Восемь виноградных косточек

Глава 1

Терапевт «Кьюриона», наиболее оснащенной клиники в Нуабеле, резюмировал состояние Ивонн Шнайдер коротким списком необычных симптомов: астенический синдром, спазмы мелких сосудов, бессонница, бред, беспокойство и, самое неприятное, гипнагогические галлюцинации.

О веществах, способных вызвать такое состояние, звездная журналистка знала не понаслышке. На первом месте в списке подозреваемых она разместила «Риккетсию» – возбудитель лихорадки Скалистых гор. Способ распространения, с учетом того, что Нуабель – глухая провинция в недрах континентальной Европы, был только один – распыление в воздухе, добавление в систему вентиляции, телефонную трубку и в личные вещи, такие, как носовой платок или фен.

Все это безобразие началось, когда от начала командировки не прошло и дня. Она вышла из автобуса, вытащила огромный бирюзовый чемодан на колесах и зашла к себе в номер. После душа уселась на террасе, выходящей на тихий зеленый двор, и позвонила единственному фигуранту по делу, о котором взялась написать статью.

Ивонн Шнайдер, за которой – как сама она знала, и, конечно, гордилась этим – закрепилась репутация прагматичной и напористой дамы, сделала этот звонок во всеоружии, сверяясь с планом в своем черном блокноте фирмы «Молескин». И ничто – она знала это как никто другой – не могло этих планов нарушить.

Следующим пунктом она поедет в Центральную Нуабельскую Библиотеку, а именно в газетный архив, о чем договорилась на прошлой неделе. Бронь кабинки для индивидуальной работы ей подтвердил – естественно, после того как она назвала свое имя, – лично директор библиотеки.

Затем будет обед в «Свароге», старейшем ресторане Нуабеля, чье помещение располагалось в стене толщиной пятнадцать метров, вокруг замка, построенного полторы тысячи лет назад.

Вечером – обязательный поход в тренажерный зал в цокольном этаже «Нуабель Инн» и сауна (куда ж без нее), но перед тем – прогулка в Центральном парке и, если повезет, спонтанное интервью у трех-пяти старожил, чей возраст наивысшей активности, двадцать пять – тридцать пять лет, пришелся на восемьдесят шестой год двадцатого века. Тот самый год, когда случилась вся эта мерзость.

И наконец – эпилог первого дня, приватный разговор с начальником Нуабельской полиции, чья репутация инквизитора «за преступления на сексуальной почве» даже не требовала консультации психотерапевта. «Рыльце в пушку», вот первые слова, которые вспыхнули в голове, словно неоновая реклама, когда Ивонн навела о нем справки. И совсем не удивительно то, с каким скрипом он согласился на интервью.

Однако, как говорят опытные и не слишком оптимистичные люди, и на старуху бывает проруха. Ивонн Шнайдер выполнила первый пункт плана, а затем…

Да-да…

Что-то пошло не так.

Внезапность, с которой ее скрутило, лишь укрепила подозрения Ивонн в том, что публикация обещает быть скандальной. Да, она стала жертвой покушения. И еще раз да, то был прозрачный намек – бросить расследование и убраться восвояси.

Однако экстренное обследование показало, что она абсолютно здорова. Врач выписал антибиотик общего действия и посоветовал взять отпуск.

Ни о какой терминологии не может идти речи, когда тело тридцатилетней, активной и, надо сказать, привлекательной женщины дрожало каждой клеточкой, словно от слабых электрических токов. Голоса незнакомых людей – да-да, те самые гипнагогические галлюцинации – без конца твердили, шептали, кричали ей – и эти последние крики казались ей самыми издевательскими – о том, что прекратить это ужасное состояние она сможет, лишь сделав какую-нибудь глупость. Они предлагали разные вещи: например, выйти на людную улицу и раздеться догола, снять свой темно-серый в полосочку брючный костюм с логотипом «LV» на подкладке, белоснежную блузку, все, что на ней было, засунуть в первый попавшийся мусорный бак и пройтись в таком виде вокруг отеля. И это не самое пугающее из того, что они хотели.

