- -
- 100%
- +
В доме не хватало только традиционного огромного сундука, но его заменили два небольших прекрасно сделанных ящика, в которых привезли вещи из Китая. Мама поставила их друг на друга, накрыла скатертью и получился комод. На нём стояли китайская шкатулка для документов и две статуэтки: «Хозяйка медной горы» и китаянка в белом развевающемся одеянии, отделанном золотом, державшая изумительно тонкими пальчиками золотой кувшин. Ина любила разглядывать эту статуэтку из фарфора, она никогда и ни у кого из женщин не видела таких изящных пальчиков с накрашенными ноготками.
А сундука не было. Он стоял в каждой хате и являлся главным достоянием хозяйки. В нём, ярком и расписном, хранили самые дорогие вещи, накопленные ещё предками: цветастые шали и платки, отрезы тканей, одежду и многое по мелочи, лежавшее на полочке сбоку. Открыть сундук и перебрать в нём вещи было настоящим счастьем.
Мама сундук так и не купила. Пока она копила на него деньги, на рынке появились первые шифоньеры. Это случилось в середине шестидесятых годов, когда у них был уже новый дом. И мама его купила, да ещё и с зеркалом! Сбылась её давнишняя мечта. Теперь можно было развесить на самодельных вешалках всю одежду, а на полки сложить отрезы материи и бельё. Из постельного белья особенно красивыми были китайские двуспальные пододеяльники, украшенные вышивкой или ришелье.
К тому времени на парадной стене между двух окон, выходивших на улицу, появилась вышитая крестиком картина девушки с оленем. Каждая уважающая себя хозяйка имела такую картину в своём доме. Вышивали её долго, потом заказывали рамку и вставляли шедевр под стекло.
Если расставить приоритеты по украшению деревенского дома, то на первом месте была божница, на втором месте была кровать с горкой подушек, которая соревновалась по красоте с ярким сундуком. После появления в продаже тюля, преобразились окна, потом появятся круглые столы, покрытые в будние дни клеёнкой, а в праздники скатертью до пола. В такие дни Ина собирала букет из полевых цветов или осенних листьев и ставила его вазу посередине стола. Именно в то время в ней родилось желание украшать любой интерьер вокруг себя.
Пора вернуться в первую купленную хату. Все думали, что Иван – богач, что построит дом пятистенку с двумя комнатами, которые всё чаще стали появляться в их деревеньке. А он, оказывается, беднее некоторых, хоть и носит кожаное пальто и невиданные сапоги, называемые бурками. И мама сначала радовалась отдельному жилью, а потом её стала раздражать одна комната, в которой невозможно было сохранить чистоту и порядок.
Возле печи стояла корзина с торфом и парочка поленьев, всё должно было просушиться к утру. Мусора от них было полно. Не успеешь его убрать, как папа приносит воду в вёдрах, ставит их на скамью напротив печи и обязательно расплёскивает. Мама сердится, хватает тряпку и подтирает лужи, но приходит время мыть принесённую из погреба картошку в корыте, и снова вокруг грязь и вода. Как тут сохранить чистоту?!
Справиться с ухватами не всегда удавалось, и чугуны в печи переворачивались. Блины подгорали на большом огне, а на малом не пропекались. Самодельный хлеб не каждый раз получался пышным. Мама нервничала, даже плакала, но постепенно научилась всем тайнам приготовления пищи в русской печи.
Вскоре купили корову, за неё расплатились отрезом дорогой ткани и деньгами, которые отдавали частями. Чтобы обеспечить корову кормом на зиму, надо было заготавливать сено всё лето: косить траву на полянках в лесу, сушить, привозить. Во второй половине лета колхоз выделял участки луга, на которых разрешал косить отаву, вторую после сенокоса подросшую травку.
Мама с трудом, но привыкла к деревенскому быту, от которого зверели даже многоопытные деревенские бабы. Её огорчала и деревенская речь, которую Ина превосходно осваивала. Деревня находилась рядом с Белоруссией и Украиной. Три языка смешались в один и превратились в непонятно что. Что – чаго, ухо – вухо, туча – хмара, не слышу – не чую, губы – грибы, глаза вытаращила – вочи вылупила, прятать – ховать, ухват для сковород – чапела, пошла – пойшла, завтракать – снедать, ужинать – вячерять, буква ф – хв, как – як, и мат! Многоэтажный.
