Нижний пролёт

Глава 3. Когда сможешь

Квитанции отец хранил в коробке из-под электрического чайника. Сам чайник давно выбросили, а коробка уцелела: углы были подклеены матерчатой изолентой, на крышке карандашом написано «Оплачено». Нина провела пальцем по последней букве. Грифель оставил в картоне бороздку; видно, карандаш всё время ломался или плохо писал.

— Там ничего нужного, — сказала тётка от двери. — Я уже смотрела. За квартиру, за свет. Он боялся, что насчитают лишнее.

— Я разберу.

— Только не сиди на полу. От окна тянет.

Нина подложила под себя старое покрывало. Над подоконником сохла отцовская рубашка, которую тётка постирала ещё перед похоронами и всё не убирала. Манжеты застыли двумя плоскими раструбами. На левом белела чужая, слишком крупная пуговица.

Комната не успела стать пустой. У кровати стояли тапки, один немного впереди другого; на тумбочке лежала открытая пачка таблеток. Всё это мешало поверить в окончательность случившегося, но не так, как Нина ожидала. Ей не мерещились шаги в коридоре. Напротив, она с неприятной ясностью понимала, что можно выбросить тапки, переставить кровать, отдать одежду — и ничего не произойдёт.

Из кухни донёсся стук ножа о доску.

— Капусты потушу, — сказала тётка. — Будешь?

— Потом.

— Потом горчить начнёт.

Бумаги были сложены по годам и перехвачены резинками. Самая старая рассыпалась у Нины в руках, оставив на пальцах жёлтые крошки. Между счетами лежали гарантийный талон на дрель, инструкция к тонометру, вырезка о перерасчёте пенсий. Отец подчеркнул в ней две строчки, на полях вывел столбик цифр. Внизу несколько раз обвёл получившуюся сумму — небольшую, даже тогда, когда её ещё можно было на что-то потратить.

Она отделяла документы от того, что можно выбросить, и сердилась на себя за старательность. Зачем хранить справку о поверке счётчика в квартире, где он уже не жил? Но рука не поворачивалась отправить её в мусорный пакет. Ему ведь зачем-то понадобилось принести сюда этот лист, найти ему место, не потерять при переезде.

Под пачкой старых квитанций оказался конверт без марки. Клапан был заправлен внутрь. Нина вытряхнула на ладонь фотографию.

Сначала она решила, что это снимок из объявления о продаже помещения. Лестница, низкий потолок, стена, выкрашенная в два цвета: сверху мутно-белая, снизу серая. У батареи стояло жестяное ведро. Дневной свет падал откуда-то сбоку и обрывался на ступенях, оставляя нижнюю площадку почти чёрной.

Потом она узнала перила.

В детстве Нина просовывала между их прутьями руку, пока отец возился с ключами от служебной двери. На одном пруте был грубый наплыв сварки, похожий на костяшку пальца. Ей нравилось касаться его ладонью: металл в этом месте казался теплее. Отец велел не пачкаться. Дальше шли узкий коридор, запах полотёрной мастики и большое окно, перед которым нельзя было бегать.

Она перевернула карточку.

«Нижний пролёт. Когда сможешь».

Почерк был отцовский, уже поздний: буквы теснились, короткие штрихи раздваивались. В слове «сможешь» он, должно быть, остановился, а потом продолжил, сильнее нажимая на ручку.

Нина прочла ещё раз.

Не было ни даты, ни обращения. Даже её имени он не написал.

Только это «когда» — будто они условились о какой-то работе, а она всё откладывала, занятая более важными делами.

Она положила снимок на покрывало и поднесла пальцы к губам. От старой резинки остался сухой горьковатый запах.

В последние годы отец звонил по воскресеньям. Спрашивал, холодно ли у неё, не протекают ли сапоги, много ли работы. Однажды она сказала, что расчищает роспись на своде бывшей усадебной церкви. Он долго уточнял, не слишком ли высоко стоят леса, а потом поинтересовался, чем снимают позднюю краску.

Нина ответила коротко. Ей не хотелось обсуждать с ним свою профессию. Всё связанное с картинами, музеями и сохранностью чужих вещей становилось между ними опасным: стоило сказать лишнее, и пришлось бы либо спрашивать, либо делать вид, что спрашивать не о чем.

