Таксист

История первая: Браслет и блеф

Вечерний город переливался огнями, как новогодняя ёлка, которую забыли разобрать в апреле. Он вёл машину плавно, без рывков — привычка, выработанная за годы. Имя его было никому не известно. На бейдже — пустота, на заказе — просто «Водитель». Пассажиры косились на него, проверяли замки дверей, но он никогда не подавал повода для тревоги. Тёмно-синий пиджак, чистая рубашка, никакой бесстыжей рекламы в салоне. Только запах кофе и лёгкий аромат кожи.

Она появилась на тротуаре, как скандал в консерватории. Маленькое чёрное платье, туфли на такой шпильке, что ими можно было защищать королевство. Волосы волной, макияж «на миллион», но уголки губ опущены вниз. Она села на заднее сиденье, бросила клатч на соседнее кресло и сказала:

— На Фонтанку, к Особняку Спиридонова. И, пожалуйста, быстрее. Я уже опаздываю.

Он кивнул, тронулся с места. В зеркале заднего вида она была похожа на куклу, у которой села батарейка. Пальцы летали по экрану айфона, отправляя сообщения с чудовищной скоростью. Губы шевелились — она читала ответы, потом вдруг швырнула телефон в клатч.

— Как же всё это бесит, — выдохнула она, и тут же замолчала, словно испугавшись собственной искренности.

Браслет с руки упал на сиденье. Бриллиантовая крошка, тонкое золото. Она не заметила.

— Вы не потеряли, — тихо сказал он. — Ваша вещь на кремовой коже. Видно хорошо.

Она оглянулась, подняла браслет, надела обратно, но взгляд её задержался на затылке водителя. Пассажирка нервно дёрнула плечом:

— Слушайте а вы всегда такой спокойный? Не хочется иногда просто развернуться и уехать к чёрту на рога?

— А вы хотите? — вопросом на вопрос ответил он.

В салоне повисла пауза. Мигали жёлтые фонари, шуршали шины по свежему асфальту.

— Хочу, — вдруг призналась она. — Знаете, в чём проблема? Меня тошнит от этого мероприятия. От этих людей. От их улыбочек, от того, как они смотрят на твою сумочку, на твою причёску, на твоё кольцо. Я ненавижу их всех. Но если я не приеду — они скажут, что у меня кризис. Или что я беременна. Или что меня бросили. Или что я обанкротилась. Они придумают сто причин, и все — гадкие. И все будут шептаться.

Она говорила, и голос её становился всё выше. Он снизил скорость, потому что впереди горел красный.

— А что самое обидное? — спросил он мягко, как спрашивают у ребёнка, который упал с велосипеда.

— Самое обидное, — она сжала браслет так, что металл впился в пальцы, — что они даже не узнают настоящую меня. Им плевать, болит у меня что-то или нет. Им важно только моё отражение в их зеркалах. Если я не приеду — они подумают плохо. А если приеду — всё равно подумают плохо, но хотя бы скажут: «Какая она молодец, держится».

Машина остановилась на перекрёстке. «Мерседес» слева мигнул фарами, он вежливо пропустил. Она вздохнула с горечью.

— Скажите, — он повернул голову чуть вбок, но не посмотрел на неё, давая сохранить лицо, — если бы вы сейчас заболели по-настоящему, что бы вы выбрали: лежать дома в пижаме с температурой или быть там?

— Дома, — ответила она мгновенно.

— А если бы вы просто сказали: «Я не хочу»? Без болезни, без причины. Просто «нет».

— Так нельзя.

— Кто сказал?

Она замерла. В салоне повисла тишина, нарушаемая только ровным гулом мотора.

— Все, — сказала она наконец. — Все вокруг. С детства. «Ты должна быть хорошей девочкой», «Ты должна оправдывать ожидания», «А что скажут люди?» Знаете, моя мама до сих пор звонит и спрашивает, как я выгляжу перед выходом. Не как я себя чувствую. А как я выгляжу.