Болезнь пугала Ивонн все больше и мешала работать. От бессонницы мысли путались, кружилась голова. Статью требовалось сдать через месяц. Она знала, что может избавиться хотя бы от страха – спасибо медицинскому заключению. Нужна самая малость – найти объяснение. И она могла. Проблема в том, что по неизвестным причинам у нее отключилась та самая, критическая, здравомыслящая часть натуры, что сделала Ивонн той, кем она была: ее любили, ненавидели, а многие боялись. Любящие в глаза называли целеустремленной, ненавидящие – стервой (о чем она тоже знала), те же, кто боялся Ивонн, говорили о ней как о гусеничном тракторе, который не просто движется – он прокладывает свой путь, круша своим весом каждого, кто попадется на пути.

Ивонн Шнайдер догадывалась, но мысль с правильным ответом все ускользала, как маринованный гриб на пустой тарелке: «что-то пошло не так» после воскресного телефонного разговора.

Однако логики здесь не было никакой и, как ни прискорбно осознавать, привычка доводить начатое до конца сыграла с Ивонн Шнайдер грустную шутку.

Глава 2

В лобби-баре отеля «Нуабель Инн» с авторучкой Монблан, застывшей над раскрытым исписанным блокнотом, Ивонн Шнайдер с ужасом поняла, что не помнит практически ничего, начиная с того злосчастного телефонного разговора. Никаких деталей, только обрывочные фрагменты, подобные вспышкам в сознании…

После того, как Ивонн договорилась с Андервудом о встрече, она положила трубку. Сквозь нарастающий туман в голове, напоминающий дымовую завесу, Ивонн попыталась вспомнить, зачем вообще сюда приехала.

Голос в трубке сразу после того, как она объяснила суть дела, стал низким и бархатистым. И звучал он будто внутри головы. Вроде бы Эмос Андервуд, начальник нуабельской полиции, сразу согласился и указал, куда подъехать, и «молодец, подруга» – она это тут же занесла в блокнот. Казалось, он говорил что-то еще, а она только слушала, и продолжалось это дольше, чем положено при деловом разговоре. Однако Ивонн удивила сама себя, пропустив – что абсолютно непозволительно для журналиста – абсолютно все, что он говорил, мимо ушей.

– Вот дура, – сказала она, когда поняла, что стоит в банном халате посреди номера и скользит бессмысленным взглядом по золотым узорам на обоях, позолоченной раме картины над кроватью, позолоченным ручкам дверей, шкафов, тумбочек.

Ее первым порывом было снова набрать главного городского полицейского и попросить повторить сказанное. И впервые в жизни реакцией на этот импульс стало то, что Ивонн Шнайдер очень не любила в других, пассивных и слабовольных людях. Она вытащила руку из мягких недр кармана, поскребла в затылке и сказала:

– Ладно. Ничего страшного.

Где-то в отдаленном уголке сознания, словно затухающая спичка, мелькнула мысль, что так могла ответить другая Ивонн, простая и неприхотливая, та, что иной раз не станет мыть голову, выходя из дому, или пропустит поход к стоматологу, сочтя визиты раз в полгода слишком частыми; чье имя в новой ипостаси уже не будет звучать так же грозно и внушительно, если она, «как и все нормальные люди», будет от зари до зари вкалывать репортершей на каком-нибудь захудалом телеканале. Мысль о том, что она меняется не в лучшую сторону, испугала Ивонн. Испуг этот длился долю секунды, а затем растворился, бесследно, как капля йода в стакане воды, потому что:

– Да, верно, – сказала Ивонн. Она сбросила халат и натянула полупрозрачные кружевные трусики, – в этом нет ничего страшного.

Ивонн знала – она контролирует ситуацию и тревожные перемены обратятся вспять. Для отпуска время неподходящее, что бы там ни говорил врач, а вот здоровый сон будет кстати. Но только, только после того, как она сделает свою работу.

