Ручная сборка. Истории, записанные по памяти

Получила от Олега план моего сочинения. Пишет: сделал за тебя работу, раз тебе недосуг. Ага, так я и разбежалась! Даже по собственному плану не могу писать. Конечно, краткое содержание, эскиз набрасываю, но и отступаю от него с лёгкостью, если понесёт.

А ведь это и есть самое главное – чтобы понесло. Включается некий внутренний соавтор, до поры до времени преспокойно дремавший под стук клавишей. И вдруг, разбуженный, со словами: ну-ка, подвинься, теперь моя очередь, – незаметным образом перехватывает инициативу, предоставляя мне чисто технический набор текста.

Чужие сочинения тоже не исправляю. Дохлый номер. У тебя же рука набита, большой опыт! – огорчается Олег. Он считает, что это мои капризы, и всё из-за того, что я не нуждаюсь в деньгах. Тут он не прав. Деньги всегда нужны. Но не настолько, чтобы в мои годы начать карьеру литературного негра.

Опыт, конечно, есть… негативный. Да, написан десяток романов, повестей и рассказов на несколько сборников… А издано всего ничего: только повесть и пара новелл. Зато масса наработок! Не знаю, хватит ли мне оставшейся земной, притом разумной жизни.

Сижу, перебираю свою папку «Планы» с файлами когда-то новых идей, отчасти проработанных, отчасти собранных в последовательную пунктирную нить. Одному сюжету семь лет, другому десять. Последнему – месяц. А вот мечта-эпопея «Алтун», жизнь длиной в четверть века, где по замыслу равноправны пейзаж, люди, животы всякие, дубы и дороги. И начало есть, определяющее и стиль, и темп…

Все эти наработки мертвы. Их, когда-то вспыхнувших озарением, наполненных биением путеводной нити сюжета, с подробностями, подсмотренными, пережитыми, – их уже не воскресить. Слушаю записи разговоров, десятки диктофонных документов, и никак не могу нащупать тот нерв и откровение, двигавшее мной когда-то… Что я этим хотела сказать? Зачем записывала откровения деревенской старухи?

Провал. Межвременье. Пустой лист.

Порой тексты накатывают во время прогулок, всегда под ритм скандинавской ходьбы. Сестра Тома, заметив меня в парке, говорит подружке: «Вот моя Марусечка принимает послание». А я и не вижу их. Остановлюсь и поскорее наговариваю в диктофон, а дома переношу в файл рукописи.

Садясь за компьютер, понятия не имею, что будет дальше, пока сверху не получу очередной транш. И когда он приходит, тексты зацепляются, ложатся под строчку. Пишу и не знаю, что произойдёт в следующую минуту. Герои, действие – всё идёт помимо воли. Главное – сразу же дарёное ухватить и поточнее записать.

Как-то прочла внучке Маше кусок из романа «Призраки Летнего сада». Она, с побледневшим лицом:

– А дальше что? Они встретятся?

– Да я ещё не знаю, только пишу…

– Бабушка, ну пожалуйста, не убивай его!

Вот не уверена я, что смогу выполнить её просьбу… не в моей власти.

И так всегда. Я ведь понятия не имела о фабуле рассказа «Под соусом Гервица», не знала, что случится с главным героем и вообще, кто он такой. Фигура, черты лица проступали фрагментами. Просто шла вместе со своей героиней по горбатым улочкам Выборга вслед мужчине, явно приезжему – судя по карте, с которой он сверялся. Внезапно он обратился ко мне (к ней) с вопросом… И тут я очнулась. Но лишь отыскав помеченный на его карте дом, поняла, к кому и зачем он идёт.

Это понимание впоследствии тоже оказалось ложным, герой разоткровенничался, и я (героиня) приняла решение, никогда не приходившее мне (ей) в голову. И конечно, я (теперь уже только я) совершенно не ожидала того, чем всё закончилось. Она-то уже знала, но меня известить не удосужилась.

Она… я… Профессиональная деформация, вот что это такое.

