Флейта любви. Повести и рассказы о пути к живой музыке и к себе

Глава 1. Племя Воронов и рождение дара

Подсаживайся ближе к костру, путник! Разреши мне называть тебя гостем. Ночь длинна, угли терпеливы, а сказ мой стар — он давно ждал, когда же кто-нибудь придёт его послушать. Подкинь вон тот сухой сучок в огонь, накинь шкуру на плечи, и пусть ветер с заката, что несёт сегодня запах дальних дождей, помогает мне рассказывать, а тебе — слушать.

Теперь мало кто помнит, что к востоку от Большой реки на просторах лесистых равнин когда-то проживало индейское племя, ведь это было ещё до прихода сюда белых людей. Племя называло себя «Вороны». Зимой, когда хозяева равнин бизоны становились тощими, словно старая, давно натянутая тетива, племя поднималось на защищённые от студёного ветра южные склоны гор. Скалы там были изъедены небольшими пещерами, будто кто-то бил клювом дятла по камню тысячу зим подряд, и в этих каменных дуплах люди находили укрытие во время ненастья. Здесь, у Воронов, повелось: всю зиму жить летними запасами ягод, орехов, кореньев, выслеживать косуль по тропам, петлявшим среди кустов можжевельника. А как только Луна звонких ручьёв напоминала о себе первыми каплями с обледенелых ветвей, Вороны спускались с гор на свои лесистые равнины, к тучным бизоньим стадам.

Надо ли говорить, дорогой гость, что большинство мужчин нашего племени были охотниками? Только запомни главное: Вороны не ходили на бизона ради куража или накопительства. Брали ровно столько мяса и жира, сколько нужно на короткий срок, и не больше. Деды наши знали: алчность гневит Великого Духа сильнее, чем громкий смех у священного огня. А ещё — отчаяние гневит. И то, и другое — две стороны одной плохой шкуры. Вороны не злоупотребляли дарами Матери-Природы и свято верили: завтра она снова позаботится о них, пошлёт ровно столько, сколько нужно на день. В эту простую веру род наш кутался, как в тёплую шкуру молодого бизона.

Однако пришёл такой год, что и тёплая шкура не помогла. Лето принесло меньше ягод и орехов, чем обычно; колосья дикого овса вышли тощими, словно стыдились себя. А суровая зима рано нахлобучила тяжёлые снеговые шапки на вершины — они свисали с гребней зловеще, как чужой нож над спящим. Всепроникающий студёный ветер заставил косуль прятаться в таких укрытиях, куда не решались добраться даже самые опытные добытчики. Старики у пещерных костров переглядывались, не говоря лишнего: всё и так было ясно по запаху дыма, который тяжелел и не поднимался к небу.

И как только настала Луна тонкого льда, вождь собрал совет старейшин. Решали важное: избрать самого удачливого из охотников и призвать его спуститься в долину раньше остальных. Этот избранник должен был заготовить бизонье мясо до того, как в долину спустится всё племя, чтобы оно могло скорее восстановить силы, израсходованные за полуголодную зиму.

Совет долго переглядывался у огня. Имя зрело, как зерно под снегом — медленно, верно. И вышло наружу — Яжи Ильгае. На языке Воронов это значит «Дружок пернатых». Мальчишки наградили его так в детстве, когда он часами сидел на ветвях деревьев, забыв про игры, и в самом звуке этого прозвища звенела тень издёвки: мол, растёт болтун для птиц, а не суровый воин.

Надо сказать, что Яжи Ильгае с ранних лет был нем. Зато слух у Дружка пернатых был отменный — такого не было ни у одного другого охотника. Он чаще других прислушивался к звукам природы, особенно к птичьим голосам. И в степи, и в лесу, где бы он ни оказался, Яжи Ильгае по одному только настроению «птичьих молитв», как он называл их пение, мог указать, в какой стороне бизонье стадо, насколько близко, куда поворачивает, спокойно ли идёт или встревожено. Охотникам оставалось лишь прислушаться к его подсказке да загнать самого упитанного, самого ленивого бизона в заранее заготовленную яму. Это, как говорили старики, было лишь делом привычной сноровки. Но за этим умением стояло нечто, что у других не выпрашивалось ни постом, ни молитвой.

