Я – твое сердце

1

Он так и назывался – «Клуб 27».

Это был бар где-то на окраине Милана. Я, конечно, никогда там не была, но это не важно – все равно он уже закрылся.

Почему «Клуб 27»? Это такое выражение. Что-то вроде проклятия, которое навлекли на себя некоторые певцы лет сто назад, в 60-е и 80-е или что-то около того.

«Клуб 27» объединяет людей, умерших в возрасте двадцати семи лет. Курт Кобейн, Джими Хендрикс, Джим Моррисон. Вполне себе известные личности, к слову сказать.

Могу ли я стать членом этого клуба? Иногда мне нравится думать, что да. Ну, так, просто чтобы пофантазировать и представить себя в компании красивых и проклятых рок-звезд.

Но правда в том, что этого не будет.

Думаю, до двадцати семи я не дотяну.

Я питаю особую любовь к американским кладбищам. По сути, это такие зеленые зоны без заборов или стен, отделяющих их от остальной части города. По ним можно гулять, как по парку, вокруг также много деревьев, а надгробия растут прямо из травы. Не то что наши кладбища – один гравий да искусственные клумбы. Американские кладбища – это уголок свободы. Не уголок счастья или радости, разумеется. Но и не муравейник из могил, поставленных друг на друга, как какая-то многоэтажка для покойников.

Я вздыхаю. Кеды шуршат по гравию.

Я проскользнула в церковь прямо во время церемонии и заняла место на скамье почти у самого выхода. Впереди у алтаря сидели родственники покойного, знакомые, друзья и так далее. Я, разумеется, никого из них не знаю.

Знаю только, что церемония была ужасно скучной. Просто смертельно скучной.

Пение, проповеди, сморкающиеся люди – и отвратительная музыка.

Музыка на похоронах очень важна. На собственную кончину я бы выбрала лучший в мире саундтрек. Не знаю, что-нибудь вроде темы из «Звездных войн» или «Игры престолов». Героическое, одним словом.

От псалмов, которые исполняют на похоронах, меня просто тошнит.

После церемонии все вышли на улицу и отправились на кладбище пешком.

Я пошла за ними, но держалась на расстоянии. На меня иногда посматривали. Гадали, наверное, кто я. Дальняя родственница старика? Племянница? Любовница?

Я старалась ни на кого не смотреть, уткнувшись лицом в носовой платок и изображая нечто похожее в моем представлении на плач человека в полном отчаянии. Думаю, у меня неплохо получилось, потому что меня не только не прогнали, но и ничего не сказали.

После того как гроб опустили в яму и все разошлись, я осталась немного побродить среди могил.

Грустное какое-то кладбище. И церемония тоже грустная.

Не хочу себе такие похороны.

Хочу, чтобы меня похоронили по-другому. Чтобы люди запомнили мои похороны надолго. Может, даже навсегда.

В Новом Орлеане, к примеру, после похорон все танцуют под музыку какого-нибудь джаз-бэнда. Устраивают мегавечеринку, грубо говоря, только на кладбище.

А в некоторых странах покойников вообще не хоронят. Ну, то есть хоронят, но не сразу. На Филиппинах, вот, когда кто-то умирает, родственники надевают на него лучшую одежду и усаживают на стул у входа в дом… с сигаретой во рту.

Клянусь.

Я в интернете читала.

Ну, в смысле, я к сигаретам вообще никогда не притрагиваюсь – курение убивает. А таких, как я, оно убивает еще быстрей. Но если ты мертв, то тебе ведь все можно, да?

Интересно, что сказали бы соседи, увидев мою мумию, присевшую на лестничной площадке возле подставки для зонтиков с сигаретой во рту.

Еще одна очень важная вещь на похоронах – это, конечно же, гроб. Мне всегда казалось, что наши гробы какие-то… скучные. Ну вот скажите, кому охота лежать запертым в блестящем деревянном ящике, обложенном подушками? Я бы предпочла кровать с балдахином. Или космический корабль.