Рассказ «Третья примерка» так и не дописала, набросала план в надежде позднее закончить. Но чуда не произошло. Вроде всё так интересно задумывалось, в плане этом, а строчки лезут вялые, спотыкаются, вот-вот протянут ноги…

Значит, на этом конец. Никакого продолжения не будет. Сама всё испортила. Надо было просто подождать, а не спешить, как на поезд. Дали тебе цельнолитой кусок, возможно, будущего шедевра – не спорь, не спорь, его дали, ты тут не при чём, разве что аккуратно воспроизвела в вордовском файле! – сиди и жди следующей передачи. Так нет же, принялась делать, как положено.

И ведь знаю, что нельзя мне составлять планов. Нельзя заглядывать в будущее. Выдали тебе – и живи этим. Остальное само придёт, само тебя найдёт, и тогда… Вот тогда, возможно, и возникнет продолжение, побежит, потянется полными энергии строчками.

Да, маститые авторы пишут по-другому. Сначала – обязательный план с кратким содержанием глав: завязка, кульминация, развязка. Потом – работа над персонажами, чтобы у каждого характеристика была, яркая, образная. Да много разных законов, которым обучают на писательских курсах. Например, с первого абзаца захватить внимание читателя острой интригой.

Так ведь и у меня вполне интригующее начало, возражаю я мысленно, а план… что план – просто чтобы не забыть: ведь оно же на горизонте всполохами играло, манило…

Ну и сиди теперь со своими всполохами, а рукопись: ку-ку. Не судьба, значит, вещи явиться на свет. Смирись и не ропщи.

Только недавно вспоминала про телефонные сны-кошмарики, радуясь, что они пропали, и вот вчера явились опять. Придумали, гады, как меня уесть. Поначалу я даже не поняла, что это тот же самый сон. Он влез в другую, занимательную историю из прошлого, о которой я напрочь забыла.

Выставка моих «дикарей» в библиотеке Дома Моделей. Она провисела ровно два часа после открытия, потом её спешно убрали. Начальство ополчилось, был скандал, о котором я узнала от Саши, ведущего модельера.

А во сне мои графические листы ещё на месте и вроде посетители ходят-разглядывают-улыбаются. Потому что хотя на них сцены из первобытной жизни, но сюжеты вневременные: ревность, соперничество, материнство, власть, ссора. Всё происходит в читальном зале, с окнами на Невский проспект, столами с уютными креслами.

Такое реально воссозданное прошлое обмануло меня. Даже не мелькнуло «это сон», как бывало обычно. И вдруг – звук вибрации в кармашке сумки. Значит, через пару секунд раздастся «Billie Jean» Майкла Джексона.

Быстро достаю телефон – дисплей чёрный. Пробую на боковую кнопку жать, чтобы выключить его совсем – никаких кнопок под пальцами. И вот уже он звучит, наступательный ритм под барабаны и захлёбывающийся, с придыханиями и птичьим посвистом, голос Джексона: «She was more like a beauty queen1…».

Недоуменные, осуждающие взгляды читателей, поднявших головы от журналов. И я – беспомощная, с этой штукой в руках… А сердце колотится от ужаса и стыда…

Тогда, в конце 80-х, у нас ещё не было мобильников… Помнится, в Финляндии человек, разговаривающий по такому телефону, произвел на меня впечатление пьяного или сумасшедшего. Теперь без них жизнь кажется невозможной. «Всё взяли? Телефон не забыли?», – обычное напутствие уходящим гостям. Ведь забыть – значит остаться без связи с миром. Это уже немыслимо, это катастрофа…

Мой телефон молчит. Я стараюсь не думать о причинах этого явления. Видимо, уже никому не нужна.

А мне кто-нибудь нужен?

Прямо сейчас – нет. Потому что дело идёт, а звонки только мешают.

Но ведь об этом не знает ни одна живая душа…

Моя рукопись подходит к концу. Уже знаю, что не примут. Ни один пункт договорных обязательств не выполнен. Из объёма выскочила чуть не вдвое, мистику развивать не стала, а те вкрапления, что всё же время от времени появляются, погоды не делают. То есть несоответствие жанру. К тому же сроки немыслимо затянула.

Что они там с Тумашевой надумают, как со мной решат? Ещё этот проклятый аванс, уже потраченный, висит надо мной, как домоклов меч! Зачем брала его? Нищая, что ли?

Так взяла, чтобы почувствовать серьёзность происходящего. Что мне, действительно, очень крутое издательство заказало книгу. Ладно, если откажут – верну. Лишь бы поскорее всё разрешилось.