Теперь она пыталась вспомнить, не упоминал ли он тогда лестницу.

Не упоминал. Кажется.

— Тёть.

Нож перестал стучать.

— Что?

— Подойди, пожалуйста.

Тётка вошла, вытирая руки о передник. В последние дни она не садилась без дела: то поливала цветы, то меняла полотенца, то выносила к мусорным бакам почти пустой пакет.

— Это откуда у него?

Та взяла фотографию за угол, поднесла к окну.

— Галерея.

— Я вижу. Когда снято?

— Не знаю.

— Ты раньше находила?

— Конверт видела. Внутрь не заглядывала.

Нина показала надпись.

Тётка долго смотрела на оборот, хотя прочесть там можно было за секунду.

— Тебе, значит.

— Почему мне?

— А кому ещё? Ты же этим занимаешься. Стенами.

— Какими — этим?

— Ну, я не знаю, Нин. Может, посмотреть хотел, что там под краской. Он ведь всё про неё знал, про галерею. Где труба течёт, где дверь разбухает.

С кухни потянуло подгорающим луком. Тётка оглянулась, но не ушла.

— Он говорил тебе что-нибудь?

— Про эту лестницу — нет.

— Вообще про галерею.

— Мало.

Это слово Нина знала слишком хорошо. Мало говорил, мало просил, мало ел. Удобная мера, в которую умещалась вся его жизнь после возвращения.

Она забрала снимок.

— Можно было написать нормально. Если ему что-то нужно было.

— Может, собирался.

— Двадцать лет?

Тётка сжала передник обеими руками.

— Я пойду. У меня там пригорит.

Нина хотела сказать, что не на неё сердится, но дверь уже закрылась. Произнести это вслед было бы легко и бесполезно.

Она снова взялась за бумаги. Теперь искала иначе: вытряхивала конверты, разворачивала сложенные вчетверо листы, проверяла, нет ли чего между страницами инструкции. Попалась записка с её прежним адресом. Отец аккуратно указал номер квартиры и этаж, хотя ни разу там не был.

Никакого пояснения к фотографии не нашлось.

На обороте квитанций были только подсчёты, в блокноте — телефоны врачей, размер оконного стекла, перечень покупок. На последней исписанной странице: «Хлеб, батарейка, нитки чёрные». Следующая осталась чистой, но на ней отпечаталось слово «хлеб».

Нина закрыла блокнот.

Ей досталась не просьба, а обязанность угадывать. Он опять оставил главное при себе, а ей предлагалось самой выбрать, сколько боли можно причинить себе поисками.

За окном прошла женщина с ребёнком. Мальчик волочил по замёрзшему снегу пустые санки; на голом участке тротуара полозья заскрежетали так, что Нина свела зубы.

Она подвинулась к свету и стала рассматривать лестницу.

Снимок был любительский, чуть заваленный вправо. Нижние ступени заслоняли часть стены. Под косым перекрытием различалась неровная полоса — трещина или след прежнего ремонта; по бумажной карточке этого было не понять. Возле плинтуса темнело вытянутое пятно. Ни масштаба, ни даты, ни общего вида с другой точки.

Как рабочий материал фотография почти ничего не давала.

Но отец хорошо знал, чем она занимается. Про трещины он мог сказать словами. Плесень попросил бы показать кому-нибудь из хозяйственной части. Здесь было другое: он выбрал именно этот угол, сохранил карточку, написал на обороте.

Нина поймала себя на том, что уже думает о боковом свете, о границах поздних штукатурных вставок, о небольшом пробном раскрытии. Такое случалось и на работе: пока заказчик рассказывал, каким прекрасным хочет видеть помещение, она смотрела на вздутие над дверью и прикидывала, откуда идёт вода.

Она сфотографировала обе стороны карточки на телефон.

Потом набрала название галереи.

Первой открылась новость о предстоящем закрытии. Нина увеличила буквы. В залах готовились заменить инженерные сети, укрепить перекрытия, привести в порядок фасады. Посетителей просили заранее уточнять часы работы: часть помещений уже передавали подрядчикам.

На снимке под новостью стояли люди в тёмных пальто. За их спинами виднелся знакомый вестибюль, но Нина не стала разглядывать лица. Перешла к сведениям о работах, нашла название мастерской и телефон.