Спустя полчаса Ивонн мчалась в такси по вечернему Нуабелю, экипированная для освежающих прогулок, в джинсах, кроссовках и футболке, смутно осознавая, что назвала таксисту адрес, о существовании которого до сих пор не имела понятия. Это было новое ощущение, словно она действовала под чьим-то незримым руководством, но оно еще не казалось странным и уж тем более страшным, каким станет спустя четыре дня и четыре жутких бессонных ночи, поскольку кто-то – возможно, оставшаяся, здоровая часть прежней Ивонн – все повторял и повторял, иногда мысленно, иногда вслух, не слишком быстро и не слишком медленно:

– Ничего страшного. Ничего страшного. Погуляю, посплю и все пройдет. В этом нет абсолютно ничего страшного.

Глава 3

В гостиничном кафе с чашкой кофе в руках Ивонн пыталась вспомнить, сколько тогда было времени? Солнце клонилось на запад по левую сторону. Его оранжевый диск висел над верхушками деревьев на довольно приличном расстоянии. Не в зените, конечно, но высоко. А значит, было часов пять вечера, от силы полседьмого. Ей казалось – теперешнее жуткое состояние как-то связано и с этим парком тоже. С прогулкой в нем.

Но как она узнала о парке и как попала туда?

Из любопытства Ивонн задержалась перед воротами из черного кованого железа. Далеко впереди, за стеной старого города, сверкал золотой купол пятиглавого собора. На медной, приколоченной к гранитному столбу мемориальной табличке Ивонн прочитала, что парк именовался «Дубовая роща» и был возведен в пятнадцатом веке в честь святого Антония ахримандрита.

Архимандрит. Бедняга. Лишить себя стольких радостей жизни, – подумала она и вошла в парк.

Ивонн просто бродила среди гуляющих людей, мимо очередей за мороженым, хот-догами, вареной кукурузой и прочей дурно пахнущей белибердой.

И да, конечно, там оказался фонтан. В первый момент он показался до боли знакомым, родным, словно здесь она провела лучшие дни своего детства. И все это видела тысячу раз: и лежащее на земле кольцо из красного блестящего мрамора; и запах воды, бьющей из середины этого кольца – из рыбьего рта в руках рыбака, опасно стоящего на корме лодки.

Странный фонтан, и скульптура тоже странная, впрочем, как и большинство скульптур.

Ивонн совершенно спонтанно, без задней мысли, проигнорировала бегающих по каменному бортику детей, присела на край мраморного кольца.

Зачем присела, бог его знает?

Но тут же, как она сделала это, туман в голове отступил, мышцы в затылке расслабились, словно оттуда вытащили невидимую иглу. Она вздохнула и огляделась по сторонам. Мир окрасился новыми яркими красками, приобрел резкие очертания.

Ивонн сняла сумку с плеча, поставила рядом с собой, расстегнула молнию, достала бутылку с водой, сделала два неторопливых глотка. Пить не очень хотелось. Хотелось сделать паузу и собраться с мыслями. Будь у нее с собой сигареты, Ивонн закурила бы с той же самой целью. К счастью, она рассталась с этой привычкой, хотя помнила, как при первой затяжке начинало шуметь в голове, а мысли, словно строчки в текстовом редакторе, становились в ровные, четко разделенные абзацы. Любая проблема решалась в считанные минуты.

Кто-то, чье имя Ивонн забыла, сказал не совсем правильную вещь по этому поводу. Якобы никотин подстегивает синапсы, но в то же время убивает. Со второй частью фразы Ивонн согласилась, с первой – нет. Правда состояла в том, что сигареты гасят энергию, которая нам очень нужна, если мы хотим исполнять мечты и оставаться здоровыми. Здесь много зависит от выбора. Она выбрала, но… два глотка воды ничего в общем-то не изменили.

Зачем она здесь?

Что дальше?

У кого спросить совет?

Ивонн решила, что просидит у фонтана не более десяти минут. Бессмысленное созерцание могло съесть часы полезного времени, что было совершенно не в ее стиле.

А потом… она увидела ЕГО. И все изменилось.