Мама страдала, а Ине хотелось поскорее научиться этому языку и быть похожей на всех. Потом было очень трудно избавляться от приобретённого диалекта.
Иван Ильич
Непосильные труды на земле контузили многих.
(Вальен Т.)Отец, Иван Ильич, был честным безукоризненным коммунистом, свято верившим всем лозунгам и программам партии, напечатанным в газетах. Газеты он был обязан выписывать, хотя польза от них была одна: чистить на ней ржавую несвежую селёдку. Честным человеком Иван Ильич останется, а вера в партию вскоре очень ослабнет.
Партия отправила его укреплять колхозные кадры, и он выбрал для этой миссии родную деревню и старался, как мог, по очереди занимая руководящие должности, но «не справлялся». Призванный партией строить коммунизм в родной деревне, он и строил его, не щадя живота своего. В конце концов он потерял последнюю прибыльную должность заведующего свинофермой.
Везде отец запрещал в первую очередь воровать. Слыханное ли дело!? Как можно не взять пару поросят от свиноматки себе в хлев, ведь на рынке они стоили полугодовой зарплаты?! Возмущению свинарок не было предела. Получали они за свой непосильный труд копейки, а мизерные премии за выхаживание всех поросят или почётные грамоты были скорее насмешкой. Только сворованные молочные поросятки и были счастьем, «сплачивая трудящихся» на этой вонючей ниве и «активизируя» в какой-то степени. Причём все слои. Их возмущённый ропот был поддержан руководством, и отец стал просто колхозником и периодически депутатом.
Руководство колхоза подсмеивалось над принципиальностью отца, тихим сапом подворовывало, обогащалось и отстраивало свои дома. Да и не только руководство, взять хотя бы соседей Бирюковых. Однажды их дочка, с которой Ина познакомилась после переезда в купленный дом, раскрыла ей семейный секрет. У них опоросилась их собственная свиноматка, которую перевели из сарая в хату в отведённый угол. Вокруг неё копошились семь славных поросяток.
Ина приходила в гости, любовалась ими и жалела трёх самых слабеньких, лежавших подальше от свиноматки.
– Лера, а почему поросяток стало одиннадцать? И куда делись три самых маленьких и больных? – удивилась Ина через два дня.
– Так мама же на свиноферме работает, у них тоже опорос начался.
– Ну и что?
– Мама задохликов отнесла на ферму и поменяла их на здоровеньких, – простодушно призналась подружка.
– А нам как раз продали очень слабенького поросёнка с фермы. Мы его выхаживаем.
– А мы к весне всех продадим на ярмарке за большие деньги! Мама мне приданое собирает к свадьбе!
– К какой свадьбе, если тебе только девять лет? – удивилась она. – И из-за этого приданого у вас каждый раз такая вонь в доме!
– Мой папа не дурак, если завёл свиноматку, – заявила Лера. – И не он один!
«Мой папа тоже не дурак, – с обидой подумала Ина. – Просто у подружки две комнаты, а у них одна». В конце зимы телилась их коровка, её телёночка приносили в дом, чтобы не замёрз. Телёнок пил молочко и постоянно писал. Ей поручалось подставлять ведро, но всё равно в комнате очень плохо пахло.
Какой бы не была истина, но Иван Ильич, из принципа оставался честным коммунистом и поэтому выпал из руководящего состава. Уже через полгода, работая простым колхозником, он неожиданно для себя понял, почём фунт лиха.
Тракторов не хватало, поэтому землю продолжали пахать на лошадях, запряжёнными в плуг, руками и всем телом налегая на ручки этого плуга, чтобы борозда получалась прямая. Сеяли ручным способом: шли с корзиной, висевшей на лямке через плечо, по бесконечному полю и разбрасывали картошку или семена. После появления первых росточков, начиналось боронование, распашка и прополка бороздниками-тяпками.
Сенокос! Мужики машут косой на лугах до вечера, а бабы ворошат подсохшую траву граблями. Потом её, высохшую, надо собрать в копны, а уж из них вилами метать стога. На жаре! Майки на мужиках не выдерживали едкого пота, сгорая за пару недель.
