НЕ ОБЕЩАННАЯ ТЕБЕ

Глава 3. Человек, которого мне не выбирали

К вечеру пятницы Москва стала прозрачнее от дождя. Асфальт блестел под фонарями, машины тянули за собой красные полосы света, а Лейла, сидя на заднем сиденье такси, смотрела в окно и думала о том, что ей совсем не хочется ехать домой.

Не потому, что дома её ждали неприятности. Напротив. Родительская квартира всегда оставалась тем местом, где пахло свежей выпечкой, чаем с чабрецом и чем-то ещё неуловимым, детским, чего невозможно было найти ни в одном другом доме. Там были её фотографии в школьной форме, старый рояль, на котором мать давно перестала играть, и тяжёлый шкаф отца, где документы лежали в таком порядке, словно их готовились проверять каждый день.

Просто сегодня Лейла знала: за ужином снова заговорят о Тимуре.

Причиной были цветы.

Огромная корзина белых роз появилась на объекте два дня назад. Курьер едва протиснулся с ней через временную дверь особняка, а прораб, увидев ленты и золотую карточку, присвистнул. Лейле захотелось провалиться сквозь старый паркет.

На карточке было написано всего два слова: «Не сердись».

И подпись не требовалась.

Илья тогда ничего не спросил. Только посмотрел на цветы, потом на неё и спокойно продолжил обсуждать крепления для потолочного карниза. Именно его молчание оказалось почему-то самым неловким.

Лейла велела секретарю забрать корзину домой. Мать, конечно, спросила, от кого. Ответила она слишком поздно и слишком коротко, чтобы вопрос не превратился в семейную новость.

Такси остановилось у дома. Лейла расплатилась, подняла воротник пальто и быстро прошла к подъезду.

Дверь ей открыла мать.

— Наконец-то. Я уже думала звонить.

— Мам, мне двадцать семь.

— Именно поэтому я не звоню каждые пятнадцать минут. Проходи.

Лейла улыбнулась. С матерью было легко. Саида умела беспокоиться так, чтобы это не превращалось в контроль. Она могла трижды спросить, поела ли дочь, но никогда не спрашивала, с кем та провела вечер, если Лейла сама не хотела рассказывать.

В гостиной уже сидели отец, старшая тётя Мадина и двоюродный брат Рустам с женой. На столе стояли запечённое мясо, зелень, сыр, овощи и большая тарелка хычинов. Семейный ужин, который мать называла «просто посидеть», всегда выглядел так, словно ожидали человек двадцать.

— Работница пришла, — сказал отец, поднимаясь ей навстречу.

Заур Асланов был высоким, широкоплечим мужчиной с почти седыми висками и тем редким спокойствием, которое иногда принимали за суровость. Он поцеловал дочь в лоб и сразу посмотрел внимательнее.

— Устала?

— Немного.

— Тогда сначала ешь. Потом будешь спорить.

Лейла остановилась.

— А я уже должна с кем-то спорить?

Отец усмехнулся.

— Пока нет. Но с твоим характером это вопрос времени.

За столом сначала говорили о работе Рустама, о ремонте у Мадины, о племяннице, которая поступала в университет. Лейла почти расслабилась. Ей даже показалось, что цветы забыты.

Потом тётя Мадина отложила вилку.

— Розы красивые.

Лейла медленно подняла взгляд.

— Очень.

— Тимур умеет ухаживать.

— Наверное.

— Что значит «наверное»? Девушке присылают такую корзину, а она говорит «наверное».

Мать чуть заметно вздохнула.

— Мадина...

— А что Мадина? Я ничего плохого не говорю. Парень хороший, семья хорошая, работает, не пьёт, не болтается неизвестно где. Сколько сейчас таких?

— Думаю, статистику я не собирала, — сказала Лейла.

Рустам кашлянул, пряча улыбку.

Тётя посмотрела на него строго и снова повернулась к Лейле.

— Он сколько лет вокруг тебя ходит?

— Он не ходит вокруг меня.

— Хорошо. Ждёт.

— Его никто не просил ждать.

После этих слов за столом стало тихо.

Лейла пожалела о резкости не потому, что считала себя неправой. Просто она не хотела превращать обычный ужин в разбирательство. Но ещё меньше она хотела снова слушать разговор, в котором её будущее обсуждали так, будто речь шла о квартире, давно обещанной хорошему знакомому.

Отец положил вилку.

— Лейла права.

Тётя удивлённо посмотрела на брата.

— Заур, я же не заставляю её завтра замуж идти.

