. Она казалась тяжёлой: не бежала, а продвигалась всей своей толщей, увлекая ветки и клочья пены.

Алексей прижался лбом к стеклу. От дыхания появилось мутное пятно; он стёр его рукавом.

— Красота, — сказал сосед снизу, проснувшийся к завтраку.

— Да.

— В командировку?

— На работу. В артель.

— Золотишко мыть?

— Железо чинить.

Мужчина зевнул и потянул к себе пакет с хлебом.

— Его везде хватает.

Телефон снова завибрировал. Мать написала, что деньги пришли, и спросила, оставил ли он себе. Следом появилась фотография: чашка на подоконнике, за стеклом — обрезанная берёза. Снимок был нечаянный, она ещё путалась с кнопками.

Алексей увеличил его двумя пальцами. На краю подоконника виднелась щербина, которую он собирался заделать перед отъездом и забыл.

«Оставил. Всё хорошо», — набрал он.

За мостом поезд вошёл в выемку. С обеих сторон поднялась влажная каменная порода, так близко, что стали видны мелкие корни в трещинах. Несколько секунд Алексей смотрел на эту стену, а потом достал из сумки отцовский свитер и надел поверх футболки.

Шерсть кололась у горла. Он оттянул ворот, поправил рукава и начал собирать вещи: скоро нужно было выходить.

Глава 2. Кедровая

До «Кедровой» оставалось семнадцать километров, когда водитель остановил машину и велел Алексею выйти.

— Не приехали ещё, — сказал он, заметив, как тот потянулся за сумкой. — Выталкивать будешь.

Правые колёса сидели в колее, наполненной жёлтой водой. Водитель разложил под ними обломки жердей, вернулся за руль и высунул руку из окна. Алексей упёрся ладонями в задний борт. Железо было холодным и скользким; сапоги, купленные перед отъездом, сразу разъехались. Машина дёрнулась, окатила его до пояса и выбралась сама.

— Помог, — одобрил водитель.

Последнюю часть дороги Алексей просидел на мешке, который ему подложили, чтобы не пачкал сиденье. От мокрых брюк тянуло холодом. За стеклом проплывали ели с нижними ветвями, облепленными дорожной грязью, штабеля труб, брошенный прицеп. Потом лес разошёлся, и открылся прииск.

Первым он увидел не золотоносную землю, не обещанные посредником огромные промывочные машины, а верёвку с бельём. Между двумя деревянными столбами висели одинаковые тёмные носки, несколько маек и большие розовые трусы. Ветер надувал их с такой настойчивостью, будто именно ради этого и дул через весь Урал.

За бельём стояли общежития — низкие сборные здания с ржавыми потёками под окнами. Дальше поднимались отвалы. Оттуда шёл непрерывный грохот, в котором изредка проступал отдельный металлический удар.

Водитель остановился у домика с табличкой «Управление артели».

— Здесь спросишь Антонину. Только на пол не натеки. Она хуже начальства.

Внутри пахло нагретой бумагой и супом. За перегородкой кто-то ел, громко задевая ложкой края тарелки. Женщина в вязаной кофте подняла глаза на Алексея и сразу посмотрела вниз, на его брюки.

— Это вы Мельников?

Он кивнул.

— Паспорт, трудовую. Медосмотр прошли?

Документы она брала двумя пальцами, хотя папка осталась сухой. Сверила фамилию со списком, подвинула к нему договор.

— Помощник механика. Подчиняетесь Григорию Семёновичу, главному механику. Жильё предоставляем, питание удерживаем. Аванс по заявлению после двух недель.

Алексей прочитал договор до конца. Посредник говорил, что на месте всё устроено, но сейчас от этого стало только неприятнее: слишком легко его фамилия нашлась в чужом списке.

— Смены по сколько?

Женщина перестала перекладывать листы.

— По графику.

— А сколько часов?

— Двенадцать. Когда поломка, сами понимаете.

Он подписал.

Антонина выдала направление на склад, ключ с жестяной биркой и лист обхода.

— Сегодня устраивайтесь, вводный инструктаж пройдёте. Завтра к семи на работу.

За перегородкой кашлянули.

— Тоня, какой завтра? — спросил мужской голос. — Пусть ко мне идёт, как переоденется.

Женщина закатила глаза, но спорить не стала.

Комната оказалась на втором этаже общежития. Четыре кровати, три тумбочки, стол под окном. На стене возле розетки чернел след короткого замыкания; ниже кто-то карандашом написал: «Не включать», а другой приписал: «А куда?»

На одной кровати спал человек, отвернувшись к стене. Из-под одеяла торчала ступня с обмотанной пластырем пяткой. Алексей постарался закрыть дверь тихо, но язычок замка не входил в гнездо. Пришлось приподнять её за ручку и толкнуть плечом.

