Я тебя чувствую

1

Когда человека бросают, он зачастую очень страдает.

Я читал об этом в какой-то книге. Или это был фильм?

Неважно. В любом случае у всех это происходит по-разному. Когда тебя бросает парень или девушка, ты можешь сломаться и заплакать. А можешь кричать, рвать на себе волосы, бить себя по лицу.

Когда тебя бросают, ты способен на многое. Почти на все. Даже если это опасно и незаконно.

Я был готов практически ко всему.

Но на этот раз все пошло не так, как я ожидал. Потому что, когда я сказал Сузанне, что мы расстаемся, она превратилась в панду.

Ее глаза стали большими и ясными, наполнившись слезами. Их оказалось слишком много. И они пролились наружу. Это был настоящий потоп. Под воду ушло все. Включая черную тушь, черную подводку для глаз, черный карандаш и тени для век. Которые были не черными, а темно-серыми. И тут я, кстати, обнаружил, что тени для век цвета мокрого асфальта, намокнув, становятся похожими на чернила.

Короче, вокруг глаз Сузанны расплылись два огромных темных пятна. И ее лицо стало похоже на мордочку панды – этого большого медведя, который целыми днями ест бамбук и тупо глазеет на туристов.

Я представил, как Сузанна объедается листьями в зоопарке, затерянном где-то далеко в Китае. И мне стало смешно. Знаю, это не самая уместная реакция, но Сузанна в образе панды – это правда очень забавно. Я пытаюсь замаскировать смех под кашель.

Но, похоже, безуспешно.

– Тебе смешно, да? – кричит она и разражается рыданиями.

Ситуация обостряется. Надо заканчивать со всем этим. И поскорее.

Я обнимаю ее за плечи и шепчу на ухо:

– Я уверен, что где-то на свете есть кто-то, кто ждет, чтобы его полюбила такая прекрасная девушка, как ты… Ты просто должна дать вам шанс встретиться.

Сузанна резко отстраняется. Потом нервным жестом смахивает слезы с лица и снова смотрит на меня.

На этот раз ее голубые глаза сияют. Это сияние чистой ненависти.

Прежде чем я успеваю еще что-либо сказать или сделать, Сузанна разворачивается и убегает, исчезая за поворотом коридора.

Я представлял себе этот разговор совсем по-другому. А все потому, что сбросил со счетов эмоции и чувства. Ее чувства.

Знакомый голос шепчет мне на ухо:

– «Где-то на свете есть кто-то, кто ждет, чтобы его полюбила такая прекрасная девушка, как ты…» О. Мой. Бог.

Потом там же, над ухом, раздается резкий смех. Так, наверное, смеется курица с язвой.

Я, не оборачиваясь, направляюсь по коридору.

– Винчи, ты идиот.

– Это было здорово, чесслово. Прям как в корейской дораме. Ты никогда не думал писать сценарии для телевидения? Для каких-нибудь самых трешевых программ?

Я презрительно фыркаю.

– Ладно, ты прав. Не думаю, что из тебя выйдет хороший сценарист. Ты напрочь лишен эмпатии, – тарахтит Винчи, двигаясь следом за мной в школьный спортзал. – Нет, я правда этого не понимаю. Я только что стал свидетелем проявления полнейшего бесчувствия. Но ведь тебе нравилась Сузанна, нет?

Звонок на мгновение прерывает поток этой словесной диареи. Винчи такой с тех пор, как я его знаю, то есть всегда. Он испытывает постоянную и непреодолимую потребность все комментировать. И его комментарии почти всегда неуместны.

– Меня давно терзают смутные сомнения, – продолжает он, как только стихает трель звонка, возвещающего конец перемены. – У тебя внутри бьется такое же сердце, как у нас, простых смертных, или же ты божество, неспособное к сочувствию?

Я поднимаю бровь и улыбаюсь:

– А ты до сих пор не понял?

Третий урок в субботу. Физкультура.

Парни из моего класса выстроились в футболках и шортах на футбольном поле возле школы.

В последние дни сентября постоянно шли дожди, и холодная унылая осень смела остатки миланского лета. Футбольное поле нашего лицея представляет собой большой прямоугольник неровного асфальта, втиснутый между историческими зданиями. Сейчас те места, где просел асфальт, превратились в лужи.

Наш физрук Джилетти – закутанный в ветровку расфуфыренный сорокалетний франт – говорит, чтобы мы перед началом игры сделали стандартные десять кругов. Несколько минут он наблюдает, как мы бегаем по прочерченным на асфальте линиям, перепрыгивая через лужи. Потом спокойно поворачивается к нам спиной, направляясь в спортзал, чтобы дать указания девочкам. А также насладиться теплом и непотребной жижей со вкусом шоколада из автомата.