В Гане умершим делают гроб, который напоминает о том, чем они занимались при жизни. Это может быть что угодно: «мерседес», если умерший был бизнесменом или деловой женщиной; гигантская рыба – если рыбаком; банка кока-колы – если работал в баре.

Вообще, я еще не решила, какой гроб хочу. Хотя, наверное, самым подходящим для меня будет гроб в виде больничной койки, учитывая, что я на ней провела большую часть жизни.

Эти мысли крутятся у меня в голове, пока я иду мимо ровных рядов надгробий.

Лица, имена, даты рождения и смерти.

Обычно народ, глядя на фотографии, приклеенные к могилам, спрашивает себя, какую жизнь прожили эти люди. Что они любили, о чем мечтали и все такое. Романтичное.

Такэру точно думал бы о чем-то таком.

А я – нет.

Мне не интересно, как жили эти люди. Я бы хотела знать, как они умерли.

Почему никто не додумался писать об этом на надгробиях вместо никому не нужных слащавых фраз?

Такой-то и такой-то родился тогда-то, умер тогда-то: упал со скалы, делая селфи. Или такая-то растакая-то родилась в один день, умерла в другой, после того как съела весь арахисовый торт, не зная, что у нее аллергия.

Так было бы гораздо интересней.

А сейчас все так банально…

И снова одышка.

Надо найти скамейку.

Я сажусь и чувствую, как в груди странно и беспорядочно колотится сердце. Открываю сумку, которую ношу с собой, и проверяю провода. Вроде все в порядке, батарея заряжена.

Я наклоняюсь вперед, закрываю глаза и дышу.

Медленно вдыхаю носом и так же медленно выдыхаю через рот. Я делаю это несколько раз, пока сердцебиение не возвращается в норму – насколько оно вообще может быть в норме у таких, как я.

Усталость не прошла, но на меня, по крайней мере, больше не давит тяжеленный пресс.

Я вспоминаю про телефон и достаю его из кармана джинсов. Звук отключен еще с тех пор, как я вошла в церковь: нехорошо соваться на чужие похороны с включенной мелодией звонка. Иногда необходимо проявить немного такта.

У меня куча уведомлений, и почти все – от Такэру.

ТАКЭРУ

Привет, что делаешь?

16:05

Я пеку торт!

16:05

Эксперимента ради. Приедешь и увидишь.

16:06

Торт будет сладкий, пышный и ооочень жирный.

16:06

Ладно, шучу. Не особо жирный, я использовал растительные сливки и все такое.

16:08

Короче, полезный торт, во!

16:08

А ты где?

16:30

Торт готов!

16:30

Щас буду пробовать.

16:31

Ммм, божественно!

Представляю твое лицо, когда ты его попробуешь.

16:40

Ты где? Все в порядке?

17:01

Переживаешь из-за завтра?

17:01

Я улыбаюсь.

Уже почти 18:00.

Я вышла прогуляться. Извини, телефон был выключен.

17:58

ТАКЭРУ

Ты опять на похоронах?

17:59

…

17:59

Ты отключаешь звук только на похоронах и в операционной.

18:00

И под наркозом!

18:00

Ну, и как прошли похороны?

18:01

Господи, я уже совсем…

Спрашиваю, как прошли похороны…

18:01

Как обычно. Банально, скучно, ужасная музыка.

18:02

Ты ведь сейчас не о Бриджертонах?

18:03

Какой там. Здесь не было ни одного герцога с золотой задницей.

18:02

Я отказываюсь смотреть эту ерунду.

Ты домой вообще собираешься? Завтра в силе?

18:04

Я кое-как встаю и ковыляю дальше.

Может, и вправду домой пойти.

Мне здесь больше нечего делать.

Хотя, если честно, мне и дома нечего делать.

Но папа наверняка захочет провести вечер вместе.

Я просматриваю аккаунт Такэру, листаю его сторис и вижу, как он печет торт на огромной кухне в «бед энд брекфаст», а затем угощает им клиентов, расположившихся на веранде с видом на озеро и закат.

Даже не подозревала, как по всему этому соскучилась.

