Ручная сборка. Истории, записанные по памяти

1

Павел Андреевич Соколов, председатель секции фантастики Союза Писателей, шёл к платформе Царского села. Путь предстоял не близкий: электричкой до Питера, потом на метро к Финляндскому вокзалу, а оттуда уже на Ласточке до Выборга. Можно было, конечно, добраться по скоростной трассе, но Павел решил машину не брать. У него пенсионная транспортная карта, незачем тратить деньги на бензин и платную дорогу. К тому же за рулём не выпить. А вдруг устроят банкет?

Кто и зачем может устроить банкет, Павел не знал, однако на всякий случай положил в рюкзачок бутылку неплохого коньяка. И хотя пьяницей Павел Андреевич не был, в компании не отказывался. Вот только вряд ли сегодня соберётся хорошая компания. Друг по Академии с женой, две сотрудницы библиотеки: Ольга и Марина, – да видео-оператор.

Любовь Васильевна из картинной лавки под вопросом – в телефонном разговоре юлила. Обещал быть Егор, молодой выборгский сочинитель. Мечтает вступить в Союз и обхаживает Соколова в сети. На всякий случай он этого Егора придерживает, но читать присылаемые опусы даже не пытался.

Остальные приглашённые, те, кого он действительно хотел бы видеть на своём выступлении: главред местной газеты, директор ДК, замглавы администрации по культуре, телевизионщики, – эти не придут. Раньше хотя бы отвечали вежливым отказом, теперь – молчок. Одна надежда на библиотеку: кто-то из её верных читателей наверняка заглянет.

Сам Павел Андреевич был родом из Брянска, правда, города почти не помнит. Семья моталась за отцом, полковником ракетных войск, по всей стране. И в Ленинградскую Военную академию Пашка поступил по его настоянию, предусмотрительно выбрав кафедру материально-технического обеспечения. Как потом оказалось, очень правильно выбрал. А ведь несколько раз порывался бросить учёбу: скука смертная да армейская муштра.

В Академии он всё же смог проявить свои творческие дарования: возглавлял команду КВН. Тогда и прозвище приклеилось – Пашка-сокол. Впервые услыхал его от Лёхи Бурмистрова с пограничной кафедры, когда перед началом репетиции стоял у дверей в актовый зал: «А Пашка-сокол ещё не приходил?». Он тогда не сразу вошёл, решил послушать, что ему ответят, как среагируют на «сокола». И по репликам понял – его так давно за глаза называют. Что ж, логично и не стыдно.

Молчать и слушать – было его главной стратегией в тот период. Может, поэтому он и увлёкся пантомимой? Даже посещал актёрские курсы при Доме народного творчества и серьёзно намеревался бросить душную интендантскую стезю, создать свой театр. Тем не менее, несколько лет проработал на кафедре, и уже кое-какие связи завязались.

Но тут грянула перестройка, обвал, в Академии не платили, и он перешёл в одну из торговых контор коммерческим директором. Вот где пригодились корочки снабженца! Тогда все активные стали директорами. Соколов набирался рыночного опыта: продавал, покупал, нарабатывал клиентскую базу, подкапливал.

С тех пор прошло двадцать лет, но в материальном плане мало что изменилось. Он продолжает покупать, продавать, нарабатывать связи, обеспечивая себе и Аллочке жизненный комфорт. Но и увлечений своих не бросил: писал сценарии в надежде на случай. Кое-что даже удавалось тиснуть в провинциальных журналах…

Павел Андреевич шёл к платформе размеренным шагом. Всё рассчитано, ходу двадцать минут – необходимая нагрузка, иначе становишься грузным. Это надо покрутить: нагрузка – грузный. Мозг теперь работает на парадоксы и сокращения. Как скульптор – отсекает всё лишнее. Слова – те же люди: чем их меньше, тем яснее языковая суть.

А когда-то признавал только язык тела, язык жестов. На «Лицедеев» последнюю стипендию спускал. Театр пантомимы Полунина как-то сразу прогремел, несмотря на цензуру тех лет. Павел все их трюки пересмотрел. А потом и сам подался в лицедеи. И уже через год подготовил собственную программу, не хуже полунинской. Мишку Дворковича втянул… на свою голову.