Заготовка торфа для себя – праздник! Почему праздник, если надо вырезать из торфяных недр ручным резаком до двух тысяч штук кирпичей, выбросить их из ямы наверх, сложить пирамидкой, два раза за месяц перевернуть, чтобы быстрее высох, погрузить на телегу, перевезти и сложить в сарай? И всё равно именно резка торфа считалась праздником, потому что для себя работали всей деревней и в одном месте.
К торфу ещё и дровишек надо заготовить. В выходные ждала работа на своём участке, где и зерновые, и огород. Беспросветно тяжко до самой зимы, когда можно и на печи пару часиков полежать, но не больше, ибо своя скотина требовала ухода.
К 65-му году в колхозе появились сеялки, жатки, стало хватать комбайнов и тракторов с насадками, но лошадь и плуг так до конца и не исчезнут из деревенского бытия. Ина помнит, как огромные поля ржи, пшеницы жали ещё серпами – рабский невольничий труд. Даже детей брали на помощь, чтобы снопы перевязывали и складывали в копны. А уж сбор колосков – только детям, цветам жизни: по колючему жнивью босиком. Ина помнит, как снопы зерновых культур с собственного участка молотили цепами, такими крутящимися палками на длинной ручке, потом это зерно веяли на ветру.
С средины шестидесятых годов разрешили использовать комбайны на частных наделах. Обычно поздно вечером или в выходной день мама прибегала домой и кричала:
– Ваня! Я договорилась с комбайнёром, он обмолачивает копны у Нины, потом и к нам заедет. Доставай мешки, а я самогон разолью по бутылкам. Он просит две! Ой, кажется уже едет! Скорей!
В их колхозе сеяли коноплю, которая вырастала выше головы, её рвали, вымачивали, мяли и плели из этой пакли верёвки. В сентябре школьников уже со второго класса посылали помогать колхозу. Ина помнит, как их заставляли прочёсывать конопляные поля в поисках какого-то сорняка и выдирать его с корнем. Пыль жёлтая столбом, головка у деток бо-бо…
Детки, детки. Летом они уже с десяти лет впрягались в работу на своём приусадебном участке, а отцы брали мальчиков помогать распахивать колхозные поля: папа за плугом, сын впереди лошадь ведёт, чтобы шла ровно между свекольными или картофельными рядками.
«Впервые, после столетий труда на эксплуататоров, – писал Ленин, – появляется возможность работы на себя, работы, опирающейся на все завоевания новейшей техники…»
Техника?! Ха-ха! Работа на себя? За пять копеек в час? Три раза «ха». Недавно, перебирая документы, Ина наткнулась на отцовскую трудовую книжку колхозника, просмотрела и прослезилась. За 1960 год отец отработал 261 день, за что ему начислено 574 трудодня, за них получено 89 рублей, по 45 копеек в день. Ещё продукции колхоза выдано на 152 рубля. Это, видимо, зерно и пару раз в год несколько килограммов мяса. В Интернете она нашла сведения о среднемесячной зарплате по стране в эти годы. Она равнялась 76 рублям в месяц. В колхозе она едва дотягивала до 20 рублей, из них живыми деньгами 7,5 рубля. В 1970 году ничего не изменилось. Даже ей в первый год работы начальником смены на железнодорожной станции платили 60 рублей в месяц, по два рубля в день. В эти годы минимальная плата самого низкооплачиваемого жителя США была три-пять долларов в час…
В этот день памяти Ина просмотрела и военный билет отца, он вырос от мичмана до полковника, уже запаса. Награждён, награждён… Четыре орденских книжки, семь медалей. С такими заслугами и высококвалифицированной специальностью он мог бы служить и служить родному отечеству в ином качестве и принести гораздо больше пользы. Мог бы…
Ина снова вспоминает возвращение из Китая в Ригу, где отца три месяца гоняли по кабинетам, после которых он возвращался взбешённым и всё крепче сжимал зубы. Честный, принципиальный и взяток не умеешь давать? Веришь, что партия – ум, честь и совесть? Пора в колхоз. Припомнился князь Мышкин. С чего бы?
Сначала папа не пускал маму на работу, потому что работа для неё была только в полевой бригаде, а она и со своим хозяйством еле-еле справлялась. Но работать её заставили, потому что тунеядство в советском обществе было уголовно наказуемо. Председатель колхоза пришёл к ним в дом и доходчиво объяснил это Ивану Ильичу. Его жена Мария взяла серп и пошла жать жито, так называли рожь. После пяти часов работы под палящим солнцем она потеряла сознание.