Из кухни позвали есть.

За столом тётка подвинула к ней тарелку и хлеб. Капуста всё-таки немного подгорела, но об этом обе промолчали.

— Галерею закрывают, — сказала Нина.

— Объявление висит. Кажется, надолго.

— Там реставрация.

— Разве у нас что-нибудь быстро делают?

Нина разломила хлеб. Корка рассыпалась на клеёнку.

— Мне нужно будет туда попасть.

Тётка подняла глаза.

— Из-за карточки?

— Посмотреть.

— Просто так пустят?

— Узнаю.

Она уже знала, что просто так не пойдёт. Не хотелось стоять у служебного входа и объяснять, чья она дочь, зачем приехала, почему фотография старой лестницы даёт ей право требовать внимания. Особенно после того, как в булочной женщина перестала улыбаться, услышав её фамилию.

Работа могла дать другую причину прийти. Достаточную саму по себе.

После обеда Нина открыла дорожную сумку и достала компьютер. На крышке осталась белёсая полоса от известковой пыли, забившейся в царапину ещё на прошлом объекте. Она потёрла её рукавом и набрала номер мастерской.

Ответили не сразу.

— По поводу работ в галерее, — сказала она. — Вам нужны реставраторы настенной живописи?

Женский голос попросил подождать. В трубке зашуршала бумага; где-то рядом мужчина спорил о доставке досок.

— В бригаде есть свободное место, — наконец сказала женщина. — Но у нас пока обследование и подготовительные работы. Вы раньше на памятниках работали?

Нина назвала два последних объекта, свою специальность и стаж.

— Документы пришлёте?

— Да. Сегодня.

— И примеры работ. Лучше с пояснениями, что именно делали вы. Руководителю передам, он посмотрит.

— На какой срок вам нужен человек?

— Пока на первый этап. Дальше будет ясно по состоянию стен и объёму. Вы местная?

Нина посмотрела на отцовские тапки у кровати.

— Сейчас в городе.

— Тогда укажите, когда можете выйти.

Адрес она записала на обороте конверта. Только положив телефон, заметила, что так и не спросила об оплате.

Пришлось перезвонить.

Во второй раз женщина ответила быстрее, назвала дневную ставку и объяснила, как ведут учёт рабочего времени. Сумма была меньше, чем Нина получала на последнем заказе. Но последний заказ закончился, а о следующем ей пока говорили: «С вами свяжутся».

Она открыла банковское приложение. После дороги, похоронных расходов и очередной платы за съёмную квартиру оставалось меньше, чем хотелось видеть. Если вернуться и сидеть без работы, денег хватит примерно на месяц. Здесь хотя бы не нужно было платить за комнату.

Нина стала собирать письму приложения.

В рабочей папке лежали десятки снимков: раскрытые фрагменты орнамента, укреплённая штукатурка, лицо святого, освобождённое от грубой записи. Она выбирала не самые красивые, а те, по которым можно было судить о ходе работы. К каждому добавляла короткое пояснение. Проверила, чтобы нигде не приписать себе сделанное другими.

Это занятие немного её успокоило. Здесь она знала, что надо указывать точно, где лучше промолчать, чем украсить. Не приходилось угадывать по нажиму ручки.

Когда тётка заглянула с вопросом, будет ли она ужинать, за окном уже стемнело.

— Я на работу подаюсь.

— Здесь?

— В галерею. У них место есть.

Та перевела взгляд на раскрытую сумку.

— Значит, пока не уедешь?

— Если возьмут.

— Полку тебе освобожу.

— Не надо пока.

— Что ж тебе, из сумки одеваться?

Тётка подошла к шкафу и вынула стопку наволочек. Нина не стала останавливать её второй раз.

Оставалось написать несколько строк о себе. Имя и фамилию она набрала сразу, потом долго смотрела на них. Можно было начать с профессии, спрятать подпись внизу, отодвинуть ту секунду, когда незнакомый человек вспомнит старые газеты. Она даже переставила первую строку, но тут же вернула обратно.

«Нина Заречная, художник-реставратор».

Дальше пошло легче. Образование, опыт, готовность работать на обследовании. О возможности приступить написала: «В ближайшие дни».

Фотографию лестницы она к письму не прикрепила.