Иуда… вор… прохвост… предатель…

Молчи. На месте Мишани поступил бы так же… Роковые совпадения, случайности, протест предъявить некому. Мишка уже десять лет в Италии, организовал труппу «Certi», что в переводе значит «Уверенные». А Соколова в Рассее-матушке жизнь завернула сложным кульбитом – по всем дефолтам проехался, стиснув зубы. Но выскочил, выскочил Пашка-сокол! Только вот про театральные подмостки пришлось забыть. Синяя птица мечты клюнула в темечко.

Пребольно так клюнула…

Этот жизненный эпизод Павел Андреевич вспоминать не любил и при малейшем отзвуке тех событий волевым усилием переводил ход мыслей в другое русло, как стрелочник направляет железнодорожную ветку на новый маршрут. Это не всегда удавалось, и тогда, смирившись с неизбежным, он «досматривал кино» до конца и потом за бутылкой виски целые сутки выпускал пар налившейся злой тоски. Но сейчас обошлось, мысли сами перескочили на другие неприятности, менее травматичные, и это помогло: так сказать, клин клином…

Вот едет он, теряет драгоценный, невозвратный день жизни, а для чего? Его «минимализмы» народ не понимает. Те, кто поумнее, делают вид, что прониклись тонкостью замысла, игрой ассоциаций. Остальных он берёт кавалерийским наскоком. Тут главное – держаться той наработанной манеры, которой он овладел в студии пантомимы. В нужный момент взвиться, раскрыть себя эффектным жестом, сбить сонливую одурь с этих тупых морд… чтобы вздрогнули, обалдели. Трюк неизменно удаётся. Но потом… поганое послевкусие пикника в конюшне…

Сколько раз обещал себе – не таскаться по захолустным библиотекам, нет там его читателя-почитателя и быть не может! Но подступало желание… нет, насущная потребность – выложиться, неважно перед кем! Выкрикнуть, прошептать прямо в ухо свои отточенные, выстраданные фразы. И тогда на время отпускает саднящее чувство ожога лёгких, к которому привыкнуть невозможно, а избавиться нет сил.

Кому из докучливых, неистребимых писак ведомо его состояние? Они толкуют о вдохновении, о божественном наитии, готовы завалить своими опусами любого, проявляющего мало-мальский интерес к их занудной писанине. Но ни один из них не способен представить боль и маету от поиска слова – того единственного слова, органичного в пространстве рождаемой фразы.

Вот и мотается он коробейником по ярмаркам «культурной жизни», чтобы разбавить скуку, накопившуюся за неделю в «купи-продай трейд компани», под началом зубастой щуки Кираркадьевны, на счастье, не посчитавшей его карасём. Мотается в свои законные выходные, разбавляя тур-поездки с Аллочкой этими срывами в «петлю Нестерова»…

К окошечку кассы стояла очередь, но Павел Андреевич двинулся в глубину зала, где работали терминалы. Многие его ровесники живут по старинке: кассир, живые деньги, с карты снимут и в кошелёк. У них и телефоны кнопочные, ещё с домашним расстаться не могут, вечера у телевизора, всё лето на даче в садоводстве. Живут прошлым, воспоминаниями, любые новшества встречают в штыки.

А он в свои шестьдесят пять чувствует себя молодым, полным сил и планов, не отстаёт от прогресса, ловит, так сказать, тренд эпохи. Давно освоил Синергию в искусстве – когда взаимодействие разных видов даёт мощный эффект. Конечно, его живопись и фотографии далеки от совершенства, но в сочетании с техникой слова и артистизмом гарантируют воздействие на публику. Лишь бы она была, эта публика…

И за внешностью он следит. Одевается в неброские, цвета «земель», комфортные джемпера и джинсы, с сединой борется восстановительным шампунем, стрижётся в салоне у Макса, к которому ходят артисты из малого оперного. С Аллочкой два-три раза в год совершает вояж за границу.

С женой ему повезло, понимает, всегда на его стороне. Держит уровень на самых ответственных приёмах, симпатична, даже эффектна. Жена для человека с амбициями – атрибут очень важный. Детей, правда, нет, но эту боль они вместе уже пережили, и теперь он даже отчасти рад – не надо Алку ни с кем делить…

Состав уже стоял у платформы, и Павел направился вдоль вагонов, высматривая, где посвободнее. Он любил старые электрички. Эти вагоны с жёсткими лавками, громыхающими дверями, разношёрстным, дурно одетым людом, странным образом возбуждают камертон замысла. Здесь Павел способен работать. Все его последние, самые выверенные вещи рождались под лязг колёс, тамбурные сквозняки. В «Ласточке» – там другое: шлифовка фраз. Неощутимая скорость экспресса подспудно, без всяких усилий сдирает лишнее, оставляя только суть предмета, его метафизическое эго.