Глава 4

Вечерний отель опустел. Ивонн бросила взгляд на экран смартфона, часы показывали двадцать три пятьдесят. В бар вальяжной походкой вошел толстяк в кепке и очках. Стекла блеснули, когда он вертел головой и выбирал место. Несколько секунд он смотрел на Ивонн, затем кивнул старику за угловым столиком и сел за стойку.

Ивонн перестала писать. От пришедшей в голову мысли ей сделалось нехорошо. Строчки задергались и поехали влево. Острие шариковой ручки поднялось над исписанной страницей, словно патефонная игла над пластинкой.

Выставка, – подумала она. – Ох ты мать честная. Все началось с нее. Как все запутано.

Она была в Нуабеле год назад. Собирала материал по другому громкому делу, хотя не вполне удачно. Одни слухи и никаких фактов. Но несмотря на то, что и парк, и фонтан тот она обошла стороной, Ивонн казалось, что здесь как минимум прошел ее медовый месяц. Словно прогулки здесь являлись кратковременной передышкой перед возвращением в номер для новобрачных, где постель всегда смята, а на прикроватном столике два бокала сухого вина и стакан воды, чтобы смочить горло перед очередным забегом.

Её со страшной силой тянуло в парк. Но для этого не было причин. Выходит, люди, с которыми она познакомилась в парке, были частью заговора. Мужчина с девочкой и очень подозрительная, любопытная девушка.

Неужели они?

«Дело о скелете» куда глубже и серьезнее, чем она думала в самом начале. И вот что удивительно, мысль о том, что Нуабель – источник взрывных сенсаций, пришла ей на выставке неизвестных художников. Такого никак не могло быть. Обычно идеи она черпала из книг и кино, из случайно брошенных фраз. Но в картинной галерее внимание привлек портрет женщины, очень похожей на Ивонн и в то же время не похожей.

Какая связь между портретом и Нуабелем?

Голова у нее вспухла от вопросов. Ивонн привыкла к тому, что всему и всегда есть логическое объяснение. Однако в цепочке ассоциаций между портретом и глухой провинцией с населением в триста тысяч человек зияла огромная дыра.

Ивонн подала знак официанту. Еще кофе.

Перевернула страницу блокнота. Мысленно вернулась в парк, в четвертое августа.

Она обязана вспомнить всё, каждую мелочь. Докопаться до дна.

«Дело о скелете» не просто журнальная статья. Это будет бомба.

Ивонн взяла в руку мел. Тот лежал на асфальте – зеленый цилиндр, новый и длинный, как указательный палец. Она повертела его в руках, на всякий случай оглянулась по сторонам – возможно, дети заявят права на свое сокровище.

Рука зависла над блестящей мраморной поверхностью – вот так же точно, как она с шариковой ручкой в руке замирает перед тем, как записать мысль, – а потом опустилась и прочертила вертикальную линию длиной с локоть.

Мел раскрошился. Ивонн сдула зеленую пыльцу и увидела, что линия получилась тонкой и незаметной. Она прочертила еще два раза. Добавила две косые черты – стало похоже на половину рождественской елки.

Она задумалась, закусила губу. Неподвижно уставилась в сторону, но вряд ли происходящее в голове можно было назвать мыслительным процессом. Она слушала. Окружающий шум, словно громкий, неразборчивый шепот, делился на говор, вскрики детей, плеск воды и смех.

Рука с мелом задвигалась. На этот раз к вертикальной линии прибавились четыре горизонтальных отростка, как у расчески с обломанными зубцами. На третьем отростке, в середине, появился кружок. Затем слева, на верхней ветке, еще один отросток – из середины вверх, на северо-запад, или на десять с половиной часов, как сказал бы опытный снайпер.

Ивонн смотрела на рисунок с удивлением, нараставшим по мере того, как она начала догадываться, а следом уверилась – что-то в ней настойчиво говорило об этой уверенности – в том, что и этот парк, и фонтан, и фигура, нарисованная как бы случайно, были спланированы и посланы в ее жизнь чужой волей.

Слишком гладко сложились события последнего часа. Подозрительно легко.