А пока пошлю Олегу то, что есть.

Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

Большая удача для литератора, если у него есть так называемый «бета-ридер», то есть образованный, чуткий и доброжелательный читатель, который в состоянии разглядеть и подсказать автору его слабые места. Вдвойне полезен тот, кто при этом знает, как их исправить. Такие люди, как правило, либо имеют филологическое образование, либо крепко начитаны и обладают чувством стиля, композиции.

Не секрет, что начинающие, а порой и опытные сочинители, хотя и просят посмотреть и дать оценку, но имеют в виду – прочесть от корки до корки и похвалить. Сама была такой лет двадцать назад, поэтому понимаю и отказываюсь судить новичков – только время зря потрачу. Зато критику в свой адрес не только приветствую, но жажду заполучить.

Недавно влезла в авантюру. Попросила довольно известную писательницу Наталью Р., позиционирующую себя как писателя, искусствоведа и литагента, написать отзыв на мой роман «Семь мужей Синеглазки». К роману приложила три рассказа, их можно быстро прочесть и составить хотя бы первоначальное мнение об уровне автора. Р. брала гонорар из расчёта за авторский лист, и я заплатила ей 30 тысяч.

Месяц прошёл, жду, изредка напоминая о себе. Р. кратко отвечает что-то типа «много нас у неё, очередь не подошла». Наконец, добилась. Никогда не забуду, что она написала: «Честно скажу, мне не понравилось». И это всё?! Пытаюсь выяснить, что конкретно не понравилось, в ответ: «Я вообще не люблю женские романы».

Ничего себе отзыв за 30 штук! А я-то ожидала разбора полётов. Пусть нелицеприятного, но твёрдо зная, что вещь будет прочитана, иначе зачем считать свой гонорар по авторским листам? Ах, она и не думала ничего читать!

Разозлилась я конечно, но взяла себя в руки и деликатно напомнила, цитируя ей выдержки из её же писем, что она мне изначально обещала. Уж не знаю, совесть ли проснулась, или Р. за репутацию свою испугалась, только через некоторое время сообщает, что два рассказа взяли. Один – в канадский литературный журнал, другой – в уважаемый сетевой ресурс «Текстура». Ну, хоть что-то…

Сны приходят из подсознания. Именно оно создаёт фильмы для нашего ночного кинотеатра. Вещие сны присылают нам для предупреждения. Правда, чаще всего, расшифровать мы их не можем. Чувствуем – важное что-то нам пытаются сказать, но узнаём уже после того, как всё свершится. Да и чем бы мы смогли помочь, если бы и знали? То, что должно случиться – произойдёт непременно. Так или иначе, но произойдёт.

Сегодня опять проснулась в три ночи. Показали мне один из неприятных, повторяющихся снов. На этот раз, про кошелёк, в котором я понапрасну ищу деньги, а попадается всякий мусор: мятые этикетки, конфетные фантики, пробитые трамвайные талоны.

И стыд из-за невозможности расплатиться за мороженое, которое я уже лизала, разорвав упаковку. Весь день этот стыд не проходил, и нарастающая боль в горле как бы являлась возмездием, хотя наяву никакого мороженого я не покупала и не ела.

Интересно, что с распространением банковских карт сон о деньгах, вернее, об их отсутствии, мне снился очень редко, последние годы вообще перестал. И вдруг – опять.

Бабушка говорила: если снятся деньги – к слезам. А если вместо денег мусор? И что там по этому поводу сказал бы Фрейд?

Горло полощу, самочувствие поганое, смутное ощущение грядущей беды.

Олег вызвал в Питер поговорить. По хмурому выражению лица сразу определяю: устал и раздражён. Дела в издательстве идут неважно. Всё дорожает, бумагу приходится везти из Китая, доставка чуть не вдвое подняла цену. Каким-то гадким гриппом переболел, теперь кашель замучил, приступами, особенно по утрам.

Это прелюдия, чтобы я понимала: ему хватает других неприятностей.

– Мы же с тобой договаривались, чтобы кусками присылать… будем обсуждать, согласовывать, – приступает он к главному, – А ты мне всё скопом вывалила. Как я перед главредом буду отчитываться?

Я молчу. Понимаю, но уже ничем не могу помочь.