Многие охотники втайне завидовали уникальному дару парня и за его спиной частенько подшучивали над его немотой. Зависть, скажу я тебе, гость, она как сырая трава в костре: дыма много, а огня не видать; но если такой костёр недосмотреть, угольки уйдут в землю мхом и однажды вспыхнут там, где не ждёшь. Об этом ещё будет сказ.

Дар речи Яжи Ильгае утратил, когда ему было всего шесть зим от роду. Он хорошо помнил тот день. Его отца, тоже охотника, задрал пещерный медведь. Еле дышащее, окровавленное тело ещё сегодня утром здорового и бодрого мужчины занесли прямо в вигвам. Вскоре под звуки шаманского бубна, мерные, как падающие с кровли капли, охотник скончался на глазах жены и сына. Бубен говорил с уходящим — провожал его на ту сторону; но мальчик слышал в нём только удары своего собственного, испуганного сердца, гулкие, как камень о камень.

Малыш сильно перепугался и от отчаяния побежал в лес, чтобы никто не услышал, как он выскажет свою обиду за гибель отца Великому Духу. Когда мальчик, задыхаясь от отчаяния и слёз, уже брёл по лесной чаще, на тропе ему повстречался Мудрый Змей, преградивший дорогу и грозно шипевший. Мальчик встал перед ним в испуге и не сразу понял, что тот хотел сказать. Но вскоре малыш будто прозрел: казалось, все птицы леса хором пытались перевести ему смысл змеиного послания. Из их щебета он понял:

«Ты ещё совсем мал, а потому в твоей обиде на Великого Духа нет мудрости. С этого дня ты утратишь дар речи, но слух у тебя останется. Из-за того, что ты сможешь только слышать, ты научишься слушать. А потому ты постепенно начнёшь замечать то, что не замечают другие люди. Будь готов, что это заставит многих из них позавидовать тебе; о тебе будут сплетничать, над тобой будут насмехаться, но этот твой талант когда-то сможет спасти жизни твоих соплеменников, а тебя сделает счастливым несмотря на то, что отныне ты на всю жизнь останешься нем. Твоя немота необходима, чтобы ты никогда не отвлекался на разговоры и всегда был начеку. Ведь люди не могут знать своей судьбы наперёд, а потому слуш-ш-шай, прислуш-ш-шивайся и вслуш-ш-шивайся! Будь чутким к окружающему тебя миру; обращай внимание на разговоры близких людей, а главное — как можно чаще внимай окружающей тебя природе и собственному сердцу! Это они подскажут тебе, как не повторить ошибки отца и вовремя предупредить смертельную опасность».

Мать нашла его поздно вечером, сидящим у дерева, с глазами, в которых больше не было ничего детского. Глаза эти, гость мой, я видел потом много раз у тех, кто впервые поговорил с Духом и не сумел того забыть; в таких глазах словно тонкий лёд утреннего ручья — смотришь сквозь него и видишь, как уже течёт совсем взрослая вода. Она прижала сына к себе, гладила его волосы, шептала слова любви и обещания, что боль обязательно утихнет, что они справятся. Вместе. Но мальчик не отвечал — так они впервые познали тишину, в которой уже жила их новая судьба. И с этой тишины, поверь моему слову, началось всё, о чём я поведу нынче долгий свой сказ: про племя Воронов, про немого охотника, про дочь вождя и про дыхание, которое однажды научилось петь.

Глава 2. Птицы рассвета и дочь вождя

С тех пор Яжи Ильгае всегда старался быть настороже, потому что опасность и его счастье могли прийти в любую минуту, как два разных всадника по одной тропе. Он чутко вслушивался во все звуки, которые его окружали, а особенно доверял голосам птиц — ведь это они сумели донести до него самую важную в его жизни весть от Мудрого Змея. С тех пор птицы стали для него не просто певчей живностью, а толмачами Духа, переводчиками между миром явным и миром тонким.

Ночь перед встречей с вождём выдалась тревожной. До Яжи Ильгае дошли слухи о решении совета старейшин. Кто-то шепнул, кто-то взглядом указал — слух в стойбище ходит быстрее ветра, а у Воронов и подавно. В полудрёме охотнику мерещились видения: вот он в одиночку загоняет в ловушку озлобленного долгим зимним голодом бизона; вот он один стоит на узкой тропе между своим племенем и неминуемой гибелью; вот слушает лес, а в каждом шорохе ему чудится голос отца — то зовущий, то предупреждающий, то совсем потерянный, как будто отец сам ещё не знает, в какой стороне он теперь живёт. Видения были отрывочны, словно сухие листья под ногой, и лишь под утро ему удалось задремать.