Спящий пошевелился.

— Новенький?

— Да.

— Седьмую койку бери.

В комнате было четыре места.

— Это которую?

— Возле шкафа. На ней семеро уже сменились.

Человек натянул одеяло на голову.

Алексей поставил сумку на свободную кровать, снял мокрые брюки и повесил их на спинку. Матрас пах пылью, табаком и чужим разогретым телом. Он открыл форточку. Снаружи тут же донеслись грохот и ругань.

Складчица подобрала ему куртку со следами прежней нашивки, две пары рукавиц и сапоги на размер больше. Объяснила, что так лучше: нога к вечеру отекает. Каску пришлось примерить трижды, пока удалось затянуть оголовье.

Григорий Семёнович ждал в мастерской.

Это был невысокий человек с тяжёлыми руками и аккуратно подстриженными седыми усами. На нём висела чистая рубашка, застёгнутая до горла; только воротник с одной стороны протёрся насквозь. Перед ним на верстаке лежал разобранный насос.

— Что умеешь?

— Дизели. По гидравлике немного. У отца в гараже работал, потом в дорожной организации.

— «Немного» оставь. Здесь от этого слова люди без пальцев ходят.

Механик протянул ему лист инструктажа, но расписаться сразу не дал. Показал рубильник, огнетушители, выход за стеллажом, отдельно объяснил, кто имеет право включать оборудование после ремонта. Говорил без выражения, словно повторял давно выученный текст. Только возле точила остановился.

— Очки наденешь, даже если на секунду подошёл. Одного мы уже возили. Он тоже на секунду.

Потом спросил, отличает ли Алексей люфт подшипника от ослабленной посадки, велел выбрать съёмник и наконец отодвинул к краю верстака кружку с остатком чая.

— Посмотрим. Для начала отмой корпус. Керосин там. В поддон, не на пол.

До обеда Алексей чистил детали, вынимал из резьбы спрессованную грязь и складывал крепёж в жестяные банки. Под ногтями набилась чёрная масса. Через полчаса он перестал замечать запах керосина, зато почувствовал каждый порез на руках.

В мастерскую то и дело заходили люди. Один требовал шланг, другой принёс треснувшую крышку, третий молча поставил на пол ведро с болтами. Все торопились. Казалось, они сердились на Семёныча за то, что сломанное не становится целым уже от одного появления здесь.

— Семёныч, у меня машина стоит.

— Вижу.

— Начальник велел к двум подать.

— Пусть принесёт ступицу.

— Ты ему скажи.

— Говорил.

Рабочий постоял, глядя на насос, потом пнул пустую коробку у двери. Механик дождался, пока тот уйдёт, и попросил Алексея поднять её.

На обед они отправились вместе. В столовой было жарко, окна запотели. Мужчины стояли с подносами, слегка покачиваясь на ногах, и это одинаковое движение Алексей сперва принял за нетерпение. Потом понял: они переносили вес с одной затёкшей ноги на другую.

Повариха положила ему гречку, котлету и два ломтя хлеба. Рядом с кассой лежала раскрытая тетрадь.

— Фамилия?

Он назвался. Она записала сумму.

Григорий Семёнович ел быстро, держа левую руку под столом. Алексей спросил про выходные.

— Бывают.

— По воскресеньям?

— По дождям. Если дорогу размоет.

За соседним столом засмеялись.

— Ты ему не верь, — сказал широкоплечий мужчина с густой щетиной. — В дождь будем дорогу чинить.

У Алексея слипались глаза. Между тем было только начало второго, и до вечера оставалось больше, чем он успел проработать. В дороге он представлял себе другое утомление: приятную тяжесть в плечах, тишину после смены, чай у открытого окна. Здесь усталость пришла сразу, без всякого достоинства. Хотелось лечь, не снимая сапог.

После обеда Григорий Семёнович повёл его к промывочному прибору.

Они прошли мимо ремонтной площадки, где стояли два самосвала с поднятыми кузовами. Под одним белели надёжно установленные упоры, под другим никого не было. Дальше дорога спускалась к отстойникам. Между валами камня двигался бульдозер; из кабины человека не было видно, и машина казалась брошенной на ходу.

Вода здесь не походила на речную. Густая от глины, она переваливалась через край желоба и уходила в канаву с тяжёлым, ровным шорохом. Над грохотом дрожала стальная площадка. Алексей остановился, поднял голову и почувствовал мелкую дрожь уже в подошвах.

— Сюда без меня пока не лезешь, — сказал механик ему на ухо. — Освоишься — будешь сам ходить.

