Скалы у чёрной реки

Глава 1. Гостеприимство

Середина июля 1902 года. На восточном побережье острова Сахалина[1] появился усталый путник. Он шёл и восхищался суровыми скалами, поднимающимися прямо от побережья, припоминая, что этот остров айны называли «Трепун-мосири» – окружённая морем земля. Так путник пробирался по берегу среди камней и вдруг заметил небольшое айнское селение, состоящее из разбросанных хижин с крышами, покрытыми тростником, и прочих строений. Приблизившись, он приметил бревенчатый дом. «Наконец-то нашёл!» – подумал путник и направился к нему – навстречу своей судьбе.

И путник не ошибся, его уже в окне встречали любопытные глаза незнакомки, ещё мгновение и они исчезли. Дверь открылась, и на пороге дома появился коренастый очень бородатый айн. Он был одет в длинное кимоно с чёрно-голубыми узорами и с огромной копной нечесаных волос на голове. Его взгляд остановился на фигуре пришельца в широкополой шляпе, а тот устало шёл навстречу ему и широко улыбался. «Кто такой этот незнакомец? – подумал староста и вдруг расплылся в улыбке.

– Прошу тебя, путник, ко мне в дом, – гостеприимно приглашал он.

– Почту за честь, – услышал он по айнски.

Староста с удивлением посмотрел на гостя и жестом пригласил его.

Усадив гостя перед очагом, староста опустился на циновку и стал гладить свои длинные волосы и чёрную блестящую бороду. Затем он произнёс айнское приветствие «каракты» и стал тереть сложенные ладони одна о другую.

«Ну, совсем как для молитвы», – подумал гость и стал делать тоже самое. Он тёр свою бороду и рассматривал хозяина. А тот спросил:

– Как тебя зовут и откуда ты?

И растягивая слова, он добавил:

– Чем ты живёшь?

– Я поляк, Бронислав Пилсудский, – ответил путник, немного путаясь в айнском наречии. – А ты?

– Моё имя Кимура Бафунке, я староста в селении Ай-котан.

Пилсудский обрадовался и подумал: «Удачно я попал к этому айну, мне говорили, что этот Бафунке главнейший из всех айнских старост, авторитет которого распространяется на весь остров Сахалин. Сказывали, он богат и арендует рыбный промысел, поэтому и имеет лучший на всём берегу русский дом. Вот, здесь я и начну по-настоящему исследовать айнов!»

– Так чем ты занимаешься? – повторил свой вопрос староста.

– Я изучаю быт и нравы народов Сахалина, – улыбнулся Пилсудский. – Может, ты расскажешь мне о своём народе?

– Садись у очага поудобнее, пан Пилсудский, – загадочно улыбнулся Кимура Бафунке. – У нас на острове много заключённых поляков и все они паны. Они сидят по тюрьмам и бренчат кандалами.

Он пронзил глазами гостя:

– А ты ведь сбежавший узник? Вот только, где шляпу достал?

– Ты прав, – растерялся Пилсудский, – но отчасти.

– Неужели?

– Буду с тобой честен, – ответил Пилсудский, понимая, что с ним беседует умный и очень проницательный человек. – Я учился в Петербургском университете, и за участие в покушении на императора был осуждён на смертную казнь. Государь смиловался, заменил казнь на 15 лет каторжных работ… и отправил на остров Сахалин. В 1896 году меня услали на юг Сахалина для создания метеорологических станций на посту Корсаковский и в Галкино-Враское, а так же велели пополнить сведения об айнах. Государь решил, чтобы я непросто отбывал каторгу, а ещё и приносил какую-то пользу науке. Ха, ха!

– Так я и подумал, – рассмеялся староста. – Я много повидал каторжников, но только ты не очень похож на бежавшего узника.

– Проницательный ты человек, – рассмеялся Бронислав Пилсудский. – Ладно, расскажу. После царской каторги меня перевели в разряд ссыльных поселенцев, а затем я уже работал в музее Общества изучения Амурского края вплоть до 1901 года. Побывав на острове Иессо[2], я мечтал вернуться на остров Сахалин для изучения айнов, нивхов, ороков и меня стали готовить к этой деятельности.