Перед любым делом Ивонн всегда колебалась. Проблема выбора служила движущей силой, чем-то вроде заводного механизма. Но здесь она скользила по наклонной плоскости.

Ивонн подняла глаза и осмотрелась. Толпы людей вели разговоры, ели, смеялись. Никто обращал на нее внимания. Молодежь и старики, родители с детьми. Матери с колясками. Однако ее посетила уверенность, что в этой толпе за ней наблюдали.

Чужое внимание притягивает. Но если тот, кому ты так сильно нужен, успел отвернуться, ты никогда не сможешь его поймать.

Ивонн смотрела на каждого, кто вызывал подозрение. Они беспокойно вертели головой, и она переходила к другим.

В стороне от центральной аллеи на скамейке сидел мужчина, одетый в точности по совету модных журналов – в кремовых шортах выше колен, голубом джемпере и синих мокасинах. Он обнимал со спины крошечную девчонку – лет пяти – в белых шортах и майке, уткнулся носом в пружинки белых волос и что-то говорил ей на ухо.

Глава 5

Ивонн прикончила еще две чашки кофе. Перед этим, правда, успела сообразить, что перегибает палку, и заказала без кофеина. Утром ее как пить дать будет колбасить. Зато строчки в блокноте перестали прыгать, как запряженные блохи.

Толстяк за барной стойкой, судя по наблюдениям Ивонн, основательно подсел бармену на уши. Новых посетителей не было, и бедняга просто не мог найти повода отлучиться. Сначала он поддакивал и кивал, но теперь он слушал вполуха и последние полчаса протирал стакан белым как снег полотенцем. Она посмотрела вправо, на угловой столик. Старик все еще был там. Свет из камина бликовал на бутылке вина, бордовые всполохи пламени отражались в лакированных ботинках. В тени, где он прятал лицо, мерцали две серебристые точки.

Ивонн заключила, что у старика для слежки самая выгодная позиция. Он может говорить в микрофон, и она вряд ли это узнает.

Интересно, – подумала Ивонн, – они тоже замешаны?

Интересно, – подумала она через минуту, – паранойя – это тоже симптом? Или мне просто нужно поспать?

Скорее второе, чем первое. Но прежде всего работа. Слабый, но дружественный внутренний голос твердил Ивонн, что нужно дожать эту сцену, вспомнить и записать как можно больше подробностей. Потому что утром… что будет утром, она не хотела думать.

Она вернулась к блокноту.

Фонтан, скамейка, мужчина и девочка. Они наблюдали за ней. И они говорили О НЕЙ.

Там, на гранитном бортике у фонтана, Ивонн поставила в уме галочку обязательно занести этот момент в блокнот, когда снова окажется в номере. Про мужчину, девочку и прочие, вроде рисунка зеленым мелом. В журналистике подобные наблюдения, пожалуй, самое важное.

Дьявол в деталях. Совершенство в мелочах.

Глядя на сладкую парочку, отца и дочь, Ивонн вспомнила Курта, бывшего мужа. Представила, как он и Софи сейчас вместе проводят время. Вот так же, как эти двое. О той, новой женщине думать ей не хотелось, но, глупо, конечно, не принимать ее во внимание. Десять шансов из десяти, что они втроем, прямо сейчас.

Девочка чесала голую ногу в том месте, где кончались шорты, улыбалась, смотрела на Ивонн через площадь и кивала тому, что говорил ей мужчина. Ладонью он гладил ее живот. Его колючий подбородок прижался теснее, а суровые губы коснулись щеки. Потом он полез в коричневую кожаную сумку и достал бумажник. Девочка освободилась от объятий, повернулась к отцу и заправила прядь волос за ухо. На мочке незамедлительно вспыхнула белая искорка.

Не укрылось от Ивонн и то, как девчонка украдкой стрельнула глазами в сторону фонтана, повернулась к отцу, нетерпеливо топнула, а золотистые кудри запрыгали на ее голове. Она выхватила купюру и, увернувшись от жилистой руки, побежала к цветочному лотку.