Он включил поворотник, свернул в тихий переулок. У них было ещё минут семь до Особняка. Семь минут, чтобы сдвинуть мир с оси.

— Представьте, — сказал он спокойно, почти вкрадчиво, — что все эти люди — актёры. А вы пришли на их спектакль. Они играют роли: «преуспевающий бизнесмен», «идеальная жена», «гениальный художник». И им очень важно, чтобы в зрительном зале был кто-то, кто поверит. Им нужно ваше мнение о них. А вы — единственная, у кого есть аншлаг внутри. Вы настоящая. И теперь вопрос: зачем вам выходить на их сцену и играть по их правилам?

— Но если я уеду домой — они подумают....

— Кто? — перебил он мягко, но твёрдо. — Актёры? Вы волнуетесь о мыслях вымышленных персонажей своей же головы? Вы их даже не уважаете, вы сами сказали. Вы их ненавидите. Зачем вам любовь тех, кого вы презираете?

Она открыла рот, потом закрыла. Браслет на запястье сверкнул в свете проезжающей мимо машины.

— Вы понимаете, — продолжил он, не нажимая, просто ведя ниточку мысли, — что их мнение — это как воздух в мыльном пузыре? Красиво, переливается, но лопается от одного прикосновения реальности. Они сегодня шепчутся о вас. Завтра — о следующей. Вы для них — не человек. Вы — тема для разговора. Разве можно строить свой вечер на том, что скажет тема?

Она вдруг рассмеялась. Не истерично, а по-настоящему, с облегчением.

— Господи, — выдохнула она. — Вы таксист или психотерапевт?

— Таксист, — улыбнулся он в зеркало, и она впервые увидела его глаза — тёплые, внимательные, без тени оценки. — Мне не надо сохранять вашу душевную репутацию. Я вас не знаю и не узнаю. Поэтому могу сказать правду.

— И какая правда?

— А правда в том, — он сбросил скорость, они подъезжали к Особняку, уже были видны швейцары в красных мундирах и вереница дорогих машин, — что вы сегодня можете выбрать себя. Не «их мнение о вас». А себя. Прямо сейчас. Через три секунды мы остановимся. Вы выйдете, зайдёте туда, будете улыбаться, пить шампанское и чувствовать, как внутри всё сжимается. Или вы скажете: «Мне неинтересен этот театр. Поехали домой». И завтра ваша голова не будет раскалываться от того, что вы опять кого-то играли.

Машина остановилась. Швейцар уже открывал дверь со стороны пассажирки. Она взялась за ручку, потом отдернула руку, будто обожглась.

— Не надо, — сказала она швейцару резко. — Я передумала.

— Что? — не понял тот.

Она откинулась на спинку сиденья, счастливо и страшно.

— Увезите меня домой, — сказала водителю. — Пожалуйста. На Пушкинскую, к Сенной. Знаете, там есть круглосуточный «Вкусно и точка». Я хочу картошку фри. И пусть они думают что хотят.

Он молча развернулся. Швейцар остался стоять с открытым ртом. Машина плавно выехала с парадной аллеи.

— Только одно, — сказала она и вдруг наклонилась вперёд, положив подбородок на спинку пассажирского кресла. — Как вас зовут? Я хочу знать имя человека, который осмелился сказать правду.

Он помолчал несколько секунд. В зеркале она видела только половину его лица — спокойного, чуть усталого, но удивительно мирного.

— Меня зовут так, как вам удобно меня называть, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Для одних я «водитель», для других — «попутчик». Для третьих — «голос, который сказал то, что они и так знали, но боялись признать». Имя неважно. Важно, что вы его запомните не как моё, а как то, что внутри вас сейчас захотело фри и спокойной ночи. Это ваше имя. Истинное. А я — лишь тот неизвестный, пункт назначения которого — чужой покой.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Браслет на руке вдруг перестал жечь запястье. Она сняла его и положила в клатч — туда, где лежал телефон, на который пришло уже двенадцать сообщений: «Ты где?», «Все ждут только тебя!», «Опозоришься, если не придёшь».