Менее ста колхозников обрабатывали чёртову пропасть гектаров полей и лугов, свиноферму, коровник, овчарню и конюшню. Колхозный ГУЛАГ. Вот тогда отец и решил завербоваться на завод в Сталинграде, где обещали дать жильё. Пожил там в грязной коммуналке три месяца, постоял у станка и понял, что перевозить туда семью нет никакого смысла. В деревне был чистый воздух и картошки от пуза, а галеры что здесь, что там. Работу по специальности с трудом, но можно было найти, только жильём её не обеспечивали. Работать и жить без прописки, снимая для семьи какой-нибудь клоповник, тоже не выход. Так и осталась попытка исправить ошибку и выбраться из колхозного навоза нереализованной.
Как всегда, в выходные дни Иван Ильич брал в руки газету «Правда» и читал уже с отвращением. Съезды и Пленумы КПСС продолжали плести кружева из обещаний прекрасного будущего для всего народа и каждого человека, только он больше им не верил.
Надо сказать, что раньше Иван Ильич не пил, позволяя себе лишь несколько рюмок в праздники. Ина никогда не видела его пьяным, он никогда не ругался матом! Через пять лет жизни в деревне Иван Ильич запил, начиная с маленькой стопки.
В деревне пили все. Делали брагу из картошки и солода, а по ночам гнали из неё самогон в появившихся, наконец, банях, построенных на задах, то есть в конце приусадебных участков. Делали это тайком. Уж не самогон ли стал причиной постройки бань, а не желание помыться раз в месяц? Рецепт приготовления браги она запомнит на всю жизнь.
Самогоноварение
Такая нам досталась доля – нам не прожить без самогона.
(Автор неизвестен)Самогоноварение – это целый обряд. Его конечный результат, запрещённый партией и правительством, производили темной ночью в бане в конце огородов.
– Мама, почему бани строят так далеко от дома?
– Чтобы при пожаре бани он не сгорел.
– А разве не потому, что боятся милиционера, когда самогон гонят?
Начиналось сие противозаконное и потому тайное действо с приготовления «затора». Сначала на влажной тряпке на печи проращивалась рожь, превращаясь в солод, который потом толкли в ступе. Ступу описывать нет смысла, картинка её есть в каждой сказке про Бабу-Ягу. Потом в деревянную бочку или большой бидон заливали настой хмеля, добавляли мятую варёную картошку, солод с дрожжами и закутывали на десять дней. Вскоре брага начинает «гулять», бухтеть. Через положенный срок её пробовали на вкус: если не сладкая, то можно гнать самогон.
В бане брагу заливали в огромный чугун для нагревания воды, встроенный в печь, и накрывали чугуном поменьше с дыркой на дне. В эту дырку вставляли трубку, проходящую через корыто с водой. Все щели между чугунами и трубкой замазывали глиной, после чего разводили в печи огонь. От нагревания глина лопалась и пропускала драгоценные пары, поэтому потом щель стали замазывать хлебным мякишем, который их не пропускал.
Главный и вечный страх, чтобы не взорвало! Огонь под брагой с трудом поддерживали в нужном режиме, посему сидели рядом с аппаратом постоянно, а именно пять-шесть часов.
Потекла первая струйка! Крепость проверяли, поджигая самогон в алюминиевой ложке. Синий долгий огонь означал крепость, и горе – если короткий и непонятно какой. Не удалась самогоночка. А трудов сколько!
Трёхлитровые банки-бутыли с самогоном опечатывали и прятали, потому что могли по доносу прийти из милиции, найти их и оштрафовать, даже арестовать. Увы, припрятанное достояние мужики часто тут же распечатывали и уходили в запой.
А для чего гнали, спрашивается? Для свадеб и похорон, для праздников и поминок, для посевной и жатвы. Бутылка самогона была эквивалентом денег, которым расплачивались за любую помощь и услугу. Огненная вонючая вода в деревне нужна была для жизни… и для смерти.
Вначале было слово:
– Ваня, не пей!
Фраза въелась в мозг навеки. И потом уже, приезжая в гости, Ина слышала это слово, требовательное и просящее, угрожающее и умоляющее. Вопиющая в пустыне мама. И в ответ:
– Марийка, налей!