Но обострённый слух не дал погрузиться в глубокий сон надолго. Словно какая-то птица вспорхнула совсем рядом, и кто-то будто коснулся его плеча. Он открыл глаза. Полог вигвама ещё был тёмен, но воздух за ним дрогнул — так дрожит вода в чаше, когда рядом проходит большой зверь.

И тогда Яжи Ильгае услышал самую красивую предрассветную птичью молитву в своей жизни. Птицы своим пением благодарили Великого Духа за новый день, за новую жизнь. Казалось, каждая из них хотела громче других высказать свою благодарность Творцу, и всё же голоса их сливались в единый гимн, как сливаются ручьи в одну реку. По мере того как из-за гор всё больше выглядывало Новое Солнце, этот гимн звучал ярче, громче. И когда Новое Солнце наконец взошло, птичья песня вдруг стихла — будто все птицы разом склонили головы перед светом, а в глубине сердца Яжи Ильгае родилась мелодия. Не та, что он слышал ушами; та, что осталась внутри, как отголосок великой молитвы природы, как след копыта на росистой траве — самого зверя уж нет, а след пока тёплый. Он долго сидел в тишине, стараясь запомнить эту мелодию, как если бы птицы доверили ему великую тайну. Тогда впервые охотник понял: эта песня не просто пришла к нему — она связана с чем-то, что ждёт его впереди. И, быть может, с тем счастьем, которое предрекал ему Мудрый Змей.

Знай, гость, что у нас, у Воронов, рассветную птичью молитву слышит не каждый. Слышат уши все — а сердцем ловят немногие. И уж если такая мелодия поселится в груди, то жди: либо беда придёт большая, либо большая радость. А чаще обе, друг за дружкой, как мать и дитя.

Когда Яжи Ильгае ступил на порог вигвама вождя и полог за ним запахнулся, его встретили темнота и тишина — внутри пока никого не было. Костёр в очаге дотлевал, и от углей шло сухое тепло, какое бывает у старого камня, нагретого долгим днём на солнцепёке. Охотник хотел уже было выйти, решив, что вождь кликнет его позже, но тут снаружи, из-за полога, донёсся тонкий голос — негромкий, как утренняя роса, ложащаяся на травинку. Кто-то пел у задней стенки вигвама, там, где обычно собирают хворост.

Яжи Ильгае замер, удерживаемый этим голосом, как удерживается путник на берегу, когда видит впервые невиданную птицу. Он знал этот голос, но теперь слышал его так близко впервые. Это была Айо Анинишни — дочь вождя, имя которой на языке племени означало Поющая на рассвете. Она пела негромко, для себя, в самом начале дня, как поют не для чужого уха, а для самого воздуха.

И когда до слуха Яжи Ильгае долетели первые ноты её песни, он был поражён в самое сердце: охотник убедился, что дочь вождя, как и он, Дружок пернатых, обладает тем же даром — слушать и понимать голоса птиц. Мало того — мелодия, которую она напевала, была той самой, что сегодня утром родилась у него в груди, когда смолкли за его пологом птицы после предрассветной молитвы. Та же самая, точь-в-точь, будто они оба слушали одного и того же невидимого наставника. Поверь моему слову, дорогой гость: один такой дар на племя — редкость, а два — уже знак.

От этого осознания его сердце наполнилось светлым теплом, имя которому — Поющая на рассвете. Он стоял внутри вигвама, не смея выйти, чтобы не спугнуть её пения, как не пугают первого мотылька на весенней поляне. Слушал, как птицы за пологом подхватывают её ноты, как одна из них — кажется, маленькая чечётка — пыталась повторить за ней, но всё сбивалась, и тогда Поющая на рассвете, словно учительница перед робким учеником, повторяла мелодию заново, медленнее, бережнее. И вот эта забота о малой птахе, эта терпеливая нежность в её голосе тронула Яжи Ильгае сильнее всяких слов. Он подумал тогда: тот, кто умеет так петь для птицы, сумеет так же петь и для своего народа. И сердце его, гость мой, забилось так, как бьётся сердце оленя, впервые увидевшего бурную весеннюю реку — ещё страшно ступить, но уже невозможно не подойти.