Она взяла телефон, отключила звук и посмотрела в окно. Огни города плыли мимо, но теперь она не чувствовала в них угрозы. Внутри впервые за много лет было тихо.

— Знаете, — сказала она уже на подъезде к её дому, — вы хуже, чем психотерапевт. Вы честнее. Спасибо.

Он не ответил. Остановился, подождал, пока она выйдет. Она сунула купюру, в два раза больше положенного, и уже открыла дверь, как вдруг обернулась:

— А вы всегда так? Со всеми?

— Только с теми, кто готов услышать, — ответил он. — Остальным я просто рассказываю прогноз погоды.

Она улыбнулась — впервые за вечер искренне — и захлопнула дверь. Машина растворилась в ночном городе. Без имени, без номера, только зелёный огонёк «Свободен» на крыше.

Девушка постояла минуту, глядя вслед. Потом достала телефон и набрала одно сообщение в общий чат: «Сегодня не приду. Просто не хочу».

Она выключила экран, поднялась в свою квартиру, сбросила туфли и заказала две порции картошки фри. И почему это раньше она боялась собственного «нет» больше, чем чужого «плохо»?

А таксист в это время включил приём нового заказа. На экране высветилось: «Заберите мужчину из бизнес-центра. Плачет, не хочет ехать к семье».

Он вздохнул, поправил зеркало и поехал. Потому что маяки не выбирают, кого освещать. Они просто горят.

История вторая: Ключи, которые не поворачиваются

Я не всегда был таксистом. Раньше

я продавал то, что не любил,

людям, которые не нуждались в

этом. И однажды понял: я не помню,

когда в последний раз говорил

правду. Не потому, что врал — а

потому, что молчал. Теперь я вожу

и слушаю.

Правда других - стала моей

работой.

А свою я храню за зеркалом заднего

вида. Там темно и безопасно.

Иногда полезно быть ничем для

всех, чтобы стать всем для

одного..

Он взял заказ через три минуты после того, как высадил девушку с браслетом. На экране высветилось: «Бизнес-центр "Невская башня", 22:15. Подать к чёрному входу». Дополнительно: «Пассажир просит тишину».

Таксист усмехнулся про себя. «Просит тишину» всегда означало обратное — такому пассажиру нужен слушатель, который не перебивает.

Он подъехал к бизнес-центру. У чёрного входа, под козырьком, стоял мужчина лет сорока пяти. Дорогой костюм, но галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. В одной руке — портфель из чёрной кожи, в другой — скомканный носовой платок. Он вытирал глаза.

Таксист включил аварийку, вышел из машины, открыл заднюю дверь. Мужчина посмотрел на него мутным взглядом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и нырнул в салон.

— На Репищева, 13, — голос сел, будто он кричал или не пил воду целый день. — Но не быстро. Мне... мне пока не туда.

— Понял, — сказал таксист и тронулся. В зеркале заднего вида мужчина сидел, откинувшись на спинку, уставившись в потолок. Глаза покрасневшие, щетина уже пробилась, хотя брился, видимо, утром. На запястье — часы за миллион, но рука трясётся.

Они проехали молча минут пять. Мужчина сжимал портфель, как спасательный круг. Потом вдруг всхлипнул. Один раз. Потом ещё. Потом закрыл лицо руками и заплакал — тихо, беззвучно, плечи ходили ходуном.

Таксист опустил стекло со своей стороны, пропуская свежий воздух. Не включил радио. Не спросил «что случилось». Просто ехал.

Через три минуты, когда мужчина немного успокоился, он произнёс ровно:

— Можем сделать круг. Съездим на набережную, там сейчас красиво. Время у нас есть.

