СЛАБОЕ МЕСТО

Все события и персонажи вымышлены.

Любые совпадения случайны.

Артем Скрябин откинул с высокого лба черные, длинные, вьющиеся волосы и встал перед зеркалом вполоборота так, словно собрался петь арию. Он смерил свое отражение комично-надменным взглядом темно-карих глаз.

«На земле весь род людской,

Чтит один кумир священный,

Он царит над всей вселенной,

Тот кумир телец златой».

Если бы он мог петь вслух так, как в душе, то сделался бы оперным певцом, толстым господином во фраке с холеной бородой. Ездил бы с гастролями по миру, это лучше, чем пойти по миру, как, вероятно, скоро придется сделать всем ученым их вуза, не блещущим коммерческими талантами…

Новый джемпер отлично подходил к фирменным джинсам. Скрябин представил себе, как она кладет ему руку на плечо, прижимается щекой к его щеке, шутливо стонет: «М-м-м», — вдыхая запах дорогого мужского одеколона.

Его месть заведующему кафедрой упоительна! Жена Потоцкого стоит всех тех идей Артема, к которым лощеный бездарь, ее муж, добавил свое соавторство!

Впрочем, надо признать, хоть в науке он — ноль, организатор — отменный. В их время это приобретает определяющее значение. Всем стали нужны деньги. Не зря комсомольцы поперли в бизнес, не говоря уже о старших товарищах…

Заведующему кафедрой с Артемом крупно повезло! Помимо научных разработок, сколько раз он уже подсказывал шефу, где можно заработать копеечку? Однако, ту свою идею, на которой Потоцкий решил неслабо набить карманы, не заплатив ее автору ни копья, вообще забыв о нем, Артем ему даром не отдаст. Шалите, Эдуард Витальевич! «Ваша молодая супруга — это расчет за все то, что вы слямзили у меня в науке! – подумал Скрябин. — А за коммерческие идеи положено отстегивать чистоганом!»

Он вспомнил, как вытянулось лицо руководителя, когда Артем предъявил ему счет. Платите, любезный шеф! Раскошеливайтесь, иначе…

Иначе Артем не получит ничего, но вся компания аферистов отправится далеко и надолго!

Скрябин терпеливо наблюдал, как шеф колесит по городам и весям, связывая ниточки в один узелок. Потоцкий думал, Артем не понимает, что он воплощает в жизнь именно его мысль? Итак, неплохо попользовался…

Впрочем, почему же Артем не получит ничего? Ему достанется прекрасная женщина! Победитель получает главный приз!

Но, коль скоро завкафедрой раскошелится, Артем все равно уведет у него жену, только позже. А пока — в тайных свиданиях есть своя прелесть.

«Жаль, некому рассказать о своих новых победах, — пожалел Скрябин. — Братец Леха где-то мотается. Он единственный, кому Артем все может выложить без утайки, хоть тот своими шуточками порой доводит его до белого каления. Как он выразился, когда Артем решил остаться на кафедре и поступил в аспирантуру? Поздравил с обращением в книжные черви!

— Не место красит человека, а человек место, — напомнил ему тогда Артем.

— С тобой согласится любой маляр-штукатур, но не согласится обыватель, пропустивший мимо глаз табличку «осторожно, окрашено», — прикалывался брательник.

Когда Артем поведал ему о своем успехе у красавицы — жены заведующего кафедрой, то не мог сдержать своего восхищения:

— Любой мужик смотрит на нее и чувствует одно и то же: видит око, да зуб не ймет! Так и хочется нарушить заповедь насчет жены ближнего…

— Нарушая заповедь Ветхого завета и хватаясь за чужую талию, легко самому попасть под принцип талиона: «Око за око, зуб за зуб!»

Конечно, Леха не видел ее…

Еще, Леха не хотел понимать, что пришло время делать деньги.

— Главное смотри, чтобы деньги не «сделали» тебя, — говорил он Артему. — Знаешь, сколько «тореадоров» забодал золотой теленочек, даже не успев еще стать бычком? Все твои идеи, Тема, попахивают криминалом…

Слишком он стал правильный, Леха. А в детве слушал брата, открыв рот, когда Артем учил его, как отжать денег в маршрутке, передавая на билеты, и вовремя сойти. Забыл, как они вместе трескали шоколадные батончики, купленные на ворованные деньги, валяясь после «дела» на траве в школьном саду, и курили, не в себя, балуясь, дорогие сигареты, которые брал пацанам на их деньги добрый дядя?..