– А что потом?

– Мне повезло! – продолжал Пилсудский. – В 1902-ом году я по заданию Российской Академии наук на пароходе «Зея» был послан из Владивостока на Южный Сахалин. Меня направили для сбора этнографических коллекций предметов быта местных айнов для Петербургского музея антропологии и этнографии имени Петра Великого. В июле я без приключений прибыл на пост Корсаковский и сразу отправился на восточный охотский берег острова, где к счастью своему, нашёл ваше поселение Ай-котан.

Хозяин, причмокивая губами, остался доволен. Он быстренько справился о здоровье, о семье, потом кашлянул трижды и крикнул:

– Синкэ, ты скоро?

Мгновенно появилась девушка лет 20-ти, которую Бронислав узнал по глазам, встречавшим его совсем недавно. Он улыбнулся ей, как хорошей знакомой, а она смутилась и отвела глаза. Тут она спохватилась и, поставив поднос с напитками и сушёной рыбой, исчезла за занавеской.

– Прошу, – предложил староста и заулыбался. – Что, понравилась Чухсамма? Это моя племянница, и я называю её ласково – Синкэ. Но ты не очень-то заглядывайся, у неё есть жених Отани Кумакочи.

Пилсудский сидел на циновке и, положив свои припасы на поднос, стал разглядывать обстановку жилища. Он, жуя рыбу, задумался и спросил:

– Почему твоё имя японское?

– Так они заставили, – оглядываясь, осёкся староста. – И более того, японцы сгоняли нас, айнов, в города.

– Ведь неплохо жить вместе, друг другу легче помогать, – удивился гость.

– Наши предки жили на природе, и мы будем, – вскочил староста и добавил. – С приходом русских нам жить стало свободнее, но Белый царь превратил Сахалин в большую каторгу. Заключённые убегают из тюрем, безобразничают и разоряют наши жилища. Так что, если поразмыслить, с японцами нам даже было лучше, хотя они навязывали нам свою культуру и язык.

– Каторгу я испытал на себе! – вздохнул Пилсудский и неожиданно спросил:

– Могу переночевать у тебя?

– Конечно, ты мне понравился, – ответил староста. – У меня места хватает, так что можешь и погостить.

Глава 2. Чухсамма

Утром после чаепития староста с гордостью показывал Пилсудскому удочки для ловли рыбы, длинные шесты и прочее своё хозяйство. Затем он повёл гостя по селению, объясняя, зачем кладовые построены на столбах.

– Знаю, от крыс мышей и лис, – рассмеялся Пилсудский.

А староста ему пояснил:

– Раньше мы строили и жилище на столбах, но больно холодно.

И увидев, как оглядывается гость, на высунувшуюся племянницу, поторопил его:

– Идём, идём на море.

Они пошли по берегу моря, на ходу разговаривая, а староста, заметив увлечённость гостя племянницей, расплылся в улыбке и доверительно поведал ему:

– Моя племянница Чухсамма отличается от деревенских сверстниц умом и красотой, а молодые айну называют её не иначе, как Синкэ – «пилька-мэнлко», это значит девушка-красавица.

Пилсудский густо покраснел и заметил:

– Очень красивая девушка, и она мне приглянулась!

– Так женись на ней, раз нравится, – заулыбался староста.

– А как же жених? – заволновался Пилсудский.

– Уладим, – уже серьёзно ответил староста, – если сама Чухсамма согласится.

Так они шли не торопясь, и обсуждали, что получит будущий тесть. И вдруг Пилсудский заметил невдалеке на побережье моря лодки и увидел нечто похожее на изваяние из веток.

– Что это?

– Это «нус Камуи» – морской бог, – поспешил объяснить ему староста.

– А там, – вскричал Пилсудский, – смотри, ещё целый ряд жердей из вербы или ольхи что ли, в высоту человеческого роста, и вижу, как они остро заточены и украшены локонами, похоже, из стружки вербы. Это «инау»?

Староста, согласившись, мотнул головой, и они пошли по песчаной косе дальше, а за ними устремились осмелевшие мальчишки. Когда они подошли к одной из лодок, то на её корме Пилсудский заметил прикрепленные локоны «инау».