Я бегу, наблюдая, как мое дыхание превращается в клубы пара.

И думаю только о том, как благодарен директрисе за то, что в нашей школе мальчики и девочки занимаются на физре раздельно.

Хоть на какое-то время я избавлен от истерик Сузанны и ее подружек.

– Мы встречались всего три недели, – говорю я Винчи, который догоняет меня, тяжело пыхтя от бега. – То есть мы практически незнакомы.

Винчи раздраженно отмахивается от меня.

– Чтобы влюбиться, и одного дня достаточно. А она в тебя явно влюблена.

– Она явно дурочка, потому что совсем меня не знает. И я ее не знаю. Так что кому какое дело, что мы расстаемся.

Винчи дуется: это он подкинул мне идею начать встречаться с Сузанной, утверждая, что она просто создана для меня.

– Сузанна красива, скромна и очаровательна. Ей нравится трэп[1]. Я даже прощаю ей интеллектуальные пристрастия. В целом они вполне объяснимы, учитывая, что она играет на скрипке. Короче, она о-ча-ро-ва-тель-на. А ты, чурбан бесчувственный, не в силах оценить нежность человеческой души!

Я не понимаю, как человеку, играющему на скрипке, может нравиться трэп. Но вообще Винчи прав: у Сузанны мечтательно-романтичный вид интеллектуалки из девятнадцатого века. Она, кстати, идеально бы подошла самому Винчи. Жаль, что не в его вкусе.

Пробежав десять кругов, мы разделяемся на команды и начинаем играть. И это прекрасно, потому что Винчи не сможет больше продолжать свои разглагольствования о том, как, с его точки зрения, должна выглядеть идеальная девушка.

Его болтовня медленно испаряется из моей головы, как вода из луж на футбольном поле, постепенно осушаемых солнцем.

Я бегу. Обхожу соперников. Передаю мяч. Набиваю на колене. Дриблингую мимо защитников. Забиваю. Игроки моей команды ликуют.

Кто-то останавливается, чтобы перевести дыхание или размять мышцы.

Я продолжаю бежать, обходить, пасовать, набивать, дриблинговать. Я боевая машина.

Следующие полчаса я не останавливаюсь ни на минуту.

Моя команда впереди, нам нужен всего один гол, чтобы закончить игру. Мне передают мяч, и я несусь вперед, уходя от одного соперника, потом от другого. Ворота прямо передо мной.

Я поднимаю левую ногу, чтобы ударить по мячу. Но что-то идет не так.

Моя правая бутса скользит по луже с ледяной водой. Я теряю равновесие и вытягиваю руки, чтобы смягчить падение.

Мое левое запястье странно сгибается, и, ударившись о землю, я утыкаюсь лицом в асфальт.

Жду, когда все закончится. Потом встаю, одной рукой отряхиваю испачканную футболку и шорты, а другой касаюсь лица и нащупываю струйку крови, стекающую из носа.

Все игроки замирают и смотрят на меня.

Ко мне подбегает Винчи.

– Ты в порядке, Эдо?

Я растягиваю губы в гримасе. Пора бы им всем уже запомнить, что со мной всегда все в порядке.

Я незаметно высматриваю мяч, остановившийся всего в нескольких шагах от моей ноги. Он лежит себе неподвижно на поле, и никто не обращает на него внимания. Все слишком заняты тем, чтобы понять, как я себя чувствую.

И я, конечно, не могу упустить такой шанс. Я в один прыжок оказываюсь у мяча, обхожу одного за другим всех соперников, не понимающих, что происходит, бегу к воротам и забиваю гол.

Вратарь Марко Тьеполи не успевает даже среагировать, когда мимо него проносится болид. Моя команда выигрывает матч.

– Но это нечестно! – вопит капитан соперников Алессандро Гидони. – Мы играем не на равных!

– И поэтому ты всегда в дураках, Гидо, – с улыбкой говорю я.

Мы идем в раздевалку. Когда я прохожу мимо Джилетти, допивающего свой шоколад, он хватает меня за рукав.

– Маркони, ну-ка покажи, что ты опять натворил, – резко говорит он.

– Я просто упал, ничего страшного, – отвечаю я, пытаясь спрятать запястье, чтобы он не заметил.

К сожалению, за пять лет мои преподы стали слишком искушенными. Они все давно знают, что мое «ничего страшного» – это совсем не то же самое, что «ничего страшного» любого другого ученика. Тем более что у меня снова пошла кровь из носа.