– У нас утверждена мистика. Я присылал тебе обложку, ты же видела, каким должно быть содержание…

Олег говорит нарочито спокойно, но лёгкие срывы голоса выдают нервы. Или это последствия болезни?

– Ведь ты мне обещала развить тему, я это согласовал с Тумашевой. В результате одни эпизоды… Послушай, всё не так уж плохо. Характеры, образы… узнаю твой ближний круг…

Ещё бы, не узнаёт! Пять лет был для меня чуть не самым близким человеком.

И тут он, пристально глядя в мои глаза, скороговоркой произносит:

– А куда ты дела сына, почему его здесь нет? Он просто обязан быть! С его трагичной судьбой, нездешним обликом… И подруга его, твоя племянница, с которой у него был духовный контакт… Как они уже после его смерти разговаривали… Ты ведь мне сама рассказывала…

– Заткнись! – отвечаю тихо и зло, – и больше никогда не упоминай об этом…

Дверью хлопнула с такой силой, что в сумке выключился телефон. Поэтому все последующие звонки: от него, от Тумашевой, – увидела только вечером, вернувшись домой. Да и то не сразу, а ближе к ночи, когда обвальная тишина показалась уже слишком подозрительной.

Про племянницу Леночку Олег вспомнил кстати. Действительно, у неё в юности проявлялись паранормальные способности. По крайней мере, это касалось того, что предшествовало пожару. Тогда в одно лето сгорело в Алтуне шесть домов, том числе, и мой. Чему она стала свидетелем и даже участником. Меня там не было, так что сужу с её слов и рассказов соседки.

Первое. Дня за три до пожара из нашей избы ушли крысы. Исход их наблюдала соседка Валя, видела, как по траве за забором что-то ползёт, решила, что гадюка или уж. И ползёт в сторону её дома. А уже когда подползло ближе, увидела шеренгу крыс с маленькими крысятами, семенящих от нашего дома.

Второе. В ту же ночь Лена проснулась, будто кто её окликнул. В окно светила луна, и в её мертвенном свете племянница ясно увидела, что висящая над столом репродукция «Мадонны с младенцем» Леонардо дрогнула и стала расплываться.

И вот уже сама мадонна сидит на лавке у стола и с той же с улыбкой держит в руках игрушку, к которой тянется младенец. Улыбка её становится всё шире… шире… и Лена явственно замечает в углах её губ клычки… Они растут, и вот уже она смеётся, по-змеиному высовывает и прячет язык, а младенец зло смотрит в угол, где стоит кровать… и Лена просыпается.

Третье. Накануне пожара она с подружками отправилась в клуб, что в соседней деревне. Только вышли на большак, у неё что-то со зрением произошло – ясно видит то, чего никак видеть не может: водонапорную башню, бензоколонку, монастырскую церковь в Пушкинских горах, которые в тринадцати километрах от нашей деревни. Потом дорога начинает подниматься в небо… и Лена падает, на несколько секунд теряя сознания.

Она обо всём этом рассказывала, но никто внимания не обратил, посчитав в одном случае ночным кошмаром, в другом – что перегрелась на солнце. Но исход крыс – это ли не явное указание на катастрофу?..

Да, этот сюжет тоже мог бы войти в мою рукопись. Но теперь уже поздно. Особенно после того как я хлопнула дверью.

Томительное ожидание. Прошла неделя, Олег не звонит-не пишет. Я тоже молчу, выдерживаю характер. Да и что я теперь могла бы сделать? Мяч на их стороне, так что жду передачи пасов и удара в ворота, которые защитить не смогу, да и не хочу.

Уж скорее бы всё закончилось, чтобы не думать об этом, не надеяться. Я устала. И не от работы над рукописью, нет, а от ожидания очередного подвоха. Олег ведь бывает очень злопамятным, вернее, бывал…

Может, они там составляют список замечаний? Только зря время потратят. Ничего переписывать не буду. Или не зря, и правки пустяковые, обоснованные? Внесу их, и книга моя вскоре уйдёт в типографию, а к Новому году появится в магазинах…

Размечталась, дурища, они там, небось, с юристом неустойку обговаривают за срыв сроков и несоответствие теме.

Да что угодно – лишь бы скорее…

Почему-то вдруг вспомнилось, как мы с Олегом познакомились.