Солнце окончательно спряталось за верхушками деревьев. Задул ветер. Водяная пыльца от фонтана накрыла Ивонн, и ее передернуло от холода. Интерес к девочке и мужчине тут же пропал.

Она бросила мел в боковой карман сумки, не забыв, конечно, обернуть его бумажным носовым платком. Подумала, что надо проверить мобильный на предмет сообщений и непринятых звонков, но решила – тогда, в первый день командировки она еще была способна на здравые взвешенные решения, – что сделает это в номере, после ужина. Позволила себе задержаться еще на минуту, достала зеркальце и кисточкой убрала жирный блеск со лба.

Перед тем, как подняться с теплой гранитной плиты, Ивонн бросила на скамейку прощальный взгляд.

И мгновенно обо всем забыла.

Глава 6

– Возьмите.

Вблизи девочка казалась почти совершенством. О таких детях Ивонн думала, что родители слишком буквально понимают картинки в журналах. Тонкая рука с разноцветными фенечками на запястье протягивала ей белую хризантему.

– Это мне?

Ивонн перестала сутулиться, села прямо. Мужчина на скамейке непринужденно, положив ногу на ногу, листал газету.

– Да! Возьмите.

Ивонн взяла стебель большим и указательным пальцами, бутон поднесла к лицу. За тридцать лет жизни, пятнадцать из которых она находилась в тесном общении с мужчинами, никто не дарил ей хризантем. И то, что существом, нарушившим это правило, оказался ребенок, стало еще одной вещью, которая вошла в список странностей, произошедших с Ивонн в Нуабеле.

Отец за спиной девочки стрельнул глазами из-за газеты и, прежде чем снова уткнуться в чтение, изобразил на лице гримасу, словно он съел лимон, – он закатил глаза, но дальше Ивонн смотреть не стала.

– Как тебя зовут?

– Мия.

– Мия? Красивое имя. А меня Ивонн.

– Очень приятно, – Мия на тоненьких ножках сделала реверанс.

Ивонн снова понюхала цветок и порадовалась, что перед ней ребенок, а не его отец, который примет ее смущение за сигнал.

– И за что мне такой подарок?

– Просто так.

– А как зовут твоего папу?

– Дирк.

– Ясно, – сказала Ивонн. Щеки у нее стали горячими, и она подняла лицо к небу. Сложив на груди руки, Дирк смотрел на нее со своей скамейки, а половина сложенной пополам газеты торчала из стоящей рядом расстегнутой сумки.

– Просто так?

– Да, – Мия посмотрела себе под ноги. Пружинки на голове беспокойно задергались. – Вы красивая.

– Спасибо, – сказала Ивонн. – Ты тоже красивая…

Глава 7

Кофе больше не действовал. Строчки снова задергались и поехали. Вернулись голоса. Шум, неразборчивый шепот как будто несся из всех углов. Ивонн положила ручку на блокнот и, растопырив пальцы, подняла пятерню над столом. Подвигала вверх и вниз. Рука оставила в воздухе шлейф. Значит, дело дрянь.

«Ты красивая»

Да, верно, – подумала Ивонн. — Девочка, кажется, ее звали Мия, назвала меня красивой, потому что именно так записано в набросках к статье. И она всего лишь ребенок. Глупо подозревать ее в заговоре с целью свести с ума журналистку, которая собралась покопаться в грязненьком деле.

Но нет, «Дело о скелете» не пахло. Тут сомнений быть не могло. Оно смердело как труп. Ивонн предпочитала трезво смотреть на вещи и всегда находила истории, способные потрясти до глубины души, потому что ради эмоций тысячи людей покупали «Столичное обозрение». Скверный душок так и не выветрился спустя двадцать семь лет, как «Дело…» замяли, и не исключено, что нужной папки в полицейском архиве давным-давно след простыл.

Единственный свидетель (он же соучастник событий), ко всему прочему, – главный полицейский города. Да, потрудилась она хорошо – намотала сотни километров, разъезжая по всем местным библиотекам; остановила на улице парочку старожил. Эмос Андервуд побледнел, когда понял, что она знает многое из того, о чем он предпочел бы не говорить.