Физрук решает, что приговор мне должна вынести медсестра, и тащит в медкабинет под ликующие вопли моей команды.

Когда я прохожу мимо Винчи, тот поднимает руку, как будто держит в руках бокал.

– Дамы и господа! Мальчик, который не чувствует боли. За здоровье Эдоардо Маркони!

На этот раз я отделался получасовым сидением с запрокинутой головой и двумя ватными тампонами в носу. Ах да, и повязкой на запястье, которое заметно распухло. Вряд ли удастся скрыть его от родителей.

Значит, сегодня меня ждет внеочередной визит к доктору Верцилле. И тогда прощай, субботний вечер.

– Итак, боги дали Пандоре ящик и посоветовали никогда не открывать его.

Монотонный голос профессора Гецци витает над нашими головами уже почти час.

Непростая это задача – заниматься греческим на двух последних уроках в субботу, да еще и после физры.

Я почти уверен, что из двадцати пяти учеников, сидящих за партами, девяносто девять процентов не слышат ни единого слова. Я бы дал все сто, если бы не Ферретти – тощий тип за первой партой. Я так до сих пор и не понял: он делает вид, что слушает, или у него лицевой паралич. Как бы то ни было, он не спускает глаз с Гецци и сидит неподвижно, как статуя. Греческая статуя, учитывая тему урока.

Кроме Ферретти, все остальные занимаются своими делами. Две девицы за второй партой красят ногти с таким видом, будто они не на уроке, а в роскошном спа-салоне. Гецци ничего не замечает, потому что в классе открыты окна якобы для того, чтобы избавиться от постфизкультурного амбре.

Я сижу за третьей партой, у окна.

Мне вообще-то нравится древнегреческий, но слушать монотонное бормотание Гецци правда невероятно трудно.

Винчи, сидящий рядом со мной, нагло улыбается в свой телефон. Он прячет его в книге, но все равно очевидно, что он с кем-то переписывается.

– Я все-таки когда-нибудь заведу себе фейковый аккаунт и разыграю тебя, – шепчу я.

Винчи качает головой и шепчет мне одними губами: «Это о-ча-ро-ва-шка».

Я закатываю глаза. Винчи влюбляется каждый божий день.

И в ста процентах случаев его увлечения заканчиваются тем, что мне приходится часами выслушивать его нытье.

Я перевожу взгляд на Гецци, чтобы убедиться, что его глаза, как и всегда, прикованы к учебнику. Но вдруг он прокашливается и перестает читать. И смотрит на нас.

Маникюрщицы прячут лак, телефоны исчезают под партами.

– А что бы вы сделали? Вы бы смогли устоять перед соблазном открыть ящик? Или поддались бы любопытству и заглянули внутрь?

Я слышу сзади ленивый и наглый зевок, отдаленно напоминающий мычание коровы. Ладно, телефоны и лаки для ногтей – это еще куда ни шло, но откровенно зевать на уроке – это уже слишком даже для Гецци. Как бы он ни отыгрался на нас по-крупному. Может же спокойно завалить всех на экзамене. Но Гецци, похоже, ничего такого делать не собирается. На его лбу с залысинами появляется тонкая морщина. Он немного похож на добычу, окруженную стаей волков, готовых растерзать ее в любую минуту. Добычу, которая носит рубашки, купленные на распродаже, и которой не мешало бы сменить лосьон после бритья.

– А? Что бы вы сделали? – настаивает он.

Все молчат, но теперь внимательно слушают, пытаясь понять, что будет дальше.

Я чувствую какое-то движение справа.

– Да, Ариосто?

– Я очень ценю любопытство, – звонким голосом отвечает Ариосто Винченцо (он же Винчи). – Какой смысл жить, не пробуя что-то новое? Я бы сразу открыл ящик. И к черту обещание, данное богам.

Гецци поднимает брови.

Интересно, считает ли он слова Винчи богохульством. Может, у него дома среди книг стоит алтарь для поклонения греческим богам. Может, сегодня вечером ему придется прочитать сотню «Аве, Афина», чтобы вымолить прощение за своего бестолкового ученика. Хотя, кто знает, может быть, Винчи позволительно говорить все что угодно и боги ему за это ничего не сделают…

– Прекрасно, Ариосто. Тебе, наверное, будет приятно узнать, что ты своим любопытством мог бы уничтожить весь род человеческий.

Класс закатывается от смеха.

– То есть как это? – хмуро спрашивает Винчи.

Гецци снова подносит к носу учебник по греческой литературе и читает:

– «Но женщина открыла крышку ящика и выпустила на свет все его содержимое, чем обрекла людей на страшные страдания».