Вот так получается: Такэру готовит десерты в своем родном Кальде, крошечном городке на озере Маджоре, а я почему-то торчу здесь, в Милане. Среди серых могил на горячем гравии, впитавшем жар июньского солнца.

Школьный год еще не закончился, но мы уже практически на каникулах. Два дня назад произошел какой-то несчастный случай с девочкой из выпускного класса и ее парнем. Я толком не поняла, что там стряслось, но вся школа была в шоке, потому что этот парень, Эдоардо Маркони, был типа всеобщим любимчиком.

А ее звали Аврора Вольтерра, я пару раз видела ее в коридоре. Она очень странно одевалась. Хотя Кати вот нравилось.

Короче, после этого инцидента учителя пытались вести уроки, но получалось у них плохо. Все мы думали о другом.

Ну да ладно. До конца года осталось совсем немного, и, кажется, меня таки переведут в следующий класс. Из жалости, надо думать. В прошлом году учителя были менее милосердны. У меня было слишком много пропусков, и, хотя все они были по состоянию здоровья, меня все равно оставили на второй год.

Получается, через несколько месяцев я пойду в выпускной класс. Потом экзамены.

А потом?

Рано об этом думать.

Завтра меня ждет гораздо более важное испытание.

Я отрываю взгляд от экрана и понимаю, что забрела в незнакомую часть кладбища.

Надгробия возвышаются над обычными плитами, окаймленными узкими дорожками гравия, но вокруг никого. И не потому, что кладбище скоро закроется.

Я подхожу к одной из могил. Выгравированные слова наполовину сколоты, как будто кто-то соскоблил их наждачной бумагой.

И так на всех соседних могилах.

Работа времени.

В этой части кладбища похоронены люди, которые умерли в начале XX века и даже немного раньше. Блуждая среди теней, вытягивающихся вокруг меня, я замечаю, что здесь все еще более серое.

И тусклое.

Ни безделушек, которые родственники оставляют на могилах, ни цветов, даже засохших.

Сюда вообще кто-нибудь приходит?

Я останавливаюсь посреди дорожки.

На мгновение кажется, что у меня снова перехватило дыхание.

Но на этот раз дело не в сердце.

Это одиночество.

Не мое, я переписываюсь с лучшим другом.

Одиночество людей, которые здесь похоронены.

Все, я домой. Зацени, куда меня занесло.

18:15

Я снимаю на видео заброшенное кладбище и надгробия тысячелетней давности и отправляю Такэру.

ТАКЭРУ

И никто не принес этим бедолагам даже цветочка?

18:20

Мне хочется его обнять.

Любой другой человек сказал бы, что я вечно зацикливаюсь на какой-то ерунде. Они давно умерли, не все ли теперь равно и т. д. и т. п.

Шла бы лучше домой и занялась делами поважнее.

А вот Такэру сразу меня понял.

Ты знаешь язык цветов?

18:21

ТАКЭРУ

Я нет, зато Гугл знает!

18:21

Я захожу в поисковик.

И знаю, что Такэ делает то же самое за десятки километров от меня, на своей веранде с видом на озеро.

Каллы символизируют любовь.

18:25

ТАКЭРУ

А фиолетовые каллы – любовь, которая длится вечно.

18:25

На своей максимальной скорости я иду к цветочному киоску. У меня не так много денег, но хватает на приличный букет фиолетовых калл.

Когда я возвращаюсь к старым могилам, сторож уже закрывает ворота в эту часть кладбища.

– Пожалуйста… – говорю я, запыхавшись от ходьбы и показывая букет.

Тощий сторож с жестким вытянутым лицом недовольно фыркает, но не препятствует. Он встает у ворот, а я выбрасываю бумагу, в которую был завернут букет, и обхожу могилы. Все могилы.

И на каждой оставляю цветок.

Любовь, которая длится вечно. Даже если вас веками никто не навещает, вы не одиноки.

Ну, то есть мы все одиноки. Все вместе.

После моего обхода этот уголок выглядит уже не таким серым и пустым.

Я улыбаюсь сторожу. Он поджимает губы и кивает.

Пора домой.

Завтра у меня серьезное испытание.

И это не выпускной экзамен.