Скрябин собрался выходить из дома, когда раздалась трель звонка. Он посмотрел в глазок и прошептал: «Ну вот, на ловца и зверь бежит!»

Артем Скрябин не увлекался охотой, поэтому не знал: если загнанный в угол опасный зверь бросается на охотника, еще неизвестно, кто обречен…

Горьковский институт водного транспорта потрясло известие о трагической гибели аспиранта кафедры судового оборудования Артема Скрябина. Поползли слухи, что молодой ученый покончил с жизнью из-за отношений с женой своего начальника, Эдуарда Витальевича Потоцкого.

Эдуард Витальевич с возмущением опровергал подобные слухи. О Скрябине он отзывался как о безусловно талантливом молодом человеке, авторе многих научных публикаций.

Жена Потоцкого, хоть и была подавлена, но также категорически отвергала все обвинения в романе с коллегой мужа, заявляя, что ничего, кроме простой симпатии к интеллигентному и обаятельному молодому человеку, с ее стороны не было. Как относился он к ней, она не знает. Объясниться он никогда не пытался…

Друзья Скрябина признавали, что Артем был яркой, но, вместе с тем, крайне импульсивной личностью, что называется — человеком настроения.

Единственным, кто не поверил в версию самоубийства, был двоюродный брат Артема Алексей.

«Я хорошо знал его, — уверял он следователя с юмором, быть может, не вполне уместном в данном случае. — Тема считал себя гением и очень любил за это. Он не стал бы ни из-за кого вешаться. Даже я не стал бы, несмотря на то, что недавно вернулся из армии, где призыв: «Вешайся!» — слышал каждый день, а он — тем более. И вся его импульсивность, о которой говорят его приятели, была по большей части показухой. Он считал, что гению положено себя так вести и, между прочим, ни в чем себе не отказывать, подобно тому, как творческой личности необходимо периодически уходить в запои из-за мук этого самого творчества.

— А вы так не считаете? — спросил любопытного родственника Артема следователь, который и сам не прочь был пофилософствовать.

— Я считаю, что все настоящие, законченные вещи делаются, во-первых, людьми сильными, поскольку требуется перелопатить уйму рутины для того, чтобы воплотить в жизнь малюсенькую, как клоп, искорку вдохновения, во-вторых, на трезвую голову. Артем, между прочим, тоже не бухал, когда рассчитывал свою чудо-воздуходувку на кафедре, и вообще, он берег себя…

Тем не менее, эксперты не нашли, ни признаков насилия на теле Скрябина, помимо странгуляционной борозды на шее трупа, ни каких-то ярко выраженных следов пребывания чужих в квартире, которую снимал Артем в верхней части Нижнего Новгорода. Жилье было заперто, ключи лежали на полочке перед зеркалом. Хоть Скрябин и не оставил предсмертной записки, все говорило за то, что имел место суицид…

— Алексей, — позвал Рукавишникова его сосед справа, непосредственный (во всех отношениях) начальник, Саша Губарев, выглядывая из-за чертежной доски. — Ты знаешь, что такое «картинг»?

— Мне кажется, — не задумываясь, ответил Рукавишников, — это когда человек седлает такую пародию на автомобиль, сконструированную мотоциклистами…

— Это у них, — возразил Губарев. — А у нас «картинг» — это набивка карт. — Он помахал картонной перфокартой.

— Ясно, — вздохнул Алексей, предвидя новую вводную. Он заметил, что другой рукой шеф разминает сигарету. — «Смокинг» у нас, чувствую, тоже — не форма одежды…

— Верно. — Губарев поднес к носу и с удовольствием понюхал цигарку. — Это я к чему говорю, про карты? Ты, смотрю, чертежи по проекту десять три пятерки закончил, к спецификации приступаешь? Не забудь, теперь всё на машине, в рукопашную больше не делаем.