— Есть, — хрипло ответил мужчина. — Собственно, времени у меня всегда много. Его слишком много последние годы.

Он помолчал, потом выдохнул и заговорил, глядя в боковое окно на проплывающие витрины.

— Меня зовут... а впрочем, неважно. Мне сорок семь. У меня бизнес, три магазина, квартира в центре, машина за восемь миллионов. И я сейчас еду в дом, где живёт моя семья. Жена и сын. Сыну четырнадцать.

— Хороший возраст, — нейтрально заметил таксист.

— Если бы я знал, — горько усмехнулся мужчина. — Он не разговаривает со мной. Третий год. Просто молчит. Я прихожу — он уходит в комнату. Я сажусь ужинать — он берёт тарелку и уходит к себе. Я говорю «привет» — он надевает наушники. Жена... она тоже почти не говорит. Смотрит сквозь меня. Как будто я призрак, который иногда заходит в дом.

Он порылся в кармане пиджака, достал пачку сигарет, потом вспомнил, что в машине нельзя, и сунул обратно.

— Вы знаете, что такое приходить в пустой дом, где есть люди? — спросил он, не оборачиваясь. — Это хуже, чем одиночество. Одиночество — это когда тебя нет. А здесь ты есть, но тебя всё равно... не видят.

Таксист свернул к набережной. Впереди зажглись мосты, отражаясь в чёрной воде золотыми полосами.

— Давно так? — спросил он.

— Три года. Нет, четыре. Я пропустил день рождения сына. Мне нужно было лететь в командировку. Контракт на двадцать миллионов. Я сказал: «Сынок, мы потом отметим, купим тебе то, что захочешь». Он ничего не сказал. А вечером я улетел. И с того вечера он молчит.

Голос мужчины сломался. Он сжал портфель так, что побелели костяшки.

— Я думал, что работаю ради них. Чтобы у них было всё. Дом, одежда, репетиторы, путешествия. Я пропадал в офисе по шестнадцать часов. Приходил — они уже спали. Уходил — они ещё спали. Выходные? Какие выходные, у нас аврал. Я думал — вот сейчас, ещё немного, отобью кредиты, куплю квартиру побольше, тогда и заживём. А они не ждали. Они привыкли жить без меня. И теперь я лишний в собственной семье.

— А сегодня что случилось? — мягко спросил таксист. — Почему плакали?

Мужчина отвернулся к окну, долго молчал. Потом сказал тихо:

— Сегодня звонила классная руководительница. Сын написал сочинение «Мой папа». Там было три строчки. Дословно: «Мой папа работает. Он приходит поздно. Иногда он есть, иногда его нет. Когда он есть, его всё равно как будто нет». Учительница сказала: «Это тревожный звоночек». А я понял, что это приговор.

Он вытер глаза платком, потом выбросил платок обратно в карман.

— Сегодня у нас семейный ужин. Я обещал приехать. Купил подарки. Жене — серёжки, сыну — игровую приставку, самую дорогую. И сижу боюсь. Потому что они посмотрят на меня, скажут «спасибо» пустыми глазами и разойдутся по углам. Я не хочу туда ехать. Я не хочу снова видеть эту стену.

И заплакал снова, уже не скрываясь. Таксист молча вёл машину. Они проплывали мимо Исаакиевского собора, потом мимо Медного всадника. Город спал, только патрульные машины изредка проезжали мимо.

— Могу предложить маршрут, — сказал таксист через минуту. — Я сделаю небольшой крюк. Покажу вам кое-что. Если вы не против.

— Всё равно, — равнодушно ответил мужчина. — Везде я чужой.

Таксист свернул на набережную Обводного канала, потом нырнул во дворы-колодцы и остановился у старой пятиэтажки с облупившимся фасадом.

— Посмотрите направо, — тихо сказал он.