2

Проблемы с сердцем у меня начались еще в лицее.

Настоящие проблемы, это не какая-то тухлая любовная метафора.

Первый приступ случился во время тренировки по дзюдо. Мы бежали пару кругов по спортзалу для разминки.

Я сильно запыхалась, но подумала, что это нормально: я тогда была не в лучшей форме. Обычное дело, когда целыми днями сидишь на стуле. С утра за партой в школе, потом за письменным столом дома. Уроки, домашка, уроки, домашка, уроки, домашка. Мы только перешли в лицей, а на нас уже давили со всех сторон.

Папа переживал еще больше меня. Он преподавал математику в той же школе, только в другой параллели. Каждые десять минут он заглядывал в мою комнату под каким-нибудь нелепым предлогом, чтобы убедиться, что все в порядке и мне не нужна помощь.

Я отвечала сразу, как только его голова просовывалась в дверь. Наугад. То да, то нет. Черт побери, мне было четырнадцать. Я могла самостоятельно выполнять свои чертовы домашние задания.

Ему, кстати, не очень нравился мой лексикон. Он считал, что я говорю слишком вульгарно и архаично для четырнадцатилетнего подростка. Думаю, во всем виноваты книги. У меня всегда их было полно.

Я много читала.

Раньше.

А потом настал День Тренировки по Дзюдо. Мне нравилось заниматься, хотя дзюдоист из меня был так себе. Но, блин, какая разница, мне нравилось дзюдо! Кто сказал, что нравиться может только то, что ты умеешь делать идеально? Я и в Mario Kart люблю играть, хотя всегда прихожу последней.

В общем, в тот день я вместе со всеми, как обычно, бежала по периметру спортзала. Запыхалась. И еще у меня появилось странное ощущение в желудке, как будто я переела шоколада. Но я-то знала, что в тот день никакого шоколада не ела. Я продолжила бежать. А потом все вокруг меня вдруг почернело. Звуки отдалились, пол стал ближе.

Я потеряла сознание.

А когда пришла в себя, надо мной склонялись незнакомцы в флуоресцентной оранжевой униформе. Меня подняли, положили на носилки и втолкнули в машину скорой помощи.

Мы приехали в большую больницу.

И вот тогда я слегка занервничала. Вокруг суетились люди, я понятия не имела, что происходит. Только с ужасом понимала, что мне задрали футболку, а грудь, открытую четырем ветрам, утыкали бумажными дисками, подключенными к устройству, которое издавало странный сбивчивый писк.

Я была уверена, что сейчас меня жахнут электрическим током и кто-нибудь обязательно крикнет: «Еще разряд!», а кто-нибудь другой драматично завопит: «Мы ее теряем!»

Я попыталась сесть на каталке, пока меня везли по больничному коридору. До этого я даже не представляла, как выглядит больница внутри. Насколько знаю, я была там всего один раз, когда родилась.

– Мы позвонили твоему папе, – сказал кто-то, оказавшийся женщиной с коротко подстриженными седыми волосами и пронизывающими насквозь глазами. – Меня зовут Мария Келлер. Я врач. Нам надо тебя осмотреть.

Я смогла только сказать, что требую адвоката.

Адвокат, конечно, не пришел.

Зато пришел папа.

Один, без мамы. Мама, как всегда, была на высоте тысячи метров. Разносила коктейли на каком-нибудь авиалайнере в каком-нибудь бизнес-классе.

Когда тебе четырнадцать, твой папа определенно лучше любого адвоката на планете Земля. Он держал меня за руку все время, пока мы были в больнице. Я знала, что папа все уладит.

Но ошибалась.

Спустя несколько часов и кучу анализов доктор Келлер провела нас в свой кабинет.

Насколько я поняла, меня «стабилизировали» и мои «жизненные показатели» были в норме. У меня и вправду перестал болеть живот, не было и ощущения, будто я объелась шоколада. Честно говоря, в тот момент я бы от него не отказалась. По словам профессора Люпина из «Гарри Поттера», шоколад прогоняет страх, и я с ним полностью солидарна.