Он долго ещё стоял в тишине вигвама вождя, прислушиваясь к её голосу, к трепету ветра в еловых лапах. И где-то внутри росла уверенность: этот день станет началом его настоящего предназначения. Он ещё не знал, каким трудным будет путь, но пение Поющей на рассвете стало для него знаком, что он не один. Великий Дух ведёт их обоих по двум разным тропам, но идущих к одной поляне.

Подбрось-ка, гость, ещё сучок в огонь. Сказ мой только набирает силу.

Глава 3. На узкой тропе

Помнишь, гость, что я говорил тебе: у Воронов опасность и счастье ходят по одной тропе? Так вот, на той самой тропе они скоро и встретились лицом к лицу с нашим Дружком пернатых. И, как водится у Великого Духа, опасность пришла первой — чтобы потом радость показалась слаще.

Рык — громкий и резкий — раздался прямо за спиной Яжи Ильгае. Этот звук был знаком ему с детства: загнанные в ловушку бизоны рычали так от отчаяния. Только отчаяние зверя, гость, бывает разное — иногда оно от голода, иногда от ярости, а иногда от такого страха, что и человеку не снилось. И опытное ухо это различает, как мать различает плач своего младенца от плача чужого. Теперь у Яжи Ильгае оставалось лишь несколько мгновений перед тем, как он обернётся и посмотрит в глаза озлобленному зверю.

А пока их взгляды не встретились, нужно было срочно принять решение: бежать или драться. Но и то, и другое почти невозможно — тропа, по которой он спускался в долину, проходила вдоль обрыва, была и без того узкая, да ещё и обледенела. Один неверный шаг — и обрыв примет тебя в свои каменные объятия, из которых уже не возвращаются.

Сердце Яжи Ильгае забилось так громко, что заглушённый слух стал страшнее, чем для зрячего внезапная темнота. Мысли метались, как стая птиц, вспорхнувшая в небо. Сперва прилетело удивление: откуда здесь, на горной тропе, мог взяться одинокий бизон? Эти тяжёлые великаны обычно держатся стадом и ходят равнинами; в горах им и пастись негде, и копыта на льду не держат. Затем в памяти всплыла мудрость отца, тёплая, как ладонь на затылке: «Испугаться — не значит продолжать бояться». И сразу вслед за ней в сердце прозвучал голос Поющей на рассвете — нотка той самой предрассветной мелодии. Будто кто-то изнутри тихо сказал: «Я с тобой». Но решение бежать или драться так и не пришло.

В этот миг за его спиной прозвучало новое звериное послание: фырканье. Опытный охотник сразу понял — бизон не спешит нападать, он выжидает. Почему? Охотника осенило: бизон чем-то смертельно напуган. А скованный страхом зверь не бросится в атаку — у страха, гость, лапы тяжелее, чем у ярости.

Яжи Ильгае решил воспользоваться этим замешательством. Резким движением он выхватил из колчана стрелу и обернулся. В одно мгновение стрела легла на туго натянутую тетиву, а её остриё почти коснулось носа зверя. Но когда охотник встретился взглядом с бизоном, то увидел, что тот смотрит не на стрелу и не на него, а куда-то мимо — вдаль. Глаза животного, полные испуга, были устремлены на вершины хребта тех самых гор, на пещеристых склонах которых зимовало племя Воронов.

По взлохмаченным северным ветром снежным шапкам вершин Яжи Ильгае догадался: лавина! Зверь чуял её, как мы с тобой чуем по запаху, что варится в соседнем котле. У зверей это знание древнее нашего; оно живёт в них с тех времён, когда люди ещё не научились складывать огонь. Бизон предчувствовал скорый сход снега и теперь, парализованный ужасом перед стихией, не был опасен. Охотник выдохнул и с благодарностью к Великому Духу за то, что тот послал ему это чуткое к ненастью животное, опустил лук.