— Слушаюсь, кэп, — еще раз вздохнул Алексей. Он не любил свою работу в той части, где надо было шевелить мозгами. Гораздо спокойнее, когда механически переносишь с чертежа-прототипа на свежий лист ватмана все то, что и в новом проекте не меняется. Можно в мыслях унестись далеко от судового проектирования…

Голова Губарева исчезла за доской, а Алексей, почувствовав на себе чье-то внимание, посмотрел налево. Из-за своего стола на него весело поглядывал «отец русской вентиляции» — Иван Петрович Чугурнов. Взирая на его массивный лысый череп и квадратные очки, Алексей нисколько не сомневался в том, что, если бы Чугурнов захотел, он смог сконструировать такой вентилятор, что весь их отдел систем сдуло б к едреней фене, чего ему, несомненно, порой и хотелось. С начальником сектора Дмитрием Альбертовичем Татаринцевым у «отца» в последнее время случались стычки. Хотя прежде они, говорят, были друзьями, вместе работали в Ираке и на Кубе. Особенно, на Кубе. По слухам, там у Чугурнова завелась зазноба, местная аборигенка. Была ли она кубинской партизанкой, история умалчивает, быть может — лишь в отношении собственного мужа?.. К сожалению, Алексей был слишком молод для того, чтобы выпивать вместе с «отцом русской вентиляции» и слышать эту байку из первых уст. Приходилось пока удовлетворяться пересказами. Но, Рукавишников, понимая свое место, не привередничал, и, хотя знал, что конструктор обязан руководствоваться первоисточником, слухами тоже не брезговал. Ему оказали высокую честь, пригласив на пьянку к Саше Губареву, где собрались его друзья, такие же корифеи — Гоша Куржумов из сектора систем охлаждения и Слава Клязьмин из отдела комплектации. За тот вечер уши у Алексея, кажется, изрядно увеличились в размерах. Печень, правда, тоже…

— Надо идти в ногу со временем, — назидательно сказал Чугурнов, поддерживая напоминание Губарева, — иначе конкуренты станут наступать на пятки.

Рукавишников хотел спросить, какие пятки у смуглых кубинок, темные, или светлые? Щекотал ли шаловливо Чугурнов свою милую?.. Но, не решился. Лишь согласно кивнул из уважения к старшему коллеге, и уставился в окно, на тыльную сторону здания, известного всем нижегородцам как «Серый слон». Первый этаж там занимал ресторан, место очень популярное, в том числе и у сотрудников Центрального конструкторского бюро «Флагман».

На крыше «Серого слона» сидела ворона, такая же серая, и тупо долдонила своим клювом по оцинкованному железу.

— Что за звуки? — с недоумением спросила Валентина Ивановна Пыжис, конструктор первой категории. Алесей незаметно улыбнулся. Вероятно, даме с такой фамилией не все в жизни дается с наскока… Еще, его забавляло то, что конструктора, как яйца, делятся на категории. Вероятно, это потому, что они тоже могут быть крутыми, это Алексей по себе чувствовал. Если уж он упрется…

— Алексей Александрович! – услышал он у себя за спиной. Это начальник сектора приглашал его к себе.

Татаринцев всех называл только по имени отчеству и на «вы», не фамильярничал, оставляя, таким образом, за собой право вы-драть любого, кто вздумает халтурить, как положено начальнику. Дмитрий Альбертович, можно сказать, являлся крестным отцом Рукавишникова, выписавшим ему путевку в жизнь, как судовому конструктору.

Алексей и не думал, что устроился в блатную контору, пока его новоявленный куратор Саша Губарев не спросил, чей он?

— Мне что, про маму с папой рассказывать? — не понял Алексей.

— Родители у тебя молодцы, это ясно, — улыбнулся Губарев. — Раз такого орла вырастили. — Кто в наше КБ, спрашиваю, привел?

— Был у меня один привод… в милицию, — стал добросовестно вспоминать Рукавишников. — После ноябрьской демонстрации немного побузили с друзьями, на третьем курсе… А в остальном — я сам везде приходил. И сюда тоже.

Действительно, отгуляв после армии свои положенные два месяца, он по-простому заявился в отдел кадров «Флагмана», поинтересоваться о вакансии только потому, что проходил здесь преддипломную практику по направлению своего института, а руководителем его дипломного проекта был как раз начальник сектора систем вентиляции и кондиционирования воздуха, Дмитрий Альбертович Татаринцев. Под его чутким наставничеством Алексей лихо оснастил «кондишэном» какой-то буксир. Жаль, что этого не знала команда реального судна, — одолела бы свое пароходство вопросами, когда установят?