Скинув рюкзачок с плеч, Павел Андреевич расположил его рядом с собой, пресекая возможные попытки подсесть. В рюкзаке – обычный представительский набор: десяток книг для автограф-сессии, пачка распечаток со старыми рассказами, когда он ещё писал «историями», коньяк на случай банкета.

Рассказы – для концовки. Публика неизменно приходит в восторг, получая порцию «движухи», изложенную привычным строем понятных слов. И тогда он на миг почувствует сладкий угар триумфа, услышит щекочущий нервы взрыв аплодисментов.

С последней книгой пока этого не добиться. Кто сейчас ходит в библиотеки? Старичьё, полуглухое, живущее прошлым и не способное понять лаконичную отточенность фразы. Им нужен сюжет, а Соколов уже давно стал противником всяческих сюжетов. С той поездки в Бурятию он осознал тщету слов. Тщету и опасность. И чем их больше, этих слов, тем опаснее.

В буддийском дацане познакомился с монахом, гецул-ламой Дамба Баято, и Тибетская Книга Мёртвых стала последней книгой, которую он с тех пор прочёл до конца. Являясь, между прочим, членом жюри многочисленных литературных премий, не говоря уже о должности председателя секции. По статусу обязан читать. Но хоть зарежьте его – не может!..

Пожалуй, с лаконичностью в этот раз он перестарался. Лишь получив из типографии две пачки книг «Прямая связь», понял это. Хоть и минимальный формат выбран, но одинокая фраза, несмотря на крупный шрифт, плавает в пустоте страницы. Результат избавления от лишней воды: она окружает.

Запомнить эту мысль…

Видеть и запоминать научила Эсфирь Моисеевна, которая вела литературу в одной из его временных школ, кажется, в крошечном литовском городке Плунге. Очень пожилая, суховатая, седая наполовину: справа до пробора чёрные волосы, слева – серебро. Именно она приучила записывать интересные мысли – из прочитанных книг и свои тоже – в отдельную тетрадочку.

Девчонки в сочинениях щеголяли цитатами, а он решил фиксировать только своё. Тетрадка пропала в одном из переездов, о чём Павел впоследствии сожалел. Ох, как пригодилась бы она сейчас, исписанная его мальчишеским, неровным почерком! Там, там был настоящий, живой источник энергии…

В Союз писателей Соколов попал случайно. Связи сработали и актёрский талант, благодаря которому ему удавались многие роли в постановках судьбы. Как-то встретился Лёха Бурмистров, тот самый, что дал ему прозвище Пашка-сокол. Посидели в Ротонде, вспомнили былые времена, а потом Лёха затащил Павла на свою художественную выставку.

Никаких живописных наклонностей в Академии Бурмистров не проявлял, и вдруг в центральном салоне, под звуки виолончели и приличный фуршет – открывает свой вернисаж. По залу фланирует публика, вспыхивают блицами корреспонденты глянцевых журналов.

Павел тогда всё разом для себя понял и, пока Лёха показывал свои «экспонаты», вспоминая, как нашёл на помойке обломок ворот с надписью «пошли все на…», как «довёл его до ума» с помощью газовой горелки, Соколов уже прикидывал сценарий своего будущего. И от этой внезапно открывшейся перспективы сердце пьяно дубасило в грудь.

Он будто прозрел. Какие-то ржавые ворота – и вот вам: арт-объект! Недавнее быдло при деньгах и связях – нынешний бомонд – клюёт на это, не смея признаться, что ровным счётом ничего не понимает! Дать хлёсткое название, объявить новым течением в искусстве… Ведь именно так возник «Чёрный квадрат» Малевича.