Отец уходил в нирвану не очень часто, но на два-три дня, обычно после праздников, и редко – по душевному порыву. Первый день отрыва от действительности после праздников проходил молча. На второй день перед завтраком он садился за стол, раскрывал газету «Правда», читал, потом с отвращением откладывал её в сторону и отказывался завтракать без стопки самогона.
Мать настороженно наливала её, демонстрируя отцу почти пустую бутылку. Но отцу на старые дрожжи хватало сначала и одной стопки, чтобы начать своё протестующее выступление, длившееся до обеда. К этому времени искра возмущения гасла, а он ещё и половины не сказал из того, что хотел, поэтому вежливо просил маму налить вторую стопку.
На третий день, выспавшись, он сидел за столом с последними каплями в рюмке, предусмотрительно оставленными накануне, но даже их хватало, чтобы окончательно расслабить внутреннюю пружину так и не успокоенного разума.
Это был уже не простой колхозник и кристально честный коммунист, это был трибун! Он клеймил безответственность и вороватость местных начальников, потом неразумную политику верховной власти. Сначала громогласно, потом доходил до таинственного шёпота и снова взрывался криком.
После того, как Ина наизусть выучила стихотворение Лермонтова «На смерть поэта», она вставала рядом с отцом и возмущённо вопрошала вместе с ним:
– А вы, надменные потомки… Свободы, гения и славы палачи… Таитесь вы под сению закона, пред вами суд и правда – всё молчи! Но есть и божий суд, наперсники разврата! Есть грозный суд, он не подвластен звону злата!
Отец как-то сразу трезвел, недоумённо слушая обличительные слова, обращённые дочкой в угол с ухватами, на некоторое время замолкал, а потом повторял, уже рыдая:
– Но есть и божий суд! – и грозил пальцем тем же ухватам.
Лет через тридцать Ина увидит на телеэкране выступления Эдуарда Радзинского. Отец в своих выступлениях его эмоционально превосходил.
Третий день заканчивался обычно воспоминаниями о Кронштадте, морских боях. Отец оплакивал всех погибших друзей и успокаивался надолго, до очередного праздника. Когда он, наконец, выпил свою цистерну, знамя, упавшее из ослабших рук, поднял его сын. «И повторится всё, как встарь…»
Отец мог прожить до ста лет. Он ничем не болел, кроме нажитой трудом грыжи. Но система забирала самое главное в человеке – достоинство, он без этого стержня валился, сгибался, утекал… в бутылку.
Потом случится Чернобыль, и у брата родились дети, дети радиации. Отцу «повезло» скрыть семью от цивилизации и её пороков в самом глухом, но чистом краю, но её достали и там.
Дети братишки… Их жаль отчаянно. Вот после этого брат и стал прикладываться к рюмке, зато бросил пить потрясённый отец и всю пенсию стал отдавать сыну.
Так в чём корень зла? В самогоне, который служил обменной валютой во времена натурального хозяйства? Валютой, потому что за очень тяжкий трудовой день платили гроши, которых не хватало не только на жизнь, но и на смерть? В самогоне, который был единственно доступным антидепрессантом? Или корень зла был во лжи и демагогии КПСС, день ото дня лишающей народ веры в озвученные ею идеалы свободы, равенства, братства и справедливости? Питие было единственно возможным протестом простого народа против этой лжи, и уже следствием того, что вымерли самые работящие и честные его представители. Пока они верили, шли в самое пекло и побеждали. А если вспомнить коллективизацию, когда уничтожались самые хозяйственные и самостоятельные мужики? О-хо-хо, страна моя родная, много в ней не только лесов, полей и рек, но и дури у властей.
Сейчас, когда она пишет эти строки, на дворе двадцать первый век. Что изменилось? Многое, но… Не прошло и полвека, как вымерли колхозы, не стало как класса рабочих. Не стало Иванов-дураков, на которых ехали и погоняли.
Конец двадцатого века. Перестройка. Верхи делят власть, хаос и разруха всего народного хозяйства, построенного с таким трудом и с такими жертвами. Человеческий капитал – снова не капитал. Работать негде. И снова человек поставлен властью на колени, и снова пьёт от отчаяния и безнадёги, и мрёт по миллиону в год на протяжении двадцати лет.