Перед отправкой проверила документы, названия файлов и адрес. Нажала кнопку и несколько секунд ждала, не появится ли сообщение об ошибке.

Письмо ушло.

На столе среди справок осталась карточка. В свете лампы серая стена выглядела почти зелёной, а ведро у батареи поблёскивало по краю. Нина перевернула снимок ещё раз.

Ей по-прежнему хотелось предъявить отцу эту короткую надпись, заставить прочесть вслух и спросить, как, по его мнению, она должна была догадаться. Но теперь к обиде прибавилось нетерпение. Пока она разбирала квитанции, там, под лестницей, могли уже ставить леса, снимать плинтус, скалывать старую штукатурку.

Она взяла чистую папку, вложила фотографию между двумя листами бумаги и убрала в сумку рядом с документами.

Коробку с надписью «Оплачено» пока оставила открытой.

Глава 4. Временное место

В объявлении требовался реставратор настенной живописи с опытом работы, а по телефону оказалось, что нужен человек, который сможет выйти завтра.

— Не через неделю, не с понедельника, — сказала женщина. — Завтра к девяти. У нас уже двое отказались.

Нина стояла у тёткиного кухонного окна, прижав к уху телефон. Между рамами лежала полоска пожелтевшего поролона. На дворе мужчина в вязаной шапке бил лопатой по слежавшемуся снегу; после каждого удара останавливался, словно ждал, что теперь лёд одумается и расколется сам.

— Я сначала должна понять, что за работа.

Женщина помолчала.

— Предварительное обследование интерьеров галереи. Потом — по результатам. Нам дали ваши снимки, но снимков мало. Документы есть?

— Диплом. Выписка об аттестации. Отчёты по двум последним объектам могу привезти.

— Привозите сегодня. До двух успеете?

До галереи было двадцать минут пешком. Нина посмотрела на часы над плитой: стрелка подрагивала, не решаясь перескочить к следующей черте.

— Успею.

— У служебного входа спросите Марину Павловну. Пока на месяц, сразу предупреждаю. Дальше ничего не обещаю.

После разговора она ещё немного держала телефон возле лица.

Потом открыла банковское приложение.

Денег оставалось чуть больше двадцати тысяч.

Обратный билет стоил почти четыре. За комнату, которую Нина снимала в другом городе, нужно было заплатить через девять дней. Хозяйка согласилась подождать, но написала: «Только не подведите». Последнюю часть гонорара за росписи в бывшем купеческом доме задерживали с января. Заказчик отвечал через раз и всякий раз сообщал, что сам ждёт поступления денег. Можно было позвонить ещё. Нина уже знала, с каким выражением лица станет слушать.

Она закрыла приложение и достала из кошелька бумажные деньги. Разгладила купюры на столе, хотя от этого их не прибавилось.

Тётка вошла с бельём, снятым с верёвки в ванной. На верхнем полотенце темнел влажный сгиб.

— Дозвонилась?

— Сегодня пойду.

— Куда именно?

— В галерею. На собеседование.

Тётка опустила бельё на табурет. Нина ждала вопроса об отце, о том, стоит ли опять связываться с этим местом, но та только поправила полотенце.

— У меня живи. Зачем тебе ещё жильё искать.

— Я и так у тебя.

— Так я не про сегодня.

За окном снова ударила лопата.

— Мне работать надо, — сказала Нина.

Тётка кивнула слишком быстро, будто ей объяснили что-то неудобное и теперь можно было поскорее заняться другим.

На подоконнике стояла отцовская кружка с отколотой ручкой. Ею поливали цветы: внутри по стенке тянулась коричневая полоса от отстоявшейся воды. Нина отвернулась к столу и начала собирать документы.

Фотографию лестницы положила в отдельное отделение сумки. Перед этим проверила оборот. Слова никуда не делись.

До галереи она дошла за семнадцать минут.

Перед главным входом стояли металлические ограждения. Между ними нанесли узкую дорожку песка, по которому уже протоптали тёмные следы. На дверях под стеклом висело объявление о предстоящем закрытии. Ниже, на простом листке, сообщалось, что часть залов недоступна по техническим причинам.

Нина помнила эти двери тяжёлыми. Ребёнком она наваливалась на них всем телом, пока отец придерживал створку с другой стороны и притворялся, будто помогает совсем немного. Теперь дверные ручки заменили: прежние, потёртые до светлой латуни, уступили место ровным блестящим скобам.