Вот когда пришло его время, где правит трюк и парадокс – то, что он так ценил в пантомиме. Как жаль, что тело, налитое сытой негой, давно потерявшее лёгкость, больше не способно к куражу… Пустяки, ведь главное в пантомиме – игра в переживания. А это – его стихия. На актёрских курсах никто лучше него не исполнял интермедии «Третий день ни крошки во рту» или «Страшную тайну»…

Под конец вернисажа Лёха познакомил Соколова со своим другом, Витольдом Юрьевичем Бозуновым, председателем Союза Писателей. Расставались уже ночью, в приличном подпитии, но телефонами обменялись и о главном порешали. Результатом стал выпуск двух Пашкиных сборников с рассказами, написанными ещё во времена КВН-овской молодости. С ними Витольд и привёл Павла в «свою вотчину», и Соколов стал членом Союза Писателей.

До главного бенефиса оставалось пять лет…

В Питере шёл дождь, по-летнему тёплый. Павел Андреевич нырнул в вестибюль метро. На эскалаторе перед ним стояли парень с девушкой. Он в защитном камуфляже, смотрит только на неё и разговаривает только с ней.

Времена изменились. Где-то там, далеко, гремело, взрывалось, но ему не мешало. Мало ли, где идут войны. Посмотришь новости – как в безумном кино Фрэнсиса Копполы. Взрывы, террористы, захват заложников, беженцы. Главное – его не касается.

Это ты напророчил, говорили коллеги, у тебя вечно то люди проваливаются, то города улетают в небо. Он и сам уже верил, что может предсказывать будущее.

«И звон в ушах от призрачных сражений», – это из последнего сборника, презентация которого прошла на днях в библиотеке Царского села.

А в глазах людей немой вопрос: и что, это всё?

Хорошо, что не вслух…

Да, времена изменились. Фронт приближался. Не военный – гражданский. Кумиры улетели в Израиль, но книги их, вернее, торговые остатки, ещё лежат на полках, запаянные в целлофан, полузапретные. Власти потихоньку сдают самых болтливых. Закон о врагах народа зреет в гуще народа. Пранкеры Комбриг и Веритас разоблачают отъехавший бомонд, толкая на глупые откровения в видеозвонках от якобы западных политиков…

Соколову эта фантасмагория импонирует безотносительно повода. Розыгрыши он обожал с детства, сам не раз их устраивал. Как тогда, ещё в Академии, на соревнованиях по спортивному ориентированию. Обнаружив «точку» среди густых ёлок и, вылезая из зарослей с компасом в руках, крикнул подбежавшим соперникам: «Точка!». А рукой махнул в другую сторону, направив всю компашку на ложный след. Его команда тогда выиграла, но тот краткий момент блефа был слаще победы…

На Финбане Павел сразу направился в кафе «Экспресс». Здесь варили неплохой кофе, обслуживали быстро и, что приятно, только девушки. Студентки подрабатывают, из приезжих. До посадки ещё оставалось время, надо заранее перекусить, чтобы к началу выступления голос успел окрепнуть, иначе не избежать досадной хрипоты и сипения. Этому научили актёрские курсы.

«Ласточка» полупустая. Будни, дождь, туристов нет. Павел сел на своё любимое место в конце третьего вагона и достал последние записи. Прочёл, но подсказок не обнаружил. С прошлого года началась эта полоса равнодушия к писательскому делу. Зная по опыту, что насильно музу работать не заставить, решил думать о чём-то приятном. Вот хотя бы про свой главный бенефис, свою самую удачную мистификацию.

Это произошло через пять лет после вступления в Союз. Время шло, а продвижения по службе не предвиделось. В секции прозы, где он состоял, старик Тютюнин председательствовал крепко, не подвинешь. И тогда Соколов придумал под себя новую структуру – секцию фантастики.

Фэнтези, антиутопии, киберпанки, всякая магическая чертовщина – всё это было популярно у молодых писателей и читателей. Авторы повалили, некоторые перешли вместе с ним из затухающей секции прозы.

Витольд Бозунов поддержал. Разглядел Председатель СП в Соколове крепкого организатора. Что интересно, познакомившего их Лёху Бурмистрова Соколов ни разу больше не встречал, а Витольд никогда о нём не упоминал, из чего стало ясно: шапочное у них было знакомство. А значит, своим успехом он Лёхе не обязан. Протекция – двигатель карьеры, это Соколов понимал чётко, никогда не манкировал благодарностью. И сам, как только стал Председателем секции, придерживался этого принципа.

Деньгами не брал, подарками тоже. Ценил только связи и услуги. Витольд продолжал помогать, перевёл к нему от Тютюнина два десятка престарелых домохозяек, пишущих в стиле хоррора на тему ужасов совка, и компанию молодых людей с тёмными кругами вокруг глаз, помешанных на искусственном интеллекте.