Капитализм в России. Снова! И это тогда, когда цивилизованное западное общество уже заклеймило этого монстра и искало выходы к социальной справедливости. Пример: Швеция, Финляндия. А в России – дикий капитализм! Ура!? Хозяев появилось много, а кто на них будет работать? Одни на кладбищах, другие больны… с детства, третьи отказываются работать за копейки.
Приехали, господа. Ни Союза, ни мужика. Только одинокая мать с баулами заграничного барахла на горбу вытаскивает своих детей из голода. И правят ею теперь самые живучие и бесчестные люди, которые так много награбили и наворовали, что можно никого и ничего не бояться.
Смотрит на это безнаказанное безобразие народ и начинает пить… В вымирающей деревне снова вернулись к натуральному хозяйству и уже «квасят» так, что дрожжей не хватает. А работники нашлись: неграмотный Восток. Только рушатся вновь построенные дома, ракеты попадают в гражданские самолёты, в последние и попадать не надо, сами падают. Зато у образовавшейся элиты свои надёжные новенькие лайнеры и виллы из настоящего бетона.
А если заглянуть в историю, то становится очевидным, что любая власть выращивала для себя рабов, промывая мозги и зомбируя религией или идеологией, заточенных на это. Во все времена! Рабы иногда бунтуют, группками и порознь, иногда и очень редко всем кагалом, тогда уже случается не бунт, а революция. Главное, что заканчивается всё одинаково: знаменосцы свободы расстреляны, безнравственные грешники у власти. И не разорвать этот магический круг никогда.
Ина, попыталась разобраться в истории бунтов, начиная с допетровских времён. Сначала князья, а потом цари обкладывали кабальными поборами народ, поражая своей беспредельной жадностью. Дикость феодального строя была понятна. Но почему при советской власти жизнь народа не стала легче? Почему правители при любом строе доводят свой народ до точки кипения, до беспощадного бунта, который ослабляет страну на благо врагам? По истории России юмористы уже сделали вывод, что главный русский инструмент – грабли, а из всех прав человека наибольшего успеха у нас достигло лишь крепостное, при котором легко управлять народом.
Сталин научил работать с энтузиазмом даже за копейки, но на этом страхе до коммунизма не дотянули. Для этого нужен технический прогресс, а откуда он появится при всех признаках феодальных отношений в стране, строящей коммунизм? Казалось бы, чем лучше ты образован, тем выше благосостояние, а в Советской стране никто не гордился званием инженера, настолько жалок был его доход. И никто не заикался о праве на достойную жизнь, смутно представляя её в обещанном светлом будущем. А как иначе? Мы единственные в мире строим справедливое общество в окружении врагов! Мощно! Красиво! Ядерная энергия и космос!
Потом случится перестройка, покончившая не только с техническим прогрессом, но и с самим производством. Народ онемеет, ничего толком в ней не понимая. Потребуется не менее четверти века, чтобы он, в основной своей массе, понял, как его подло обманули. Увы, чтобы сплотиться в силу, способную выступить в защиту своих поруганных прав, он ещё не созрел и неизвестно, когда созреет. «Никогда!» – ответили весёлые парни из «Квартета И» в одном из своих спектаклей, на которые народ валом валит и смеётся до слёз.
Куда это её занесло из пьющей деревни пятидесятых?! Не прошло и полсотни лет, как тысячи деревень исчезли с лица российской земли. В это трудно поверить. Неужели отправной точкой гибели глубинных корней российской державы стало самогоноварение? Выгнать и выпить после каторжного труда самодельного антидепрессанта – невинный грех. А великий и непростительный грех – отбить этим труженикам всякое желание работать на родимой земле, строить дома для себя и детей, чтобы оставить их рядом с собой и гордиться этим.
Мир давно изменился, не оставив шансов деревне, а Ине хочется, чтобы она возродилась, вопреки всему. Она знает, что многие горожане готовы уехать в деревню, чтобы растить своё потомство на свежем воздухе и экологически здоровой пище. В Москве в каждом округе до семисот семей уже десятки лет стоят в очереди на получение своего куска земли, готовых превратить его в сад. Пока готовых, потому что им приходится есть отравленный химией продукт с китайских плантаций, а потом умирать от рака после сорока лет… Из знакомых Ины уже пять человек так ушли из жизни.