Из той нашей встречи с доктором Келлер я запомнила только три слова: семейная дилатационная кардиомиопатия.

С того дня моей семьей стали многие люди, которых я раньше не знала.

Доктор Келлер, медсестры, санитарки.

А еще я узнала, что такое анализы, электрокардиограммы (я тогда еще не умела выговаривать это слово, не сломав язык) и много других противных вещей.

Например, когда тебе дают подышать усыпляющим газом, а потом вскрывают грудную клетку, чтобы попытаться исправить сердце, которое работает не так, как надо.

Со мной такое проделывали неоднократно, и каждый раз папа уверял, что все хорошо. Думаю, он так говорил только потому, что после всех этих операций я не умерла. Но мы оба и доктор Келлер знали, что все становилось только хуже.

В ту первую встречу с Келлер я поняла, что папа не сможет меня спасти. Это просто не в его власти. Мой мир рухнул. И кажется, его тоже.

Болезнь была у меня с рождения, просто раньше никак не проявлялась. Я будто узнала, что внутри у меня была бомба замедленного действия, которая в конце концов взорвалась и унесла половину моего сердца. Моя сердечная мышца не работала как положено, и с этим надо было что-то делать.

Все закончилось тем, что мне установили одну штуковину. Такэру называет ее стальным сердцем. Я называю ее Польдо в честь плюшевого мишки, которого я потеряла в первом классе во время поездки в горы. А доктор Келлер называет ее VAD. Польдо-VAD заставляет мое сердце биться в нужном ритме.

Все это вдруг вспомнилось сегодня, когда я садилась с папой в машину.

Мне уже девятнадцать, я все еще не умерла, а внутри у меня вместо моего разбитого сердца бьется стальной прибор.

Сегодня мы с папой едем в больницу.

Вот это событие, да?

Мы пробираемся под арками, нависающими над входом, и попадаем в нечто вроде внутреннего дворика.

Нигуарда – это больше, чем больница. Это целый город со множеством зданий, разделенных дорожками и самыми настоящими асфальтированными дорогами.

Мы идем к северному корпусу в отделение детской кардиологии. Оно расположено в современном здании с белыми кирпичными стенами и большими окнами. Подняв голову, я смотрю на второй этаж, пробегаю глазами по окнам больничных палат и останавливаюсь на окне в дальнем углу с южной стороны. Это лучшая палата, в которой я когда-либо лежала. И не потому, что она какая-то особенная, все палаты в больнице одинаковые. Заслуженной славой среди пациентов (и медсестер) эта палата пользуется за вид из окна. Там, прямо перед зданием, растет огромная магнолия, а за ней стоит скамейка. Вот за эту скамейку и любят палату в дальнем углу с южной стороны.

Войдя внутрь, мы проходим мимо регистратуры.

Кивком с нами здоровается охранник, невысокий коренастый парень. Папа отвечает ему тем же. Я направляюсь прямиком в амбулаторное отделение здесь же, на первом этаже. Я давно не смотрю на указатели – и без них прекрасно ориентируюсь. Я знаю здесь каждый поворот, каждый угол, каждую дверь. Эта больница уже много лет – мой второй дом.

Я подхожу к кабинету доктора Келлер, тому самому, в котором пять лет назад она сообщила мне о моей болезни.

Перед дверью стоит несколько стульев.

Один из них занят.

Увидев меня, Такэру вскакивает и идет мне навстречу.

Ноги у меня становятся как желе.

Он обнимает меня.

Я зарываюсь лицом в его плечо, которое на несколько сантиметров выше моего. Всегда думала, что из-за своей наполовину японской крови он так и останется маленьким и тощим, а он вырос в какого-то великана. Поджарого и худого, но все равно великана.

– Как дела, карлик? – спрашивает он.

– А у тебя, вкусная фрикаделька Такэ-яки?

Я кусаю его в плечо, и он отскакивает, улыбаясь.

– Боишься?

Я не хочу плакать. Не должна плакать.

Но я не хочу входить в кабинет Келлер.

– Вообще нет. Ты ведь все это уже проходил. Так что я точно знаю, что они со мной сделают.