— И никто не будет заставлять.

Он говорил спокойно, без раздражения. Именно поэтому спорить с ним было трудно.

— Мы с отцом Тимура когда-то действительно говорили, что было бы хорошо, если бы дети сошлись. Говорили. Не договаривались за них. Это разные вещи.

Лейла впервые за весь вечер почувствовала, как напряжение в плечах ослабло.

Мадина покачала головой.

— Вы теперь все слишком современные. Потом сами жалуетесь, что семьи распадаются.

— Семьи распадаются не потому, что девушку не выдали за первого удобного мужчину, — сказала Саида.

— Я не говорю «выдали». Тимур любит её.

Лейла посмотрела на тётю.

— Откуда ты знаешь?

— По нему видно.

— А по мне что видно?

Вопрос прозвучал тише, чем предыдущие реплики, но после него никто сразу не ответил.

Лейле вдруг стало интересно, замечают ли они вообще её сторону этой истории. Она знала Тимура с детства. В подростковом возрасте они вместе бывали на праздниках, спорили, смеялись, несколько раз ездили одной компанией за город. Он был красивым, ярким, уверенным. Рядом с ним всегда кто-то смеялся, кто-то слушал, кто-то пытался понравиться ему.

В восемнадцать Лейле даже казалось, что она могла бы в него влюбиться.

Но не влюбилась.

И чем старше они становились, тем чаще Тимур разговаривал с ней так, будто между ними уже существовало что-то, чего она не помнила. Он мог сказать: «Когда поженимся, ты перестанешь столько работать», — и засмеяться, словно это была шутка. Мог ревниво спросить, кто подвёз её домой, а потом объяснить, что просто заботится. Мог исчезнуть на месяц, а затем появиться с подарком и удивиться её холодности.

Каждый отдельный поступок казался пустяком. Вместе они складывались в странное ощущение, будто Тимур постепенно занимал место в её жизни без приглашения.

— Видно, что тебе никто не нравится, — наконец сказала Мадина.

Почему-то Лейла вспомнила Илью.

Не его лицо даже, а руки, испачканные известковой пылью, когда он показывал ей старую кирпичную кладку под штукатуркой. И то, как он слушал её за кофе — не ждал очереди сказать своё, а действительно слушал.

Она отпила воды.

— Может быть, просто не всё нужно обсуждать за столом.

Отец посмотрел на неё чуть внимательнее, но ничего не спросил.

Это она тоже оценила.

После ужина Лейла помогла матери убрать посуду. Саида включила воду и некоторое время молчала.

— Ты не обижайся на Мадину.

— Я не обижаюсь.

— Она живёт так, как привыкла.

— А я должна жить так, как привыкла она?

Мать закрыла кран.

— Нет.

Ответ был настолько простой, что Лейла повернулась к ней.

Саида вытерла руки полотенцем.

— Но тебе однажды придётся самой сказать Тимуру то, что ты всё время объясняешь нам.

— Я говорила.

— Не так, чтобы он услышал.

Лейла хотела возразить, но промолчала.

В этом мать была права.

Ей всегда казалось жестоким окончательно обрубить человеку надежду. Поэтому она отвечала уклончиво, не принимала приглашения, возвращала слишком дорогие подарки, могла неделями не отвечать на сообщения. Ей казалось, что взрослому мужчине этого достаточно.

Возможно, Тимуру было недостаточно именно потому, что она никогда не сказала прямо.

Около десяти Лейла собралась ехать к себе. Родители жили в Хамовниках, а её квартира находилась ближе к центру, в старом доме, который она несколько лет назад купила в ипотеку и отремонтировала сама. Отец предложил вызвать водителя, но она отказалась.

— Я возьму такси.

— Напиши, когда доедешь.

— Конечно.

Она спустилась во двор и сразу увидела чёрный автомобиль у тротуара.

Сначала не придала значения. Потом открылась водительская дверь.

Тимур вышел из машины.

Лейла остановилась.

Он был без пальто, только в тёмном костюме и белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Как всегда — аккуратный, собранный, слишком уверенный в том, что его появление будет принято как нечто естественное.

— Привет.

— Что ты здесь делаешь?

— Очень романтичное начало разговора.

— Я серьёзно.

Тимур подошёл ближе, но остановился на расстоянии шага.

— Был рядом. Решил увидеть тебя.

— Ты никогда не бываешь рядом случайно.

Он улыбнулся.

— Значит, ты хорошо меня знаешь.

— Тимур...

— Что?

— Цветы красивые. Спасибо. Но больше не надо.