Неизвестно было, сколько времени оставалось до схода смертоносных снеговых масс. Надо было как можно скорее предупредить соплеменников, чтобы они успели перенести младенцев и немощных стариков из своих вигвамов в пещеры. Яжи Ильгае огляделся: склоны выше тропы были усеяны молодой порослью скального можжевельника. Можжевельник, гость, у Воронов почитался кустом дымным — хвоя его горит густо, чёрно, и дым от неё видать издалека. Оставалось лишь разжечь из него костёр и тройным дымовым столбом дать сигнал дозорным о смертельной угрозе. Тройной столб у нас означает «беда идёт сверху»; одинарный — «зверь рядом»; двойной — «гость пришёл с миром». Так разговаривали наши с другими склонами, когда голос ещё не долетал.

Но сырые можжевеловые побеги не горят сами по себе — для костра нужна была основа. Охотник заметил остатки сухого, обожжённого молнией дерева, торчащие из почти отвесной скалы в паре десятков локтей ниже тропы. Заметь, гость, как Великий Дух кладёт нужное всегда чуть ниже наших ног — чтобы за ним пришлось тянуться, напрягаться, заслужить. Пришлось рисковать: спуститься по обрывистому каменистому склону, чтобы добыть это дерево.

Опасность сорваться на дно ущелья заставляла сердце биться всё громче, заглушая окружающие звуки. Но Яжи Ильгае должен был улавливать каждый шорох природы, чтобы предугадать сход лавины. Пернатые вестники первыми смолкают перед бедой, как первыми и празднуют её уход. Охотник замирал, ловя из ущелья обрывки их далёких голосов. Но каждый раз мысль о приближении беды вновь разгоняла сердце, и оно, как непослушный бубен, перебивало ему слух.

Выкорчевать обожжённое дерево было непросто. Пальцы немели, ладони саднило, ремни скользили по обледенелому камню. Яжи Ильгае приходилось делать короткие передышки. Каждая передышка давала шанс услышать отголоски далёкого птичьего пения из леса внизу. И вот, во время одной из таких пауз, до его слуха донеслись знакомые нотки. Они напомнили Дружку пернатых о той, что поселилась в сердце: о красавице Поющей на рассвете. И это уже не сердце мешало слышать — оно помогало. Так бывает, гость: одни мысли заглушают слух, а другие — обостряют его до чистоты горного льда. Это придало ему сил, и уже вскоре над горной тропой взметнулся в небеса тройной столб густого можжевелового дыма.

А когда костёр отгорел, началось мучительное ожидание. Лавина могла сойти в любую минуту. До сумерек Яжи Ильгае лишь молил Великого Духа о весточке с южных склонов. Молился он по-своему, без слов — а ты уж знаешь, гость, что молитва без слов часто доходит быстрее, чем самая длинная и красивая песня. Увидеть сход лавины ему не довелось: напористый северный ветер сдул снежные шапки с вершин уже после заката. Гул был такой, что земля под ним подрагивала, как шкура бубна под ладонью шамана. А когда бессонная ночь миновала и солнце взошло, его первые лучи отразились в одиночных бликах с южных склонов — так народ Воронов с помощью костяных зеркал передавал своему спасителю знак благодарности за своё спасение.

Один блик, два, три… Яжи Ильгае считал их и в каждом узнавал чью-то ладонь. Эта — старого Шепчущего; эта — матери малыша из крайнего вигвама; эта — самого вождя. А последний, самый тёплый, самый ласковый — он был не уверен, но так хотел верить, что пришёл он ни от кого-нибудь, а от неё, Поющей на рассвете. Так его племя без единого слова сказало ему то, что говорить умеют только сердцем.

Глава 4. Посох и память

Утро после схода лавины было безоблачным, но по-прежнему ветреным. Ещё по-зимнему низкое солнце показалось над побритыми ночным шквалом хребтами и осветило долину, прикрытую тонким хрустящим настом ранней весны. Такой наст, гость, наши охотники зовут «наст-предатель»: каждый твой шаг он выдаёт окрест на сотню шагов.

Яжи Ильгае всё ещё не мог забыть пережитого страха за жизни соплеменников. Этот страх не отпускал, потому что блики костяных зеркал с южных склонов согревали душу, но не давали покоя. Ведь то, что его племя спаслось, не означало, что выжили все без исключения. Сколько зеркал в племени, столько и рук; а сколько рук осталось — этого блики не сказали.

Он шагал по знакомой обледенелой тропе. Знал каждый изгиб, каждый куст, но путь не становился от этого безопаснее. Знакомое, гость, обманчиво как раз там, где думаешь, что знаешь — и спотыкаешься. Каждый шаг, каждое движение приходилось делать осознанно. И всё же ночь бесконечной молитвы и нестерпимого ожидания осталась позади.