Я хватаюсь пальцами за ручку кабинета. И опускаю ее вниз.

В кабинете я сажусь перед столом Келлер. Папа и Такэру садятся рядом со мной: один справа, другой слева.

Келлер приветливо улыбается.

По-хорошему Такэру здесь быть не должно. Он мне не родственник, а все беседы с врачами должны быть строго конфиденциальными, ну, или как там это называется. Но Келлер знает нас обоих так давно, что и бровью не ведет.

Ты готова, Бьянка? Готова услышать вердикт?

Келлер долю секунды смотрит на моего отца. Потом прочищает горло. Перед ней на столе лежит моя медицинская карта. Приличная такая папка, примерно той же высоты, что последняя книга «Сумерек», этот бесконечный кирпич, написанный от лица зануды Эдварда.

– Бьянка, – начинает Келлер, глядя на меня из-под очков. – Тебе хорошо известно твое состояние, поэтому обойдемся без ненужных вступлений.

Я никак не реагирую. На это нужно что-то отвечать? Я молчу.

Такэру вытягивает руку и сжимает мою ладонь.

Я не двигаюсь.

– Ты наблюдаешься у нас уже несколько лет, и за это время мы перепробовали все возможные методы терапевтического и хирургического лечения, – продолжает Келлер, открывая медицинскую карту и глядя на верхний лист. – В последние месяцы ты сдала множество анализов и прошла массу обследований, иногда довольно неприятных.

Вспоминается, как пару недель назад мне пришлось прийти в больницу, чтобы мне вставили трубку в пах. Врачи хотели добраться до моего сердца, перемещая трубку по кровеносным сосудам. В верхней части трубки была камера.

Не каждому выпадает такой шанс, да? Заснять свое сердце изнутри. Я спросила, можно ли выложить видео к себе на страничку, но мне не разрешили. Жаль, я бы набрала миллионы просмотров.

Доктор Келлер все говорит и говорит. От папы так несет напряжением. Он похож на фонарный столб, втиснутый в пластиковый больничный стул. Надеюсь, он не сломается.

– Вчера состоялся общебольничный консилиум. Мы решили, что лучшим вариантом для тебя будет трансплантация.

У меня подпрыгивает желудок.

Такэру крепче сжимает мою руку.

Все-таки трансплантация.

Келлер рассказывает, что меня ждет. Список ожидания. Туманные сроки. Необходимость найти подходящего донора.

– Ты готова к этому, Бьянка?

По сути, она спрашивает: «Ты готова надеяться, что кто-нибудь протянет ноги и любезно отдаст тебе свою сердечную мышцу, чтобы ты могла продолжать свое жалкое существование?»

Я готова?

Я смотрю на Келлер. Мы знакомы уже много лет. Она всегда была уравновешенной, холодной и рассудительной.

А сейчас у нее как будто слегка дрожат губы.

Рядом раздается сдавленный всхлип.

Папа сжимает мою руку и смотрит на меня. Он не осмеливается говорить.

Я готова?

Нет, думаю я.

– Да, конечно, – вылетает из моего рта, а потом еще: – Спасибо за вашу заботу обо мне.

Не могу сказать, что атмосфера в кабинете разрядилась. Хотя теперь, конечно, солнце светит в окно немного ярче. Так, наверное, должны думать все сидящие в этой комнате.

Все, кроме меня.

Келлер, воодушевившись, пускается в длинные объяснения и перечисляет шаги, которые нам надо будет предпринять. Обследования, ожидание. Она объясняет, что и после пересадки мне придется постоянно наблюдаться. Надо будет продолжать лечение и соблюдать определенные правила.

– Ты должна заслужить это сердце, Бьянка, – говорит Келлер.

Я киваю.

Так себя, наверное, чувствуют космонавты, запущенные в космос.

В полную пустоту.

Мы выходим из кабинета и сталкиваемся с родителями Такэру.

Они здороваются с папой и начинают болтать как старые приятели. Дети с сердечными проблемами – неисчерпаемая тема для разговоров. Тем более дети с сердечными проблемами, которые проводят вместе по два выходных в месяц.