Он показывал насосную, запас труб, место, где держали аварийные хомуты. Алексей старался запоминать, хотя часть объяснений терялась в шуме.

За ограждением стоял небольшой домик с решётками на окнах. К нему вела отдельная тропа, выложенная обрезками досок. У двери курил охранник.

Алексей посмотрел чуть дольше, чем требовалось.

Григорий Семёнович уже шёл вперёд.

Никто не собирался вручать новичку ключи или рассказывать, куда девается добытое. Здесь ему полагались щётка, ведро, чужие распоряжения. Обещанная сумма отступила куда-то далеко, в сухую комнату, где посредник пододвигал по столу телефон и говорил негромко, будто предлагал не предательство, а место в очереди.

— Мельников!

Он догнал механика возле водоотводной канавы.

На противоположном берегу стояла женщина в болотных сапогах. Серый плащ был распахнут, под ним виднелась рабочая куртка. Она держала мерную рейку и смотрела вниз, где вода упиралась в забитый щебнем проход под дорогой.

Рядом с ней переминался мужчина в оранжевом жилете.

— Ковшом сюда не суйтесь, — сказала она. — Кабель вдоль бровки.

— А руками кто будет? Ты?

— Если больше некому, то я. Но сначала уберите людей с той стороны.

— Евгения Сергеевна, вы мне вчера другое говорили.

— Вчера здесь вода проходила.

Она произнесла это спокойно, без нажима. Мужчина отвернулся, сплюнул в траву.

Григорий Семёнович окликнул её. Женщина подняла голову и, прежде чем ответить, вытерла нос запястьем. На щеке осталась полоска глины.

— Семёныч, резервный насос собрали?

— К вечеру закончим.

— Шланг к нему приготовьте. Если здесь не откроем, нижнюю площадку начнёт заливать.

— Принёс тебе начальник людей?

— Двоих обещал.

— Значит, одного даст.

— Пусть хоть одного. Только не того, который вчера уснул у трубы.

Она взглянула на Алексея.

— Пополнение?

— Помощник.

Он хотел назваться, но женщина уже спускалась по откосу. Сначала проверила рейкой дно, потом поставила ногу на выступающий камень. Мужчина в жилете протянул ей руку; она отдала ему папку, которую до этого держала под мышкой.

Сапог с чмоканьем вошёл в ил.

— Да чтоб тебя, — сказала она почти ласково.

Алексей почему-то улыбнулся.

Она заметила.

— Вам смешно или вы знаете, где здесь твёрдо?

— Нет. Не знаю.

— Тогда сверху оставайтесь.

Она перехватила рейку и осторожно двинулась вдоль засора. Вода обтекала голени, оставляя на резине жирную кайму. Алексей ждал, что Григорий Семёнович предложит помощь, но тот только посмотрел на часы.

— Евгения, насос раньше пяти не обещаю.

— Поняла.

Они пошли назад. На повороте Алексей оглянулся. Женщина стояла к нему спиной и показывала рейкой на край дороги; мужчина в жилете наконец достал телефон.

— Инженер? — спросил он.

— Угу.

— Давно здесь?

— Второй месяц.

Григорий Семёнович остановился, пропуская самосвал. Прижал рукав к лицу, хотя пыль прибило утренним дождём.

— Толковая. Только всё сама проверяет. Ног не хватит.

В мастерской они занялись насосом. Механик давал короткие указания, иногда забирал инструмент и показывал молча. Алексей однажды потянулся за молотком, получил по руке двумя пальцами и больше не спешил. Оказалось, новая работа ещё оставляла ему место для знакомого: ровно посадить деталь, проверить зазор, почувствовать, как гайка идёт по чистой резьбе. Тут не требовалось объяснять, кем он был и зачем приехал.

К пяти насос собрали. После проверки погрузили в кузов небольшого грузовика вместе со шлангами. За рулём сидел тот самый человек в оранжевом жилете. Он помог затянуть ремень и уехал, не сказав спасибо.

Григорий Семёнович посмотрел вслед.

— До завтра. Руки вымой как следует. В столовой за такие выставляют.

В душе горячая вода кончилась, когда Алексей только намылил голову. Пришлось смываться холодной. На полу плавал комок волос; к деревянной решётке прилип чей-то размокший пластырь. Он долго тёр ладони, но складки кожи остались чёрными.

В комнате уже проснулся сосед с больной пяткой. Сидел на кровати и резал хлеб складным ножом.

— Ну что, седьмой?

— Алексей.

— Вадим. Жрать будешь?

На газете лежали сало, луковица и варёное яйцо с помятым боком. Алексей сел, принял кусок хлеба. От лука защипало губы.

— В столовую не пошёл? — спросил Вадим.