О том, что кондиционирование вещь полезная, Алексей думал не только в жаркие летние дни, когда теплоприток от солнышка особенно велик (Рукавишников даже мог точно его посчитать), но, особенно, после того, как его непосредственный начальник Саша Губарев имел дерзость в очередной раз заглянуть в обеденный перерыв в бар «Серго слона». Поскольку сапожник, как известно, всегда ходит без сапог, то и в отделе систем кондиционирования кондиционеров тоже не было, поэтому Алексей всегда мог безошибочно определить, посещал ли его непосредственный начальник бар в «Слоне», или нет.

К сожалению, угадать это мог не только Алексей, но и все, ибо, принявшему на грудь Губареву становилось мало лишь двигать линейки своего кульмана по ватману, да опекать Рукавишникова, он стремился помочь в работе всему отделу, норовил постоять и пообщаться с каждым из конструкторов, даже с такими, как Вера Тихая, в чью сторону на трезвую голову он и не плюнул бы (на то были свои причины). Обходил стороной он только начальника сектора, ну, и, конечно, руководителя всего отдела систем Добродеева — тот сидел в своем «аквариуме», и в общем зале появлялся все же реже, чем Губарев — в баре «Серого слона».

Конечно, Татаринцев мгновенно замечал, когда Губарев начинал живо сновать от одного коллеги к другому. Не раз на нарушителя дисциплины крепко наезжали, наказывали рублем, но все-таки не увольняли. Губарев был очень толковым специалистом. Кроме того, мужиков в конторе вообще ценили. Мужики ездили в командировки по всей стране, на все заводы, где только строили суда по проектам «Флагмана», а женщина, ее сколько ни корми, все равно домой смотрит. Поскольку в КБ дамы составляли половину коллектива, или больше, то мужикам приходилось порой колесить по стране и за себя, и за свою соседку. Были, конечно, и боевые тети, но даже у таких, то ребенок заболеет, то сама она за следующим отправится… Ведь каждый интеллигентный человек (а только такие и работали в КБ «Флагман») знает, что в семье должно быть двое детей. Желательно, конечно, мальчик и девочка, но это уж как повезет…

Итак, когда Рукавишников пришел в отдел кадров «Флагмана», даже не задумываясь о том, что в организацию, расположенную в пятнадцати минутах ходьбы от исторического центра города — Нижегородского кремля, кого попало не берут, его почему-то сразу не отфутболили, а попросили подождать в холле, к нему сейчас спустятся побеседовать.

Вышел на собеседование с ним, как он узнал впоследствии, не кто-нибудь, а сам начальник механического отдела, Илья Савельевич Борисоглебский. При виде этого мощного, в отменном костюме, серьезного мужчины, явно привыкшего ворочать большими делами, способного, вероятно, если не повернуть вспять реку, то, по крайней мере, — движение судов по ней, Алексей, который в жизни по большей части предпочитал валять дурака, а если прижмут, то — ваньку, не то чтобы испугался, но почувствовал себя немного мошенником, явившимся морочить людям голову.

Дело в том, что с детства вечно что-то изобретал, конструировал, занимался в судомодельном кружке на станции юных техников — до ночи домой не выгонишь! — испытывал свои модели на озерах лесопарка «Щелоковский хутор», соревнуясь с кружковцами других районов города, другой человек, а не Алексей Рукавишников. «Возможно, он давно трудится в КБ «Флагман», — думал тогда Алексей, — поражая руководство смелыми идеями, а, может быть, таких здесь несколько. Может статься — ими заполнены даже все залы всех четырех этажей здания конструкторского бюро». И среди них теперь будет бродить, притворяясь таким же, он, Алексей Рукавишников, ибо его приняли. Приняли, даже не удосужившись спросить, помнит ли он, хотя бы, закон Архимеда? Про закон подлости-то все знают, быть может, он в данном случае и сработал. Рукавишникова взяли, а кого-то нет…

Борисоглебский внимательно выслушал легенду Рукавишникова, почему тот решил устроиться на работу в их КБ, и она его удовлетворила. Татаринцев пользовался в КБ большим уважением. Понравилось также то, что Алексей не нуждался в скорейшем улучшении жилищных условий. Очередь на квартиры, которую требовалось закрывать, была вечной головной болью руководства.