Его улыбка почти не изменилась.

— Не понравились?

— Дело не в цветах.

— А в чём?

Во дворе было тихо. За окнами первого этажа горел тёплый свет. Где-то наверху хлопнула балконная дверь.

Лейла посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не хочу, чтобы ты за мной ухаживал.

Тимур несколько секунд молчал, будто проверял, серьёзно ли она говорит.

— Из-за чего такая торжественность?

— Никакой торжественности.

— Мы сто раз это обсуждали.

— Нет. Ты сто раз говорил. Я сто раз уходила от разговора.

Его лицо стало внимательнее.

— Хорошо. Давай поговорим сейчас.

— Давай.

Тимур сунул руки в карманы брюк.

— Я тебе не нравлюсь?

Лейла вздохнула.

— Ты хочешь честно?

— Конечно.

— Как человек — иногда нравишься. Иногда раздражаешь. Но я не люблю тебя. И замуж за тебя не собираюсь.

На мгновение в его глазах появилось что-то совсем другое. Не злость. Скорее неверие.

Потом он тихо рассмеялся.

— Лейла.

— Что?

— Ты сейчас говоришь так, будто я завтра приехал свататься.

— А разве ты не ведёшь себя так, будто вопрос уже решён?

— Потому что я тебя знаю.

— Вот именно это меня и пугает.

Он перестал улыбаться.

— Что именно?

— Ты всё время говоришь, что знаешь, чего я хочу. Лучше меня.

— Я знаю твой характер.

— Нет. Ты придумал мой характер.

Слова повисли между ними.

Тимур отвёл взгляд, посмотрел на подъезд, потом снова на неё.

— Хорошо. Допустим. Тебе сейчас хочется свободы, работы, поездок, самостоятельности. Я не против.

Лейла даже не сразу поняла, что именно её задело.

— Ты не против?

— Не цепляйся к словам.

— Нет, я как раз зацеплюсь. Потому что мне не требуется твоё разрешение на работу, свободу и поездки.

— Господи, опять ты всё превращаешь в лекцию.

— А ты всё превращаешь в решение, которое уже принял.

Он сделал шаг к ней.

— Потому что мы оба знаем, чем всё закончится.

Лейла не отступила.

— Чем?

Тимур посмотрел на неё так, словно ответ был очевиден.

— Ты станешь моей женой.

Раньше она бы отшутилась. Сказала бы: «Не дождёшься». Или закатила глаза и перевела разговор. Так было проще. Так она не чувствовала себя жестокой.

Но сегодня почему-то вспомнились слова матери: тебе придётся самой сказать ему то, что ты всё время объясняешь нам.

Лейла произнесла спокойно:

— Нет.

Тимур нахмурился.

— Что «нет»?

— Этого не будет.

Теперь он смотрел на неё без улыбки.

— Никогда не говори «никогда».

— Я не говорила «никогда». Я сказала: я не стану твоей женой.

В его лице что-то едва заметно изменилось. Не настолько, чтобы она испугалась, но достаточно, чтобы впервые почувствовать: её слова не просто задели его самолюбие. Они нарушили какой-то внутренний порядок, в существовании которого она до этого не подозревала.

— У тебя кто-то появился? — спросил он.

Вопрос прозвучал мгновенно.

Лейла вспомнила кафе, чашку остывшего кофе и Илью, который не спросил ничего, на что она не хотела отвечать.

— Это не имеет значения.

— Значит, появился.

— Тимур.

— Кто он?

Она почувствовала раздражение.

— Ты слышишь только то, что тебе удобно?

— Я просто спросил.

— А я не обязана отвечать.

Он ещё несколько секунд смотрел на неё, затем неожиданно снова улыбнулся.

— Хорошо. Не хочешь — не отвечай.

Лейла насторожилась от этой быстрой перемены.

— И всё?

— А что ты ждала? Скандала?

— Ничего я не ждала.

— Вот и прекрасно.

Он открыл ей заднюю дверь автомобиля.

— Я отвезу тебя.

— Не надо. Такси уже едет.

— Отмени.

Она подняла на него глаза.

— Нет.

На этот раз он не спорил.

Закрыл дверь машины и отступил.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной.

Лейла пошла к воротам двора, где должен был остановиться автомобиль. Она почти дошла до арки, когда Тимур окликнул её.

— Лейла.

Она обернулась.

Он стоял возле машины, засунув руки в карманы.

— Ты правда думаешь, что всё решается одним словом «нет»?

Лейла почувствовала холод, хотя вечер был тёплым.