– Да это, как дорожное божество, что ли? – рассмеялся Пилсудский.

– Без разрешения богов мы не уходим в море, – подтвердил староста.

И они не спеша вернулись. Чухсамма, стояла в дверях и, увидев Пилсудского, ни на шаг не сдвинулась. И только теперь, когда гость приблизился к ней, то ахнул, увидев её чёрные с оленьим разрезом глаза. «Какие они бездонные, как звёздное небо» – не мог опомниться гость. А её правая рука поднялась вверх и, погладив волосы, провела ею под губами, затем рука пробежала вдоль плеча к опущенной левой руке, и Чухсамма выдохнула приветствие: «Каракты». Пилсудский тоже приветствовал её троекратным потиранием рук и глажением своей бороды и произнёс: «Каракты». Совсем скоро Чухсамма освоилась, заулыбалась и уже называла его по имени. Наконец, они разговорились, и Чухсамма уже без смущения рассказывала гостю о себе и о своих радостях.

– Какая же ты чудесная девушка, – слушая её, умилялся Пилсудский, – и как мне с тобой хорошо и спокойно!

– А я просто счастлива с тобой, – улыбалась Чухсамма, – но чувствую, что тебя что-то тревожит?

– Да, Чухсамма, – смутился Пилсудский, – мне нужно уехать.

– Надолго ли?

– Скоро вернусь, здесь недалеко, – ответил Пилсудский, – я обещал посетить медвежий праздник в селениях Отосан и Серароко, это на взморье.

– А я? Можно…

– Не пущу, – вдруг услышала она голос дядюшки, который оказался рядом. – Негоже девице там быть.

– Не огорчайся, Чухсамма, – утешал её Пилсудский, – я через две недели вернусь.

Глава 3. Свадьба

В начале октября 1902-го года Бронислав Пилсудский вернулся в селение Ай-котан и сразу попал в объятья Чухсамммы, но заметив своего дядюшку, старосту Бафунке, она смутилась и исчезла за занавеской. Пилсудский поздоровался по-айнски и за чашкой чая стал рассказывать старосте о медвежьем празднике и о том, как собирал этнографические вещи, подаренные айнами. Они долго беседовали о жизни, местных обрядах и староста Бафунке спросил:

– Какие у тебя планы?

– Мне нужно отправить этнографические вещи, в августе собранные у айнов селения Маука[3] на юге-западном побережье, и вещицы села Серароко, недавно собранные на медвежьем празднике.

– Каким же образом?

– На пароходе Добровольного флота «Ярославль», – ответил Пилсудский, – он отходит 20 октября из Корсаковского поста.

– Ну, это ещё не скоро, – ответил староста и хитро заулыбался. – Успеешь ты во все места! А тебя так ждала Чухсамма, все глаза проглядела.

Не прошло и нескольких дней, как староста объявил Пилсудскому, что Чухсамма влюбилась в него и согласна выйти замуж.

Пилсудский был счастлив, а староста объявил:

– С утра идём на охоту – за соболем, а через два дня свадьба.

– Раз надо, значит пойдём, – согласился Бронислав, не понимая, зачем.

Свадьба прошла со всеми ритуалами, связанными с почитанием духов и семьи. Сначала айны окуривали дымом молодожёнов, затем кормили огонь, бросая в костёр лучшие куски жира, в обмен на просьбы к богам о здоровье и удаче. Потом повязывали лоскутки на священное дерево, прося у духов леса долголетия и счастья, а далее ритуальные танцы, так называемое «Ёхорье». Невеста показывала своё рукоделие, а жених подарил ей связку соболей.

«Вот почему нужно было спешно охотиться», – только сейчас понял Бронислав.

Новобрачная тем временем дарила айнам обереги, расшитые бисером, а они с криками обмазали лбы молодожёнов сажей из священного костра и плясали. На этом всё закончилось, и под крики айнов счастливые молодожёны скрылись в доме старосты.