Мужчина повернул голову. У подъезда стоял мужчина в рваной куртке, с авоськой, полной бутылок. Он копался в замке, не мог попасть ключом, потом достал телефон и набрал номер.

— Алло, Лен? Я это... ключи забыл. Ты выйдешь? Не сердись. Я третий день не пью, честно. Соскучился. И конфет принёс. Помнишь, ты любишь "Красную шапочку"? Я купил.

В трубке что-то ответили. Мужчина заплакал — по-детски, со всхлипами.

— Спасибо, Лен. Спасибо, родная. Сейчас, я быстренько. И ты выйди, а? Мне тебя очень не хватало.

Он прижал телефон к уху и замер. Потом дверь открылась, вышла женщина в халате, обняла его, и они вместе вошли в подъезд.

Таксист развернулся и поехал дальше.

— Зачем вы мне это показали? — спросил мужчина, но голос уже звучал иначе — тихо, задумчиво.

— А вы поняли? — ответил вопросом таксист.

— Он вернулся. Она его ждала. Хотя он... ну, понятно, кто он. Пьёт, наверное. Но она вышла. И конфеты приняла.

— А вы догадались, что его главная проблема была не в ключах? — спросил таксист. — Он не знал, откроют ли ему дверь. Боялся, что скажут: «Иди отсюда». А ему открыли. И он заплакал от облегчения, потому что боялся пустоты.

Мужчина замер.

— Вы боитесь того же, — сказал таксист ровно. — Не того, что они вас отвергнут. Вы боитесь, что их равнодушие — это окончательная правда. Но я вам скажу одну вещь. Вы пропустили четыре года. Это много. Но сын написал сочинение. Три строчки. Знаете, что это значит?

— Что я плохой отец.

— Нет. Это значит, что он думает о вас. Злится — значит, вы ему небезразличны. Равнодушный ребёнок вообще не стал бы писать. На кой ему? А он написал. Учительница забеспокоилась — и правильно. Но самое главное не в этом.

— А в чём?

— В том, что вы едете. Вы боитесь, у вас трясутся руки, вы плакали в такси — и вы всё равно едете. Вы купили приставку и серьги. Вы не сдались. Понимаете? Для семьи ужасна не злость. Ужасно молчание, когда человек просто перестаёт пытаться. А вы пытаетесь. Это уже победа.

Мужчина молчал. Город проплывал за окном, но теперь он смотрел не мимо — вперёд.

— Я не знаю, как разморозить их, — сказал он наконец. — Я не умею разговаривать. Я умею только работать.

— Тогда начните не с разговора, — сказал таксист. — Сядьте в коридоре, если они разойдутся. Не уходите. Будьте рядом, даже если молчат. Присутствие важнее слов. Через день, через неделю, через месяц — они привыкнут, что вы есть. И однажды сын спросит: «Пап, а ты правда пришёл?» И вы ответите: «Да. Я пришёл и больше не уйду».

— А если он не спросит?

— А вы скажите сами. Не ждите вопроса. Просто однажды вечером положите руку ему на плечо. Не требуйте ответа. Просто будьте. Это самое трудное — не требовать ничего взамен. Но это единственный путь.

Машина въехала во двор на Репищева, 13. Дом был обычный, панельный, но в одном окне на шестом этаже горел жёлтый свет.

— Это наше, — прошептал мужчина. — Жена всегда оставляет свет в кухне. Говорит, чтобы я видел, что меня ждут. А я думал, что это просто привычка.

Он открыл дверь, вышел, потом наклонился к переднему сиденью.

— Как вас зовут? — спросил он, глядя в глаза таксисту.

— Тот, у кого нет имени, — спокойно ответил тот. — Просто водитель. Но если хотите — называйте меня «маяк». Сегодня ваш маяк.

Мужчина достал бумажник, вынул пять тысяч.

— Не надо, — остановил таксист. — Оплата по счётчику. Я вам не благотворительность.

— А что? Берите...