— Да, Тимур. В таких вещах именно так всё и решается.

Она вышла на улицу.

Такси подъехало через минуту. Лейла села на заднее сиденье и назвала адрес, хотя он уже был указан в приложении. Машина тронулась.

Она посмотрела назад.

Чёрный автомобиль Тимура по-прежнему стоял у подъезда.

Тимур не сел за руль.

Он смотрел вслед её машине.

Лейла отвернулась первой.

Телефон завибрировал в сумке.

На секунду она решила, что это он.

Но сообщение было от Ильи.

«Нашёл под штукатуркой ещё одну старую арку. Завтра покажу. Только не говори сразу, что хочешь её снести».

Лейла невольно улыбнулась.

Она набрала:

«Ничего не обещаю».

Ответ пришёл почти сразу:

«Вот теперь узнаю архитектора».

За окном скользили мокрые улицы. Напряжение понемногу отпускало.

Лейла ещё не знала, что для одного мужчины её «нет» было окончанием разговора.

А для другого — только повод решить, что разговор наконец начался.

Глава 4. Ночная Москва

В понедельник особняк встретил Лейлу запахом сырой штукатурки, древесной пыли и чем-то ещё — холодным, металлическим, как бывает в старых домах после дождя. За высокими окнами серел ранний вечер. Рабочие уже собирали инструменты, а в дальнем коридоре кто-то в последний раз провёл дрелью по стене и сразу замолчал.

Лейла задержалась у входа в главный зал и подняла голову. Неделю назад здесь стояли леса, закрывая половину лепного потолка. Теперь их сняли, и восстановленный орнамент проступал в мягком свете временных ламп. Тонкие линии листьев и цветов снова стали видны так ясно, будто дом просто долго спал, а теперь начал вспоминать собственное лицо.

— Не трогайте левую розетку, — сказал за спиной Илья. — Она пока только для красоты.

Лейла обернулась.

Он стоял у дверного проёма с рулоном чертежей под мышкой, в тёмном свитере и рабочей куртке. За последние дни она привыкла к его спокойной манере появляться рядом без лишнего шума, будто он всегда заранее знал, куда идёт и зачем.

— А правая?

— Правая уже может сделать вас счастливой.

— Электричество теперь считается счастьем?

— После трёх недель с удлинителями — безусловно.

Она улыбнулась и только потом заметила, что улыбается именно ему.

После семейного ужина Лейла почти не думала о Тимуре. Вернее, заставляла себя не думать. Она сказала ему всё достаточно ясно. Ни двусмысленности, ни обещаний, ни той надежды, которую он мог бы принять за приглашение продолжать. Разговор у подъезда остался неприятным осадком, но не больше. Ей хотелось верить, что взрослому человеку иногда требуется время, чтобы услышать неприятный ответ.

Илье она о той встрече не рассказала.

Не потому, что скрывала. Просто не понимала, зачем посвящать почти чужого мужчину в историю, которую сама считала законченной.

— Проверим гостиную? — спросила она, раскрывая планшет.

— Проверим. Только если вы снова захотите закрыть панелью исторический карниз, я уйду домой.

— Шантаж?

— Самозащита.

Они прошли в соседнюю комнату.

Работа затянулась незаметно. Сначала пришлось спорить о расположении светильников, потом подрядчик привёз неверные образцы дерева, затем обнаружилось, что одна из ниш на старом плане была на семь сантиметров глубже, чем в реальности. Семь сантиметров для обычного человека ничего не значили. Для Лейлы они ломали всю линию встроенного шкафа.

Илья слушал её объяснения, прислонившись плечом к стене.

— Я правильно понимаю, что из-за семи сантиметров завтра пострадают три человека?

— Четыре.

— Кто четвёртый?

— Я.

— Вы страдаете заранее?

— Я архитектор интерьеров. Это профессиональное.

Он рассмеялся.

Этот смех Лейла услышала впервые. Не короткую усмешку, не привычное ироничное «понятно», а настоящий смех — тёплый, неожиданно молодой. И на секунду ей стало странно оттого, что она уже успела придумать его более суровым, чем он был.

К восьми вечера почти все ушли. В особняке стало непривычно тихо. За окнами стемнело, и отражения временных ламп плавали в чёрном стекле. Лейла закрыла ноутбук и потянулась.

— Всё. Больше я сегодня никаких семи сантиметров не переживу.

— Разумное решение.

Илья собрал чертежи, но не успел убрать их в тубус.

Свет погас.

Сразу весь.

Не мигнул, не дрогнул — просто исчез.