Главное — народ Воронов, как племя, был спасён. А теперь он, молодой охотник, немой, но слышащий, должен пройти ещё одно испытание в одиночку: передвигаясь по хрупкому, хрустящему насту, выдающему каждое его движение, выследить свою чуткую жертву. Голод, гость, не ждёт чужих побед; ему подавай мясо к закату, а не славу к утру.

Яжи Ильгае замер. Прислушался… Птицы — его спутники с детства — вновь обрели для него голос. Это немного утешило, ведь с ними он чувствовал себя не таким одиноким.

Он снова прислушался — так же глубоко, как вчера, когда пришлось висеть над пропастью, и пытаться расслышать хоть что-то между ударами сердца. Сегодня оно билось ровней, но и теперь он не смог расслышать в себе всей мелодии, которую уловил тогда, на рассвете, а потом услышал и от красавицы Айо Анинишни. Как она там? Как пережила этот ночной сход? Он осознал вдруг, что их мелодия ускользала теперь от него, будто тающая изморозь на скалах под дуновением тёплого весеннего ветра. Ты возьмёшь её в горсть — а в горсти уже только капля; ты сожмёшь каплю — а в кулаке только сырой след.

«Быть может, оттого их песня ускользает, что он теперь один, а Поющая на рассвете всё же не пережила?..» Он сразу стал гнать эту страшную мысль и дал себе обещание, что обязательно вспомнит, как звучала их рассветная песня — вся, до единого звука. Ибо обещанное себе самому, гость, тяжелее обещанного другим: чужому, если слово даёшь — людей стыдишься; себе слово даёшь — стыдишься Великого Духа.

Он двинулся дальше. Знакомые с детства места приносили всё новые воспоминания, погружая его глубже и глубже в прошлое, связанное с ней — с такой близкой и такой далёкой. Тогда они были ещё детьми. Девочка с тонким, чистейшим голоском, стоявшая в рассветной дымке, подпевала лесу — а может, это лес подпевал ей. Его сердце отозвалось тогда на неё впервые, будто струя лесного родника пробилась сквозь оттаявший лёд и затрепетала на солнышке. Уже тогда было ясно: она — часть этого общего звучания. Он хотел бы сказать ей об этом. Тогда и сейчас. Но голос ему уже был недоступен.

И вдруг в памяти всплыло другое: тот день в его детстве, когда он убежал туда, где деревья были выше, чем любые слова. Там, в тени кедров, он встретил Мудрого Змея — тот смотрел в него, и Яжи Ильгае вдруг начал слышать ветер и понимать птичьи молитвы и… впервые не смог произнести ни слова. Это было и даром, и утратой одновременно. Так часто бывает, гость: одной рукой Великий Дух даёт, другой забирает — но обе руки у Него одинаково любящие.

Он глубоко вздохнул. Неужели теперь он и вправду навсегда останется безмолвным? Как же здорово было б сделать, как делала она… просто взять и напеть ту прекрасную песню! И вспомнить всё, звук за звуком. Он попробовал насвистеть её, но свист оказался пустым, как пустая чаша на чужом столе.

В этот миг над его головой громко прокаркал ворон. Он сидел высоко на искривлённом ветрами дереве. У Воронов, гость, это птица не простая. Это родовая птица; имя племени взято с её крыла. И когда такая птица каркает над тобой не сердясь, а как бы с зовом, стоит прислушаться. Яжи Ильгае поднял голову. Чёрная птица посмотрела на него, затем взмыла в небо. Но одно из её перьев выпало и закружилось в воздухе. В затишье между порывами ветра оно медленно и плавно опустилось на землю рядом с Дружком пернатых.

Затем, подхваченное набежавшей волной ветра, перо полетело и застряло на мелком сучке давно отпавшей от старого кедра ветви. Яжи Ильгае поднял эту ветвь. Она была сухой, длинной и крепкой. Из неё мог выйти прекрасный, надёжный посох. Кора давно отпала, и узоры, которые оставили короеды на её гладком теле, напоминали рисунки вроде тех, что рисуют старики для детей на стенах пещер долгими зимними вечерами. У нас, у Воронов, такие узоры зовут «письмом без писца»: дерево написало само, а читать его — твоё дело.