А потом пошли весенние и осенние приёмы в Союз, и тогда Павел взял за правило: мариновать кандидата до тех пор, пока не вытянет из него все возможности. Некоторые приходили на заседание секции со своими «наставниками», и тогда у Соколова появлялась очередная публикация в литературном журнале, хвалебные рецензии, видеосъёмка выступлений и прочие карьерные кунштюки.

Приходилось, конечно, и потрудиться. Совсем бездарей принимать нельзя – в будущем аукнется низким рейтингом секции. Курсы писательского мастерства, правка рукописей – не бесплатно, конечно! – доводили произведения соискателя до приемлемого уровня.

Но попадались и таланты, без связей и возможностей. Вот тут и наступало время «Ч». Принять незамедлительно – какой в этом прок? Отказать – пойдёт в секцию прозы, там Фёдор Иванович за перспективного писателя ухватится, да ещё, пожалуй, Соколову на общем собрании попеняет: что ж ты, брат, не разглядел алмаз среди куриного помёта?

Значит, гения надо доброжелательно обнадёживать, а потом ловко срезать, способы известны. Пусть походит на собрания и на выступления Павла Андреевича, будущего шефа. Хотя бы года три. А то слишком легко статус достанется, не оценит. Ну а если срок выдержал – Соколов и без всякой «благодарности» талантливого примет.

Тут, правда, таилась опасность. Талантливых и смекалистых брать ни в коем случае нельзя – вмиг подсидят. Прощай тогда нагретое, созданное им местечко, где Павел планировал провести остаток жизни. Потому талант должен быть чистый, без ораторской и деловой примеси. Зато у него в руках оказывались судьбы людей, для которых творчество – смысл жизни.

Для Соколова творчество тоже когда-то было смыслом жизни. Ведь только от страшной тоски по пластике, изначальной немоте, говорящему жесту пантомимы, развернуло Павла в литературу, наполненную мегатоннами лишних словес! Зачем они всё это пишут?! Почему я должен читать эти унылые бредни? Ты дай мне несколько фраз, но чтобы они перевернули душу, показали другой мир, изменили меня, сделали лучше, умнее, моложе, в конце концов!..

В таком боевом азарте, агрессивном и бескомпромиссном, Соколов вышел на платформу Выборга. Это состояние накрученности и праведного гнева всегда способствовало успеху выступления. Он знал, что войдёт в библиотеку с вдохновенным лицом, что жесты и мимика создадут безупречную аранжировку его кратким, весомым фразам. Даже если не поймут, азарт и напор оценят. Овации обеспечены. А больше с этих чухонцев и взять нечего.

В Выборге светило солнце. Павел свернул на набережную, дошёл до рыночной площади и вскоре уже открывал массивную дверь библиотеки. До начала мероприятия оставалось десять минут. Он перешагнул порог небольшого зальчика, где обычно проходили его встречи с читателями, и убедился, что зал пуст.

2

Егор Кольцов, внештатный гид туристического бюро «Викинг», сидел за рулём своего старенького «фольцвагена» и решал вопрос: идти или не идти. Внутренний голос ему подсказывал, что эту дурацкую затею надо бросить, просто выкинуть из головы. Совсем не думать, будто ничего и не было.

В конце концов, сорок лет он прожил без этого, остальные, тем более, проживёт. Официальный статус его не интересует. Даже когда все выпускники Мухинского училища ломанулись в творческие союзы: кто художников, кто дизайнеров или архитекторов, Егору это было безразлично.

Может быть, потому что уже тогда знал, что по специальности работать не будет? Семья решила, что он должен идти по стопам отца, стать архитектором. Будь отец жив, он первый бы сказал, что у сына нет к этому призвания. Но мать твердила про связи, отцовскую память, а сестра Лерка ей подпевала. Что ж, отработал два года в конструкторском бюро и с облегчением оставил чужую колею.

История и литература – вот что всегда интересовало Егора. Особенно история родного города. Он закончил курсы экскурсоводов, но питерскую конкуренцию преодолеть не смог. Вернее, не захотел барахтаться в этом плотном вареве гидов-одиночек. О том, чтобы попасть в штат Бюро экскурсий, и разговора не было: там всё поделено, и чужих не пустят.