В темноте кто-то металлически звякнул в коридоре, потом включилась аварийная лампа над лестницей. Её слабого зелёного света хватало лишь на то, чтобы стены перестали быть совсем невидимыми.

— Только не говорите, что правая розетка передумала делать меня счастливой, — сказала Лейла.

— Это не она. Похоже, выбило ввод.

Илья включил фонарь на телефоне.

— Стойте здесь.

— Это ещё почему?

— Потому что на втором этаже открыты технические люки, а я не хочу объяснять заказчику, почему его дизайнер исчез внутри стены.

— Я архитектор интерьеров.

— Тем более. Вас искать будут дольше.

Он ушёл в коридор.

Лейла осталась у окна. В темноте старый дом изменился. Исчезли строительные леса, провода, ведра с краской — всё то, что делало его объектом. Остались высокие потолки, глубокие проёмы и тёмные силуэты дверей. На мгновение можно было представить, что за стеной не шумит современная Москва, а где-то внизу ждёт экипаж и в соседнем зале сейчас зажгут свечи.

Телефон завибрировал в ладони.

На экране высветилось имя Тимура.

Лейла смотрела на него несколько секунд, потом сбросила вызов.

Почти сразу пришло сообщение.

«Ты где?»

Она нахмурилась.

Пальцы уже легли на клавиатуру, но отвечать она не стала. Сам вопрос раздражал больше, чем звонок. Не «как ты», не «можно поговорить», а именно «ты где?» — будто он всё ещё имел право это знать.

Лейла выключила экран.

Через несколько минут вернулся Илья.

— Хорошая новость: дом не горит.

— А плохая?

— Электрик уже уехал. Автомат держится, но где-то коротит линия. Я всё отключил до утра.

— Значит, работать закончили.

— Иногда судьба гуманнее начальства.

Они вместе вышли из особняка. Илья закрыл временную дверь, проверил замок дважды и только потом убрал ключи.

На улице воздух оказался свежим и влажным. Дождь уже закончился, но камни тротуара блестели под фонарями. Москва шумела совсем рядом — машины, редкие сигналы, голоса из открывшегося ресторана напротив, — и всё же после тишины старого дома город казался удивительно живым.

— Такси? — спросил Илья.

Лейла посмотрела на телефон. До дома было не слишком далеко, но сидеть сейчас в машине почему-то не хотелось.

— Я немного пройдусь.

— Тогда до метро вместе.

— Вам в другую сторону.

— Я знаю.

— И?

— Москва круглая. Рано или поздно приду.

Она рассмеялась.

Они пошли по мокрой улице, сначала сохраняя привычную рабочую дистанцию. Лейла держала сумку на плече, Илья нёс тубус с чертежами. Несколько минут говорили о доме: о найденной под слоями краски росписи, о дверях, которые стоило сохранить, о хозяине, внезапно решившем, что в исторической библиотеке ему непременно нужен телевизор размером со стену.

Потом разговор оборвался сам.

Не неловко. Просто работа закончилась раньше, чем им захотелось расставаться.

— Вы всегда хотели этим заниматься? — спросил Илья.

— Интерьерами? Почти. В детстве я передвигала мебель в своей комнате примерно раз в неделю.

— Родители были счастливы.

— Отец однажды прикрутил шкаф к стене.

— Предусмотрительный человек.

— Я переставила кровать.

Илья улыбнулся.

— Значит, у него не было шансов.

— У моего отца редко не бывает шансов.

Она произнесла это с теплом. Илья заметил.

— Вы близки?

— Да. Хотя иногда мне кажется, что мы говорим на разных языках.

— Все дети в какой-то момент так думают.

— А вы?

— У меня родители в Твери. Отец инженер, мама преподавала литературу. Я оказался компромиссом между ними: чиню стены и читаю инструкции до конца.

— Очень романтично.

— Я стараюсь не афишировать.

Они перешли улицу. У маленькой кофейни уже переворачивали табличку на двери, но девушка за стойкой ещё согласилась налить им кофе навынос.

Илья взял чёрный без сахара. Лейла — капучино.

— Второй раз кофе, — заметила она, когда они снова вышли на улицу.

— Ведёте статистику?

— Профессиональная привычка.

— Опасно. На третий придётся подписывать акт.

Лейла посмотрела на него поверх стаканчика.

— Вы со всеми женщинами разговариваете как с подрядчиками?

— Нет. С подрядчиками я жёстче.

Она хотела ответить, но в этот момент снова завибрировал телефон.

Тимур.

Лейла остановилась.