– Страшные страдания?! – восклицает Винчи. – С каких это пор стало так опасно открывать ящики?

– С тех пор, – невозмутимо отвечает Гецци, глядя на Винчи поверх позолоченных очков, – что мы уже целый час говорим о том, что в ящике Пандоры были заключены все несчастья рода человеческого. Смерть, зависть, гнев. И прежде всего боль. Такой вот ящик, Винченцо Ариосто.

При слове «боль» все поворачиваются ко мне.

– Только представьте себе, – продолжает Гецци, как всегда, ничего не замечая, – что было бы, если бы Пандора не открыла ящик, если бы она не поддалась любопытству? Все зло мира осталось бы навсегда запертым там, и человечество, может быть, осталось бы в безопасности.

– Какое счастье, что я не могу открыть свой ящик, – вставляю я. – Для меня боль просто не существует. Может, это такое благословение греческих богов?

В классе раздаются неуверенные смешки. Похоже, не все считают, что над такими вещами можно шутить. Но мне все равно. Я счастлив, что ящик Маркони герметично закрыт.

Моя болезнь называется «врожденная нечувствительность к боли». И у меня она, как следует из названия, с рождения.

Это одно из тех крайне редких генетических заболеваний, которыми страдает один человек на не знаю сколько тысяч. И вот мне повезло.

На самом деле эта болезнь совсем не похожа на все остальные. В смысле, у меня совершенно нормальное тело, я могу делать все что угодно, как любой здоровый человек. Просто не чувствую физической боли.

Если меня ударят по лицу, я, как и все, буду истекать кровью. Только я ничего не почувствую.

У меня бывает несварение желудка, но у меня никогда в жизни не болел живот. Когда я иду к стоматологу, мне не нужна анестезия. Если я придавлю дверью палец, он распухнет, но мне не будет больно.

Родители не сразу это поняли.

Сначала они думали, что я просто немного странный ребенок.

Когда я родился, я не плакал, как все другие новорожденные.

Родители рассказывали, что я открыл глаза, посмотрел на маму и сказал что-то вроде «Уф!».

И все.

Ни тебе истерических криков, ни бессонных ночей.

В детстве я никогда не хныкал, когда падал или ударялся головой об угол стола.

Мама с папой очень гордились и хвастались мной перед друзьями как каким-то чудо-ребенком. Рядом с другими, плаксивыми и вечно орущими детьми, я и вправду выглядел как невозмутимый Будда.

Но потом произошел случай с кастрюлей.

Мне было пять лет, и я сунул руку в кастрюлю с кипящей водой, чтобы достать упавшую в нее ложку.

Когда я вытащил из нее руку, вид у кожи был не из приятных. Она распухла, покраснела и покрылась волдырями. Короче говоря, самый настоящий ожог какой-то там немыслимой степени.

Мама плакала, папа вопил.

А я смотрел на них так, будто они застали меня с конструктором «Лего». Зачем поднимать столько шума?

Потребовалось несколько месяцев и пара сотен специалистов, чтобы поставить диагноз.

Только толку от диагноза было мало, потому что о лечении даже речи не шло. «Слишком редкое заболевание», – сказали врачи.

Нас отправили домой, дав несколько советов и не предложив никакого решения.

Так я стал Эдоардо Маркони, мальчиком, который не чувствует боли.

2

Проворачивая ключ в замке, я задерживаю дыхание.

– Привет?.. – говорю я подставке для зонтов в прихожей.

Мне, конечно, никто не отвечает.

Не знаю, почему я упорно продолжаю здороваться с пустым домом.

Мама уехала на все выходные на одно из своих мероприятий. Очередная кампания по продвижению нового бренда одежды. Или косметики. В любом случае ее дома нет, и, думаю, она вернется не раньше чем в понедельник вечером.

Папа, скорее всего, сидит в конторе, занимаясь, как обычно, каким-нибудь бесперспективным делом. Очередной бедолага, уволенный транснациональной компанией, который хочет вернуться на работу. В общем, что-нибудь достойное адвоката, близкого к народу, как любит называть себя мой отец. Работа pro bono, как говорит мама. То есть бесплатно.

Короче, родителей дома нет, и я собираюсь этим насладиться.

Для начала я иду на кухню и ставлю в микроволновку порцию лазаньи, которую вчера купил папа в одной из своих любимых кулинарий. Потом валюсь на диван в гостиной перед шестидесятидюймовым телевизором UltraHD, который папа купил в конце лета.

Я обедаю в компании «Симпсонов».