Пилсудский мечтал открыть школу для айнов, и пошёл к начальнику Корсаковской тюрьмы просить денег. Тот упирался, как мог, но всё же согласился и выделил тысячу рублей на строительство школы. Пилсудский построив её, стал первым директором и первым учителем айнов. Чухсамма уговорила дядю, и вначале училась грамоте в этой школе, а позже сама могла обучать детей простой арифметике и сносно говорить по-русски. Айны боготворили её и хвастались:

– Теперь скупщики рыбы не обманут нас, мы грамотные!

Айны восхищались паном Пилсудским и звали его, не иначе, как отцом. Они чтили его за то, что он учил их читать и писать, а так же помогал им в море, научил их по-новому строить дома из брёвен и вообще помогал им по хозяйству, а они дарили свою любовь и старинные вещи своих предков.

У Пилсудского родился мальчик Сукэдзо, в котором он души не чаял. Чухсамма была так счастлива, что их жизнь стала предметом зависти многих айнов. Особенно, страдал её бывший жених Отани Кумакочи, хотя часто приходил за советом к Пилсудскому а, уходя, заглядывался на его жену.

«Я всё равно добьюсь тебя! О, моя Чухсамма!» – терзал он себя, а староста, провожая его, только качал головой. – Иди, иди.

И вдруг староста Бафунке с тоской поглядел на счастливую пару:

– А война то уже на пороге!

Глава 4. Крейсер «Новик»

На диких берегах острова Сахалин мирно дремали айнские селения, не зная, что разразилась Русско-японская война, отголоски которой уже докалились и до их берегов.

7 августа 1904 года, в 6 часов утра, в заливе Анива острова Сахалина появился русский бронепалубный крейсер «Новик». Он прибыл в Корсаковский пост для пополнения запасов угля, но случилось непредвиденное. Вечером при выходе из залива, «Новик» неожиданно столкнулся с японским крейсером «Читосе». Несмотря на явное превосходство противника в вооружении, российский крейсер вступил в бой, сделал ему пробоину, сам пострадал, но заставил японский крейсер отступить. Японцы радовались, что потрепали русский корабль, а находившийся на его борту японский принц Ерихито ликовал больше всех:

– За этот геройский бой мне памятник положен. Хи, хи!

А вот крейсеру «Новик», из-за серьезных повреждений корпуса, пришлось вернуться в Корсаковский порт. Посоветовавшись с экипажем, командир крейсера, капитан 2-го ранга фон Шульц решил затопить крейсер на рейде, чтобы не достался врагу. По приказу командования большинство команды «Новика» с командиром отправилось на материк через Николаевск во Владивосток, а оставшиеся члены экипажа, во главе с мичманом Александром Максимовым, стали соображать, как снять ценное оборудование и орудия с крейсера для устройства береговой батареи в Корсаковском посту. И придумали, для этого моряки соорудили плавучий кран, состоявший из стрелы с ручной лебедкой, и после его испытания приступили к работам. Сначала матросы достали водолазный аппарат и шлем с затопленной верхней палубы «Новика» и испытали. Затем нашли во внутренних помещениях крейсера две изношенные водолазные рубашки и приступили к работе, но те быстро изорвались, и все подводные работы пришлось прекратить. Демонтаж орудий с крейсера не прекращался, и уже 22 августа мичман Максимов смог отправить на позицию в районе деревни Соловьевки четыре 47-мм. орудия и сдать на хранение замки всех 120-мм. орудий, 47 ящиков винтовочных патронов, а так же штандарты и кормовые флаги крейсера «Новик». Мичман Максимов понимал, что японцы обязательно нападут на остров Сахалин и предложил оставить его вместе с отрядом моряков на острове. И его, конечно, оставили, назначив охранять пост Корсаковский и своими орудиями не допустить высадки вражеского десанта. Тогда 30-летний мичман Александр Прокофьевич Максимов, выставив наблюдателей на соседние сопки, записал в вахтенном журнале:

«Сего числа в 7 часов 5 минут экипаж крейсера капитана II ранга фон Шульца «Новик» в числе 7 офицеров и 264 нижних чинов под командой лейтенанта Порембского выступил в селение Мицулька для следования во Владивосток. Под моей командой остался инженер-механик Пото, 28 человек нижних чинов, 14 человек больных и раненых в госпитале села Владимировка. Август 1904 года».