Ну и, конечно, Алексей произвел на начальника механического отдела — одного их опорных столпов своей организации — благоприятное впечатление, как человек хорошо воспитанный. За все время беседы он ни разу не цыкнул зубом, не достал из носа козу, чтобы пристроить ее под сиденье стула, не назвал собеседника на «ты», и вообще не выказал косноязычия, да и одежка, по которой его должны встречать, была выбрана им сообразно случаю, — туфли вычищены до блеска, на брюках стрелочки, поверх красивого джемпера белый воротничок навыпуск — скромно, аккуратно и со вкусом. Короткая стрижка не позволяла заподозрить в кандидате тайного хиппи, способного вызвать беспокойство своим моральным обликом.

Борисоглебский тут же проводил новичка к Татаринцеву, и тот, надо отдать ему должное, был рад видеть Алексея. Рукавишников запомнился ему как студент не только веселый, но и имеющий, на его взгляд, как дипломного руководителя, очень ценное качество: не надоедать и, прежде, чем задать вопрос, постараться подумать самому, чтобы иметь в запасе свой вариант ответа. Разумеется, при таком подходе многие вопросы просто отпадали сами собой, разрешенные дипломником без участия преподавателя, самостоятельно. Конечно, в идеале, было бы хорошо, если бы Рукавишников вообще перестал ездить по вечерам домой к Татаринцеву, а принес на подпись уже готовый дипломный проект. Но, тогда Дмитрия Альбертовича стала бы слегка мучить совесть, что он не отрабатывает своих денег, которые платит ему за дипломника Горьковский институт водного транспорта. Алексей не хотел доставлять такого беспокойства своему руководителю, и иногда все же наведывался к нему. Но, не только поэтому. Ему просто интересно было пообщаться с новым, тем более — солидным и уважаемым человеком в приватной обстановке. Ведь, чем бы ни приходилось заниматься в своей жизни Рукавишникову, учиться ли в школе, подрабатывать почтальоном, дворником, являться студентом ГИВТа, трудиться грузчиком в отделе снабжения своего института во время академического отпуска, быть бойцом стройотряда на Лене (имеется в виду река), служить в армии, наконец, — его всегда больше интересовали люди, чем то дело, которым приходилось заниматься. Он старался выполнять свою работу добросовестно, но без малейшей опасности сгореть на ней, ибо он не горел.

Вот и как судовой конструктор он мог дать крен скорее в сторону «пофигизма», если честно, нежели карьеризма. Вместе с тем, он чувствовал, что на начальство производит самое благоприятное впечатление потому, что искусно маскируется со своей аккуратностью в одежде, и, особенно, — в сроках сдачи выполненных работ.

— Алексей Александрович, — спросил Татаринцев, когда Рукавишников подсел к его столу, — вы помните, что все расчеты и оформление пояснительной записки по каждому проекту мы обязаны теперь делать на ЭВМ?

— Помню, Дмитрий Альбертович. Мне и Саша Губарев сейчас сказал, — воздал должное дипломат-Рукавишников своему шефу-собутыльнику перед вышестоящим начальником. — У нее хоть память и большая, но и коллектив в КБ тоже не маленький…

Татаринцев улыбнулся. Он привык, что Рукавишников обязательно загнет что-нибудь этакое еще с тех пор, как тот был его дипломником:

— Бланки для ввода данных у вас есть? Запаслись?

— Я мог бы даже с другими поделиться, если бы точно знал, сколько запорю, извините за выражение, не имея навыка.

— Хорошо, — одобрил Дмитрий Альбертович запасливость Рукавишникова.

На самом деле Алексею были чужды замашки хомяка. Просто в архиве, где хранились чистые бланки для ввода данных в ЭВМ, работала очень хорошенькая, но еще больше — стеснительная девушка Света. Алексей ей строил куры, подходя к окошку, чтобы сдать, или получить «синьки» — рабочие чертежи проектов, но ему все время кто-то мешал. Света всякий раз добавляла к стопке Алексея еще несколько бланков для отвода глаз, не смотря на то, что она была во-первых, совершеннолетней, и, во-вторых, как в таких случаях выражался один друг Алексея, рука ее не была обезображена обручальным кольцом. Могла смело отвечать на заигрывание. Тем более, что многих в КБ и наличие колечка на безымянном пальце не смущало… Таким образом, когда Алексей, наконец, оставил скромняжку, в его стопке бланков хватило бы уже на пять пояснительных записок, тогда как выпустить ему пока требовалось, хвала всевышнему, всего одну.