— Пойдите домой. Достаньте приставку. Идиотскую вашу приставку — извините, — и скажите сыну: «Я знаю, что опоздал на четыре года. Но сейчас я здесь. Поиграем вместе?» И если он уйдёт в комнату — пойдите за ним. Не ждите приглашения. Вы отец.

Мужчина стоял, не в силах пошевелиться. Потом резко захлопнул дверь, развернулся и почти побежал к подъезду.

Таксист посмотрел ему вслед. На шестом этаже в кухне загорелся ещё один свет. Кто-то выглянул в окно.

— Ну давай же, — тихо сказал таксист. — Войди. Ключи у тебя есть. Всегда были. Просто ты боялся повернуть.

Он включил приём новых заказов. Через минуту пришло: «Женщина с ребёнком, боятся ехать к мужу».

Таксист вздохнул, поправил зеркало и тронулся. В зеркале заднего вида всё ещё горели два окна на шестом этаже.

Он не обернулся. Маяки не оглядываются. Они просто светят.

История третья: Маленький чемодан

Было далеко за полночь, когда на экране загорелся новый заказ. «ТЦ "Океан", южный выход. Пассажир с ребёнком. Просьба — без резких движений».

Таксист подъехал к торговому центру. У выхода, прижавшись к холодной стене, стояла женщина лет тридцати. В одной руке — чемодан на колёсиках, в другой — рука девочки лет семи. Девочка спала стоя, привалившись к материнскому бедру, в руках — потрёпанный плюшевый заяц.

Таксист вышел, открыл заднюю дверь, помог уложить чемодан в багажник. Женщина смотрела на него с подозрением — как все пассажиры в этот час.

— На Московский вокзал, — сказала она тихо. — На ближайший поезд. В любом направлении.

— Садитесь, — кивнул он, не задавая лишних вопросов.

Она усадила девочку на заднее сиденье, пристегнула, сама села рядом. Машина тронулась.

Первые минуты молчали. Таксист смотрел в зеркало: женщина обнимала дочь, смотрела в окно, губы сжаты. На пальце — обручальное кольцо, но оно сидит криво, как будто его снимали и надевали сто раз.

— Мам, мы скоро? — сонно спросила девочка.

— Скоро, зайка. Поспи.

Дочь закрыла глаза, заяц выпал из рук. Мать подняла его, прижала к груди. По щеке скатилась слеза. Она быстро её смахнула, но таксист заметил.

— Вы не на вокзал едете, — мягко сказал он через минуту.

— Что? — она вздрогнула.

— Вы едете от чего-то. Или от кого-то. Чемодан собран наспех — молния не застёгнута до конца. Ребёнок не переобут — на ней осенние ботинки, хотя на улице уже минус. Вы взяли его, — он кивнул на зайца, — а свои вещи — нет. Потому что вам было не до себя.

Женщина замерла. Потом тихо, зло сказала:

— Вы психолог? Мне не нужен психолог. Мне нужен вокзал.

— Я таксист, — спокойно ответил он. — И я везу вас туда, куда вы сказали. Но мы доедем через двадцать минут. Вы можете молчать всё это время. А можете сказать то, от чего внутри уже всё кипит. Я не запомню имени. Я не узнаю вас завтра. Я просто чужой человек в машине.

Она молчала. Таксист свернул на набережную — там было тише, меньше светофоров, больше времени.

— Я боюсь, — вдруг выдохнула она. — Боюсь своего мужа. Не то чтобы он бьёт — нет. Но он... выключает меня. Говорит: "Ты сидишь с ребёнком, а я работаю. Ты ничего не понимаешь. Твоё мнение неважно". Он кричит. При детях. Он швырнул чашку в стену на прошлой неделе — дочка плакала три часа. А когда я сказала "хватит", он рассмеялся и сказал: "Куда ты пойдёшь? С чем? На какие деньги?"

Она говорила быстро, будто боялась, что передумает.