Это случилось в Голландии, куда я приехала в рабочую командировку по приглашению семейной пары, владельцев типографии, которые явно рассчитывали продать моей фирме своё старое печатное оборудование. Приставили ко мне Дежу, девушку, которую я сначала приняла за парня. Да она, в общем, и была парнем, но это другая история…

Короче, мы с ней не поладили, и я на некоторое время осталась без опеки, правда, всего на два дня, но… Это оказалось весьма полезно и для моего английского, и для выбора будущих партнёров…

Так вот, английский… Я ждала владельца небольшой галереи, имея ещё одну цель: наладить культурный обмен. Для чего привезла папку с образцами графики и пачку слайдов живописи ленинградских художников.

В залах развешивали очередную экспозицию, хозяин пообещал освободиться через полчаса, и я стала ждать. Вместе со мной ожидал высокий бородатый мужчина богемного вида. Он бегло говорил по-английски, спросил о цели моего визита.

– Я представляю художников, хочу договориться о выставке, – бойко ответила я, с некоторым тщеславием вспоминая, что меня во всех странах принимают за свою: в Германии – за немку, в Финляндии – за финку, и здесь, в Нидерландах, меня принимают за голландку, даже иногда просят указать дорогу.

Он же хотел открыть книжный салон, совмещённый с художественной галереей. Мы ещё минут пятнадцать поговорили. Меня интересовало, что он знает о коммерческом успехе художественных галерей, на что получила ответ: «Это во многом зависит от конъюнктуры. К примеру, сейчас очень важно, откуда родом художник».

– Where are you coming from2? – поинтересовалась я.

– I am from Mosсow3, – с гордостью ответил бородач.

– А я из Питера! – завопила я во всё горло. На сём наша «светская» беседа закончилась, к тому же вышел хозяин, и они вдвоём ушли в недра галереи – продолжать разговор на международном языке.

На следующий день мы встретились в театре, куда меня затащили мои хозяева послушать итальянскую оперу. И тогда уже познакомились по-настоящему. А потом – совсем по-настоящему, так что «Красная стрела» целый год была нашим излюбленным транспортным средством. А ещё четыре года мы жили вместе, у меня на Васильевском острове.

Олег и сейчас живёт в Питере, крайне полюбил его, а я давно перебралась в Выборг, городок, напоминающий мне кусочек средневековой Европы, на одной из холмистых улочек которой находилась та самая голландская галерея. С ней, кстати, у меня тогда ничего не вышло.

В конце прошлого года внезапно и очень быстро сложился сборник из новелл под заглавием «Записки белой цапли». Идея простейшая, как гамма… всё из тех же семи нот. По сути – стилизация реальных событий под китайскую средневековую прозу. Событий, по разным причинам задевшим, а порой сильно расстроившим меня.

Первое было даже не событием, а многолетним и очень обидным отношением человека, которого я любила, для которого сделала в жизни много хорошего. А он, видимо, не желая брать какие-либо ответные обязательства, проявлять на людях благодарность, лгал окружающим и, опасаясь, что правда всплывёт, больше не приглашал меня в свой дом.

Да, именно тогда, после особенно сильного удара под дых, прилетела писательская муза, тряхнула нефритовыми подвесками, стрельнула прорезью чёрных глаз и произнесла ясным голосом с китайскими модуляциями: «Они идут рука об руку и ловят в свои сети простодушных и доверчивых. Ложь целует в губы, усыпляя внимание, а предательство ловко расставляет силки».

Я чуть не задохнулась от этой фразы, но немедленно её записала. И лишь потом догадалась, что мне её навеяло. «Записки у изголовья» Сей Сёнагон – книга придворной дамы средневекового Китая, которую я прочла года три назад, валяясь на пляже острова Крит. Не сама фраза, конечно, а её подобие.

Мне даже не потребовалось заглядывать в текст, образы и нужные слова нашёптывала муза, приняв для пущей убедительности вид китаянки с высокой причёской, утыканной разноцветными шпильками, белым напудренным лицом и длинными, тянущимися к вискам чёрными бровями.

Когда история – конечно, поучительная, как и положено китайской прозе того времени – была дописана, муза исчезла. А я перестала страдать, и, испытывая любовь к этому человеку, продолжала помогать ему. И он опять стал ко мне добр и приветлив, принимал в своём доме, без слов выражая признательность.