Она прошла вдоль здания.

У служебного входа курили двое рабочих. Один стряхивал пепел в пустую банку, другой держал сигарету в ладони, прикрывая от ветра. На их куртках засох раствор. Увидев папку под Нининой рукой, старший отступил и потянул дверь.

— Вам к кому?

— К Марине Павловне.

— Прямо и налево. Там, где ругаются.

Внутри пахло мокрой шерстью, пылью и разогретой пищей. На столе у охранника стояла открытая коробка с гречкой. Он подвинул к Нине журнал.

— Фамилия, время. Паспорт покажите.

Она написала: «Заречная Нина Сергеевна».

Охранник посмотрел документ, сравнил фотографию с её лицом и вернул, не изменившись в лице.

Это простое равнодушие принесло такое облегчение, что Нина разозлилась на себя.

Марина Павловна сидела в бывшем кабинете научных сотрудников. О прежнем назначении комнаты напоминала приклеенная к шкафу таблица температурно-влажностного режима. Сам шкаф теперь был набит рулонами бумаги, защитными очками и упаковками перчаток. Вдоль стены поставили чайник, три непохожие чашки и тарелку с разрезанным яблоком.

Хозяйка кабинета разговаривала по телефону.

— Нет. Слово «осторожно» не заменяет согласования… Пусть ждут. Я сказала: пусть ждут.

Она положила трубку и потёрла переносицу костяшкой пальца. Под ногтем сохранилась белая полоска мела или штукатурки.

— Заречная?

Нина кивнула.

— Садитесь. Показывайте, что привезли.

Марина Павловна оказалась невысокой женщиной с коротко остриженными волосами. Она не улыбалась, но и недовольства в её лице не было: словно на разговор полагалось определённое количество сил и тратить их на приветливость она не собиралась.

Диплом просмотрела быстро. На отчётах задержалась.

— В трапезной что вы делали сами?

— Укрепление штукатурного основания на северной стене. Пробные расчистки. Потом раскрытие живописи на двух участках под руководством старшего реставратора.

— Солевые выцветы были?

— Внизу, возле наружного угла.

— Чем убирали?

Нина объяснила, какие исследования провели до начала работ, как ограничили увлажнение и почему на одном участке решили остановиться. Марина Павловна раскрыла отчёт на снимке с косым освещением.

— Здесь отставание красочного слоя?

— Да. На следующем листе схема.

— Почему не пошли дальше?

— Не было безопасного способа снять запись при той прочности авторского слоя. Оставили до дополнительных проб.

Впервые женщина посмотрела на неё не поверх очков, а прямо.

— Хорошо, что оставили.

Она перевернула ещё несколько страниц. За стеной коротко загрохотало, будто уронили связку труб. Марина Павловна прислушалась, но не встала.

— Сразу скажу: работа пока некрасивая. Осмотры, обмеры, картограммы дефектов, снимки. Местами зондажи, где предусмотрено заданием. Никакой самодеятельности. Открывать всё, что покажется интересным, не будем.

— Кто ведёт архитектурную часть?

— Корнеев. Лев Андреевич. Сегодня его здесь нет. С ним познакомитесь.

Нина записала фамилию на обороте распечатки объявления.

— У вас вся бригада набрана?

— Если бы вся, мы бы сейчас не разговаривали.

Марина Павловна назвала сумму.

На эти деньги можно было заплатить за комнату, покупать продукты тётке и не считать, сколько поездок на автобусе осталось до конца недели. Отложить почти ничего не получилось бы. Но другого предложения у Нины не было.

— Это за полный месяц? — спросила она.

— За полный. Договор срочный. Сроки и объём там указаны, прочитайте внимательно. Продолжение зависит от утверждённой программы и финансирования.

— Когда первая выплата?

Женщина назвала дату и, помедлив, добавила:

— На дорогу до неё хватит?

Вопрос прозвучал без жалости, по-деловому. Нина почувствовала, как нагрелись уши.

— Я недалеко живу.

— Тогда завтра в девять. Сегодня оформимся и покажу помещения.

Она придвинула к Нине лист с перечнем документов. Та достала ручку.

— Вы раньше в нашей галерее работали? — спросила Марина

Павловна.