Глава 5. Защита крейсера

Утром 24 августа наблюдатель Корсаковского поста закричал:

– На горизонте два пароходных дыма!

Мичман Александр Максимов со своей командой поспешил в горы. Вооруженные винтовками с прицельной дальностью 2000 шагов, матросы стали занимать позицию на одной из сопок, с которой можно было продольно обстреливать корпус крейсера «Новик», торчащий из воды. Вскоре прибыли дружинники, бывшие каторжники, под командой полковника Арцишевского и заняли позицию на Маячной горе.

Тем временем в заливе появились японские военные транспорты, которые встали на якоря в 5 милях от Корсаковского поста и спустили на воду два паровых катера. Подойдя к полузатопленному корпусу «Новика», японцы с катеров открыли ружейный огонь по крейсеру.

– Чего это они палят?

– Увидим, – ответил Максимов.

Один из катеров осмелился и причалил к баку с правого борта крейсера, а другой катер – в районе средней машины с левого борта. Максимов разглядел в подзорную трубу, как японский офицер и два матроса взошли на мостик «Новика» и стали рассматривать берег. И вдруг закричал:

– С десяток десантников, раздевшись, рассыпались по надводной части палубы и, похоже, начали минировать крейсер. К бою!

Установив винтовочный прицел на 1600 шагов, матросы «Новика», почти одновременно с местной командой Арцишевского, дружно дали залп.

Транспорты сразу ощетинились орудиями, подняли флаги и приготовились к бою, а с катеров японцы открыли беспорядочную ружейную стрельбу. Защитники крейсера дали второй залп, и несколько японцев свалилось с одного катера, после чего оба катера задним ходом вышли из зоны обстрела и поспешили к транспортам. Те, пыхтя чёрным дымом, подняли на борт катера и через два часа скрылись за горизонтом.

– Что это было?

– Хотели добить наш крейсер.

Вечером айны, продавая рыбу морякам, рассказали:

– Видели, как японцы после боя поднимали с лодок шестерых раненых и тела троих убитых.

– Хорошо постреляли! – смеялись матросы.

Агентство Рейтер из Токио отрицало нападение на затопленный крейсер, а их корреспонденты, как всегда, врали:

«…эта экспедиция была организована военным командованием для ознакомления положения русского крейсера «Новик», носила вполне мирный характер и лишь установила, что крейсер выбросился на берег в 450 саженях от Корсаковского маяка».

Сразу после ухода японских транспортов моряки «Новика» направились на свой крейсер. Инженер-механик Пото, надев водолазный костюм, спустился во вторую кочегарку и с трудом извлек оттуда 3-пудовую мину, провода которой японцы вывели на палубу. А мичман Максимов с матросами вытащили из первой кочегарки, носовой части верхней палубы, средней машины и кают-компании еще четыре мины. Единственно, что они нашли на палубе ценного, так это в спешке брошенную японскую винтовку.

– Пригодится, – заулыбался Максимов, передёрнув затвором.

Но японцы не успокоились, и через неделю предприняли еще одну попытку диверсии. Вечером 1 сентября береговые наблюдатели заметили на полу затопленном крейсере какой-то огонь. Мичман Максимов с несколькими матросами на паровом катере немедленно подошли к крейсеру. Уже темнело, но им удалось обнаружить неизвестную шлюпку. Стали стрелять, но захватить диверсантов матросам не удалось.

– Эх, улизнули, бестии!

– Воспользовались темнотой, гады, и скрылись за мысом, – досадовал Максимов.

Почти два месяца в заливе бушевал шторм, и только во время редких штилей команда «Новика» могла поработать. За это время моряки сняли с крейсера всю артиллерию, семь торпед, пятьдесят шесть ящиков патронов, якоря, шлюпбалки, орудийные щиты и станки с тумбами, всевозможные инструменты, тенты, брезенты и сигнальные флаги, и даже всю столовую посуду команды. Все это имущество вместе с кормовыми флагами матросы зарыли в землю рядом с пристанью у хлебных амбаров. И на всякий случай, на берегу они установили два 120-мм. и два 47-мм. орудия для защиты полу затопленного крейсера.