Но пришла очередная напасть – мужчина, купивший соседский пустырь, потребовал перенести мой забор аж на три метра, ссылаясь на спутниковую разметку. Сильно расстроившись, я поначалу уговаривала его, предлагала любые деньги, а он угрюмо повторял: «Мне самому надо, здесь будет хозблок».

И тут я вспомнила о действенном средстве. Вернее, оно само напомнило о себе, и я с усмешкой записывала новую историю про богача, который позарился на возделанный клочок земли бедной вдовы, таскавшей на себе в горы воду для полива. Вдова сразу уступила и помогала советами жене богача. И небо вознаградило её, а богачу преподало урок.

Я решила сделать то же самое, даже подарила соседям прекрасную тую, которую они бережно выкопали экскаватором и посадили при входе. В результате мой сад стал короче не на три, а всего на полтора метра, и плетистые розы приобрели надёжную опору на стене соседского хозблока.

Так и повелось. Когда происходили события, приводившие меня в гнев или расстройство, появлялась муза в китайском облике и нашёптывала очередную средневековую притчу, которую мне оставалось только записать. Я прилежно стучала по клавишам компа, ныряя в справочники за правильными терминами.

Досада и неприязнь уходили, а люди, ставшие прототипами «Записок белой цапли», больше не раздражали меня. Я даже испытывала по отношению к ним чувство некоторой вины и одновременно признательности. Иногда заглядывала им в глаза, желая убедиться, что раскосость, которой я их наградила в рассказах, на деле никак не проявилась.

До сих пор не могу уяснить, откуда взялась эта параллель с китайской средневековой прозой, почему идея так захватила меня, заставив ради точного понятия перерыть объёмы информации, вжиться в совершенно чуждый мне образ мыслей и поступков каких-то древних китайцев.

А, главное, как это работало – написал и отпустил…

Наконец, свершилось! От Олега пришло сообщение: «Начальство предлагает расторжение договора, аванс не возвращается. Ты как?».

Начальство – это Кира Тумашева, пробивная, молчаливая, неопознаваемого возраста, с которой у него отношения.

Да фигня это всё, какие там отношения!

Даже если и есть, мне-то что? Он же не клялся в вечной любви.

Да и врозь мы уже… второй десяток лет.

Отвечаю: «Согласна».

Вот и всё. Вот ты и доигралась в независимость. Упустила единственный шанс…

А впрочем, шанс на что? На пожизненную кабалу – ведь в «АртЭке» именно так обстоят дела, да и в любом букс-холдинге. Они же вкладываются в каждого нового автора, раскручивают его, как какую-нибудь поп-звезду, а потом стригут купоны. Олег рассказывал: если вписалась – всё остальное не важно, кроме сроков сдачи рукописи и внесения целой обоймы правок, подчас противоречащих и смыслу, и замыслу.

Одна очень популярная писательница Н. родом из Сибири, талантливая и амбициозная, заработала в таких темпах и стрессах онкологию и сгорела за три месяца. Это случилось год назад, а книги её продолжают раскупаться, и нигде ни слова, что Н. уже нет в живых – это может повредить спросу. Право на смерть имеют только классики.

Моя рукопись никогда не будет опубликована. Я это точно знаю.

Ещё не наступило время и не скоро наступит, если наступит вообще, когда литература забросит свои лукавые игры с читателем и вновь вернётся к «разумному, доброму, вечному».

В любом случае меня уже не будет на этой Земле, а там, где душа обретёт постоянную прописку, её вряд ли станут интересовать события прошлого.

Зато – ура! – ничего не нужно менять в тексте, не нужно задаваться вопросом, поймут ли, примут ли, оценят. Могу строить композицию на своё усмотрение: совмещать реальный сюжет с живым нервом вымысла, добавлять мистических знамений – да всё, что угодно!

И это никогда не исчезнет.

В век интернета рукописи не горят. Раз промелькнувшие в сети, подобно комете, оставляют на небе свой закодированный след, взяв который, Гончие Псы уже не отпустят. В зубах доставят Главному Хранителю Всего на Свете, который бестрепетной рукой положит их на полку, снабдив виртуальным ярлычком и двоичным шифром.