И, посмотрев пару эпизодов, складываю посуду в раковину.

По дороге в комнату я бросаю прощальный взгляд в коридор и прислушиваюсь к тишине нашего большого дома на последнем этаже исторического здания в районе Порта Венеция.

Я закрываю дверь.

Только что пришло сообщение от Винчи. Он уже в сети.

Я включаю PS4 и готовлюсь играть несколько часов подряд. Конечно, потом мне влетит за это от родителей. Но пока их нет, на свете существуем только я, Винчи и сотня других игроков онлайн.

– Как дела в школе?

Звучит как классический вопрос, который любой родитель задает своему ребенку.

Вот только мой родитель записывает ответы в черный ежедневник с датами и временем.

Отец ведет его с тех пор, как мы узнали о болезни.

– Хорошо.

– Ты падал?

– Нет, – лгу я.

– Тебя кто-нибудь толкал в коридоре, спортзале или во время уроков?

– Нет.

Это уже правда. Асфальт на футбольном поле не в счет. Скорее, это я его толкнул, а не он меня.

– В тебя чем-нибудь кидались?

– Нет.

Асфальт не может ничем кидаться.

– Что ты ел?

– Мы же вместе завтракали, – бурчу я.

Отец закатывает глаза.

– Я имею в виду в остальное время. Ты прекрасно знаешь, что, если будешь есть всякую гадость, у тебя может начаться гастрит. Или какая-нибудь кишечная или мочевая инфекция. А ты ничего не почувствуешь.

Стандартный допрос. Эта сцена повторяется с тех пор, как мы узнали о моей болезни. Каждый. Божий. День.

– Может, закажем что-нибудь из китайского ресторана? – говорю я, пытаясь оттянуть время.

Отец на мою удочку не клюет.

– Снимай-ка футболку, – приказывает он.

Я замираю.

– Зачем? У меня же все в порядке.

– Снимай, – спокойно повторяет отец.

– Слушай, это уже как-то даже неприлично. Мне семнадцать лет. Мне уже девушка должна говорить «снимай футболку», а не ты.

Папа поправляет очки на носу.

– Мы делаем это каждый день в течение многих лет. Нечего тут стыдиться. Я твой отец.

Папа встает и кладет на стол ежедневник, в котором с раздражающим обилием подробностей отмечает все, что я делаю. Все реакции моего тела. А ведь он даже не врач. Похоже, у него вызвала подозрение толстовка, в которую я закутался. Несложно было догадаться: обычно я даже зимой хожу в футболке.

– Я жду.

Я проиграл. Достаю руки из карманов толстовки. И снимаю ее.

– Боже мой… Эдоардо, какого черта?..

Отец бледнеет.

Я вывихнул запястье, но рука перевязана бинтом до самого локтя. В школе вечно слишком усердствуют.

– Да ладно, па… Меня уже осмотрели в школе. Все в порядке.

Но отец уже ищет номер в телефоне. Он меня больше не слушает. Когда мамы нет дома, он проверяет все еще более маниакально, становясь еще более беспокойным и совершенно невыносимым. Будто он один может спасти мой мир.

– Алло, здравствуйте, доктор Верцилла? У нас проблема… Да, снова.

Прощай, ужин из китайского ресторана. И вообще прощай, ужин. Любой. У нас нет времени. Так считает самый беспокойный родитель года.

Минуту спустя я сижу в трамвае номер девять, который с грохотом тащится по бульвару.

Уже почти восемь, и вагон битком набит парнями моего возраста и старше. Начинается субботний вечер.

Не для меня, конечно.

Трамвай – странная, буквально навязчивая идея моего отца. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, он предпочитает не садиться за руль. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, мы едем на общественном транспорте.

А сейчас он очень нервничает.

И судорожно сжимает черную папку, в которой лежит моя медицинская карта.

– Верцилла знает меня с пяти лет. У него уже давно все занесено в компьютер.

Папа испепеляет меня взглядом, все еще сердясь на меня. Не может смириться с мыслью, что я могу что-то скрывать от него. Даже на несколько минут.

– Не надо шутить со здоровьем. И не надо мне врать, – холодно говорит он.

– Мне семнадцать лет, пап, – напоминаю я в надежде, что он поймет намек.

– Какая разница. Ты мой сын, и ты болен. И я за тебя отвечаю.

С ним бесполезно говорить. Как же я понимаю сестру: она смоталась в Лондон, едва ей исполнилось восемнадцать лет. И родители, кстати, ничего против не имели. Ну понятно, у нее же нет никаких редких заболеваний. Я один такой «счастливчик» в семье.