— Я никуда не хожу. У меня нет друзей. Он проверил мой телефон — удалил всех, с кем я переписывалась, кроме своей мамы. Та звонит и говорит: «Терпи, у всех так». А я не хочу терпеть. Я хочу, чтобы дочка не боялась засыпать. Чтобы она не вздрагивала, когда хлопает дверь.

Девочка заворочалась во сне, прошептала: «Папа, не надо...» — и затихла.

Мать закрыла лицо руками.

— Видите? — сказала она сквозь пальцы. — Она даже во сне его боится. А он считает, что мы обязаны ему жизнью. Он приносит деньги — и всё. А взамен требует, чтобы мы боялись и слушались. Я забрала документы, немного наличных — и сбежала, пока он на ночной смене. К утру вернётся, увидит, что нас нет... Что тогда?

Она подняла голову. Глаза красные, но не мокрые — слёзы кончились.

— Вы хорошая мать, — сказал таксист.

— Откуда вы знаете?

— Плохая мать не увезла бы ребёнка. Она осталась бы и терпела дальше, потому что боится неизвестности. А вы увезли. Вы выбрали дочь.

Она хотела что-то сказать, но вдруг прижала зайца к лицу и заплакала — тихо, чтобы не разбудить девочку.

Таксист сделал круг по Садовой. Время шло, но вокзал приближался медленно — он специально выбрал длинный маршрут. Ей нужно было выговориться до конца.

— Он никогда не был другим, — продолжила она, успокаиваясь. — Просто я думала, что любовь — это терпеть. Мама научила. «Бьёт — значит любит», «Кричит — значит переживает». Я верила семь лет. А вчера дочка спросила: «Мама, почему папа нас не любит?» Не «меня». «Нас». Она уже знает, что мы вместе. Что он против нас двоих.

— А вы что ответили?

— Ничего. Я не знала, что сказать. А потом поняла: если я не отвечу — она вырастет и будет так же терпеть. Или сама станет такой, как он.

Машина выехала на площадь перед вокзалом. Огни, автобусы, люди с чемоданами — все куда-то бегут. Женщина посмотрела на вокзал, потом на дочь.

— Я не знаю, куда ехать, — призналась она. — У меня есть три тысячи. На билет до ближайшего города. А там — ничего. Ни работы, ни жилья.

— Это страх, — сказал таксист. — Не неизвестность пугает. Пугает то, что вы привыкли верить, что без него вы — ноль. А это неправда.

— Откуда вы знаете?

— У меня мать была такой, как вы. Только она не ушла. Она осталась. И однажды он её... сильно ударил. В больнице она пролежала месяц, а я понял: единственное, о чём она жалела, — что не ушла раньше. Не из-за себя. Из-за меня.

Таксист замолчал на секунду.

— Моя мать выжила. Но ребёнок во мне умер в тот день. Вы не хотите, чтобы ваш ребёнок умер.

Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.

— Что мне делать? — прошептала она.

— Вы уже делаете. Вы ушли. А теперь — не сворачивайте. Вокзал — это не выход. Выход — это дверь, за которой вас не будут бояться. Давайте я отвезу вас не на вокзал.

— А куда?

— Есть ночной приют для мам с детьми. Я знаю адрес. Там вам помогут с документами, с жильём, с работой. Это не рай, но там безопасно. И главное — там научат, что бояться — это не любовь.

— А если он найдёт?

— Если найдёт — будет полиция. Вы не вещь. Вы человек. И дочь ваша — человек. Он не имеет права на вас. Никто не имеет.

Она долго молчала. Девочка во сне улыбнулась — зайцу, что ли.

— Везите, — сказала мать. — В приют.

Таксист развернулся. Вокзал остался позади — жёлтые огни растаяли в зеркале.

Они ехали молча, но молчание было другое. Не тяжёлое, как в начале, а — уставшее, но спокойное.