В конце сентября пришел приказ:

«…отряд мичмана Максимова оставить на Сахалине до весны и поступить в распоряжении генерал-лейтенанта Ляпунова для усиления обороны острова».

Не все моряки были довольны, но приказ не подлежал обсуждению. Вскоре пришёл транспорт «Уссури» и, по приказу командования, забрал на материк инженер-механика Пото. Максимов был так огорчён, что потерял такого дельного помощника, что даже не обрадовался, когда получил телеграмму:

«…мичман А. П. Максимов за боевую службу на «Новике» в составе порт-артурской эскадры удостоен орденов Станислава 3-й степени с мечами и бантом и Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость»».

Дни шли за днями. Готовясь к боям, новиковцы провели успешную стрельбу из орудий по установленным буйкам. Установили в акватории Корсаковского поста в пяти милях от берега фиктивное минное заграждение, а на берегу убрали створные знаки и поставили ложные. Матросы радовались:

– В общем, мы приготовились к приходу «гостей».

– Пусть только явятся – мы их будем принимать по-русски!

А Максимов с тревогой думал: «Слишком мало орудий и если японцы сильно навалятся, то нам несдобровать».

Когда залив покрылся льдом, все работы на крейсере прекратились, и мичман Максимов с почтой послал в Петербург отчёт с вахтенным журналом о действиях отряда, приложив около 20-ти фотографий, сделанных кондуктором Овчинниковым с отображением всех выполненных работ. К отчёту Максимов добавил:

«Спасен крейсер от взрыва, а также хорошо выполнены все работы по крейсеру и установке орудий на берегу благодаря прекрасному составу команды… Все здоровы и жаждем сразиться с неприятелем».

Начальник Главного морского ведомства штаб-адмирал Вирениус перед докладом императору Николаю II сделал на отчете Максимова пометку:

«Чрезвычайно интересное донесение и вахтенный журнал рекомендуют мичмана Максимова с лучшей стороны… Свидетельствую о прекрасном составе команды».

Во время его доклада император особенно увлёкся фотографиями, присланными с Сахалина. Он рассматривал фото и говорил:

– Какие же молодцы матросы крейсера «Новик»! А каков мичман Максимов? Герой!

Зима в Корсаковском посту прошла в напряженной подготовке к будущим боям.

По предложению генерала Ляпунова для зимних боев два 47-мм орудия даже установили на сани, в упряжке двух коней. Их испытания показали, что откат при выстреле не превышал одного шага. Остальные 47-мм орудия установили на колесные лафеты и передали отряду Арцишевского.

Весной в Корсаковский пост пришёл транспорт «Уссури», который вёз боеприпасы в осажденный Порт-Артур. Заправившись углем, он вышел в море, но вскоре был вынужден вернуться из-за поломок в машине. С транспорта сняли четыре пулемета, которые оказались без лент.

– Ну и ну, – подивились матросы, а Максимов спросил. – Где ленты к ним?

– Нет в наличии.

– Как это, нет? – раскричался Максимов. – Вот сволочи! Стащили что ли?

А матросы успокоили расстроенного командира:

– Пулемёты, это хорошо, а ленты мы сами изготовим.

И пришлось новиковцам самим сшивать 50 лент из солнечного тента крейсера. К пулеметам изготовили «передки», и вся команда «Новика», а также офицеры корсаковского гарнизона стали обучаться стрельбе из них. А грозные раскаты войны уже приближались к острову Сахалин, и все ждали, но по-разному – кто с опаской, а кто с нетерпением.

Глава 6. Вынужденный отъезд

Весна 1905-го года не очень радовала Бронеслава Пилсудского, так как до него доходили смутные сведения, что война с японцами началась не совсем удачно, но больше всего его волновали события в Польше. С материка его брат прислал телеграмму, из которой он узнал, что Россия проигрывает войну с японцами. Он писал о падении Порт-Артура, о неминуемом восстании в Польше и настаивал прибыть в Краков.