— Алексей Александрович, — завел разговор Татаринцев о главном, ради чего позвал Рукавишникова. Не о бланках же узнать, на самом деле! — Я прошу вас постараться, закончить с пояснительной запиской по проекту десять пятьсот пятьдесят пять на этой неделе, потому что на следующей надо съездить в командировку в Навашино, не надолго, а затем, на более длительный срок, — в Выборг. Вы как?

— Я готов, Дмитрий Альбертович. Постараюсь, чтобы и спецификация была готова… Если же немного не уложусь, то вы позвоните, пожалуйста, в Выборг, пусть там без меня не начинают, я скоро буду…

Татаринцев посмотрел на абсолютно серьезное лицо Рукавишникова и беззвучно засмеялся.

— Постарайтесь, все-таки, уложиться, — попросил он Алексея, дотронувшись до его плеча в знак того, что больше его не задерживает. Татаринцев знал, если порой Рукавишников и болтает что попало, то делать он все-таки старается то, что надо.

Когда Алексей вернулся на свое место, за второй стол у окна (первый занимал «отец русской вентиляции» Чугурнов, второй, значит, Рукавишников, третий — Губарев, и так далее), к нему подошел Володя Варский, «живущий» в самом последнем «доме» оконного ряда.

— Привет.

— Здорово, Володя.

Они пожалим друг другу руки.

Рукавишников примчался сегодня на работу со звонком. В их «почтовом ящике» все было по звонкам — приход, уход, обед первой смены, обед второй смены. Хочешь выйти на улицу — выписывай увольнительную у начальника сектора. С Варским они еще не виделись.

— Как выходные? — спросил Варский.

— Да, как… — с ленцой в голосе отвечал Рукавишников. — Дома провалялся. Погода, сам видел, не баловала. Два дня дождь…

На самом деле все выходные Алексей не провалялся, а просидел за столом, поскольку, то, что он не горел на работе, еще не означало, что и во всем он был холоден, как весенняя лягушка. Но о своих далеких от судового проектирования делах Алексей никому в КБ никогда не стал бы рассказывать, особенно, после того, как эти дела начали приносить некоторый результат. Иначе на него станут смотреть широко открытыми глазами. Но — недолго. Потом закономерно возникнет вопрос, а что он делает в КБ? И, главное, долго ли он здесь пробудет? Стоит ли на него тратить силы, деньги, присваивать очередную категорию?..

Этого он и сам не знал — сколько? Может быть, еще полгода-год, а, может быть, всю жизнь. Превратив увлечение в работу, считал Рукавишников, причем — в единственную, он поневоле оторвется от жизни, всякий раз станет искать предлоги, чтоб вернуться в нее. Как это у газетчиков называется? Журналист меняет профессию? Это можно. Только, как смотрят, например, сталевары, на корреспондента в их робе? Как на своего? Все ему рассказывают? Да, нет же — как на ряженого. Словом, чудака. А, если он напишет потом про них что-нибудь совсем нелепое, то и — чудака на букву «М». Зачем Рукавишникову это надо? Он не журналист, он — конструктор. У него даже запись в трудовой книжке есть, если кто не верит…

Он и в интервью немецкому журналу так представился, как инженер-конструктор по профессии. При этом оговорился, что о своей работе не скажет ни слова. На фига ему заморочки с первым отделом?..

— А вы как, репетировали? — спросил он Варского.

— Да. В театре и субботу, и воскресенье провели. Премьера через две недели, а у нас из-за того, что Мэри Поппинз в декрет ушла, все валится. Нет, Алка поет даже лучше, чем Панкратова. Если б она еще играла, как та! Вокалом-то она с детства занимается, а в театре — первая роль, и сразу — главная! Смущается, не может раскрепоститься. Угораздило же эту Панкратову рожать перед премьерой!

— Что хотят, то и делают! — согласился Рукавишников. — А кого-то другого из «старушек» не пробовали?

— Сыграет любая «старушка». Хоть Женька, хоть Наташка, да кто угодно! Все — таланты! Но, никто так не споет. А Поппинз у нас, только и делает, что поет.