Перо остановилось над бумагой.

— Нет.

— Просто фамилия знакомая.

Нина подняла голову.

— Мой отец был здесь хранителем.

Женщина сняла очки. Теперь узнавание было видно: не внезапное, а медленное, с попыткой подобрать к давнему газетному рассказу лицо сидящего напротив человека.

— Сергей Заречный?

— Да.

В коридоре кто-то засмеялся. Звук дошёл сквозь закрытую дверь приглушённым, почти домашним.

— Я тогда ещё здесь не работала, — сказала Марина Павловна.

Нина ничего не ответила.

— Ваши отчёты меня устраивают. Остальное к работе отношения не имеет.

Она снова надела очки и потянулась к телефону.

Оформление заняло больше часа. Бухгалтер попросила копию ещё одной страницы паспорта; принтер зажевал лист; для временного пропуска потребовалась фотография, которую в конце концов сделали у белой стены на телефон. Нина подписала договор, прочитав его дважды. В строке о сроке стояла точная дата окончания — не далёкое будущее, а один-единственный месяц.

Свой экземпляр она убрала рядом с отцовской карточкой.

Потом был инструктаж. Нине объяснили, где отключают электричество, какие помещения закрыты, кому сообщать о повреждённых ограждениях. Выдали каску, на внутреннем ободке которой чужой рукой было написано «не брать». Она показала надпись Марине Павловне.

— Уже можно, — ответила та. — Хозяин уволился.

Они пошли через боковой коридор в вестибюль.

Без посетителей здание казалось не пустым, а застигнутым за переодеванием. У стены лежали снятые дорожки, свёрнутые ворсом внутрь. Мрамор закрыли листами защитного материала, закрепив стыки лентой. Там, где покрытие ещё не успели настелить, осталась дорожка натёртого камня; Нина ступала по ней осторожнее, чем по неровному полу.

Из открытого зала вынесли картины. На стенах сохранились светлые прямоугольники, а возле каждого торчали крепления. Она невольно искала знакомые размеры. Здесь, кажется, висел зимний пейзаж с розоватым снегом. Или в соседнем зале? В детстве Нина путала комнаты, зато точно знала, где стоял стул смотрительницы, дававшей ей кислые леденцы.

— В фонды без сопровождения не ходим, — говорила Марина Павловна. — Даже если дверь открыта. Наши помещения отмечены на схеме. Ключи пока через меня.

У центральной лестницы Нина остановилась.

Между двумя дверными проёмами висел большой фотографический портрет. Мужчина в тёмном костюме сидел вполоборота, положив руку на край стола. Седина у висков была ровной, словно её тоже готовили к съёмке. На заднем плане размывались книжные корешки и золочёный угол рамы.

Под стеклом серебрились буквы:

«Аркадий Семёнович Веденин. Почётный попечитель галереи».

Нина помнила его без седины. У него были мягкие щёки и привычка брать собеседника за пуговицу пиджака — ненадолго, двумя пальцами, будто проверяя, крепко ли пришита. С отцом он так делал. Тот стоял неподвижно, чуть отведя подбородок.

Однажды Веденин дал Нине мандарин из ящика под письменным столом. Кожура была тонкой, плохо снималась, сок щипал заусенец. Она помнила и это, хотя давно забыла лицо женщины, преподававшей ей рисование в первом классе.

— Он ещё работает? — спросила Нина.

Марина Павловна проследила за её взглядом.

— Веденин? Нет, директор давно другой. Он помогает галерее.

— Чем?

Женщина поправила папку под мышкой.

— Деньгами, связями. У музеев с этим, сами понимаете. Пойдёмте, у меня через полчаса совещание.

Нина задержалась ещё на мгновение.

На столе перед Ведениным лежала закрытая книга. Рука касалась её уверенно, без усилия. Фотограф сумел убрать из снимка всё случайное: ни складки на воротнике, ни блика на лбу, ни лишнего предмета. Только человек, которому здесь полагалось находиться.

Отец в последние годы подносил чашку ко рту обеими руками.

— Нина Сергеевна?

Она догнала Марину Павловну.

В маленькой рабочей комнате ей показали свободную половину стола и шкафчик без замка. Напарница, плотная женщина с собранными на затылке волосами, представилась Аллой и сразу предупредила: