Планета надежды

Я не слышу звуков погони. Ни топота ног по асфальту, ни хриплого дыхания преследователей, ни стрельбы. Я не слышу и не могу слышать этого. Мёртвый океан тишины окружает меня. И в этом океане, злобно схлёстываясь друг с другом, пронизывая мой мозг волнами ненависти, словно две гончие, идущие по следу, мечутся мысли тех двоих наверху.

Это продолжается уже третий час. Я устал путать их. Мозг заволакивается паутиной отчаяния, и только раскалённые прутья чужих мыслей – «найти и убить!» – поднимают и гонят меня дальше и дальше. Я собираю последние силы, чтобы направить преследователей на ложный след, но это удаётся мне всё хуже.

– Где-то здесь, – различаю я. – Скорее всего, под магазином есть подвал.

Я снова напрягаю волю, но мои приказы уже неспособны пробить бетонную толщу перекрытия и стены подвала.. Я чувствую, что «скафы» сейчас войдут. От перенапряжения жутко болит голова, я уже не в состоянии контролировать свой мозг. Чужая мысль чудовищным белым шаром горит в нём: «Убить! Убить! «Убить!»…

Я не выдерживаю и теряю сознание.

Не знаю, сколько времени я был без чувств, но, придя в себя, немедленно ощущаю присутствие преследователей. Теперь их мысли стали настороженнее, круглее и к желанию убить явно примешивается страх. Проклятые «скафы» – они боятся! Даже закованные в скафандры, вооруженные до зубов, они боятся нас, исковерканных, потерявших человеческий облик, но не утративших чувство свободы. Как жаль, что нас так мало и у нас нет ни их оружия, ни их техники…

Я стискиваю зубы в бессильном отчаянии. Голова всё ещё болит, и я не могу ни отогнать охотников, ни направить их по ложному следу. Остаётся только следить и ждать. Судя по тому, как отчетливо я воспринимаю их мысли, «скафы» уже где-то рядом. От них исходит эманация страха, сквозь которую пробивается готовность убийства. Они настроены на мгновенный выстрел. Я чувствую, как они рисуют в воображении мой предполагаемый образ и в упор расстреливают его.

– Собаки! – мысленно кричу я. – Подлые бандиты! Думаете, что загнали меня в угол и радуетесь? Нет уж, подождите, я ещё устрою вам…

И вдруг меня пронизывает ещё одна волна страха такой силы, что я едва удерживаюсь от желания вскочить и куда-нибудь бежать. Осторожно распутываю клубок чужих мыслей… Кто-то зовёт на помощь. Мысли отчаянные, мечущиеся, умоляющие…

В это мгновение неподалеку, за ящиками консервов, вспыхивает свет, и я воспринимаю одновременно возгласы удивления «скафов» и ужас, тёмный жуткий ужас загнанного существа и существо это – женщина.

«Скафы» уже не излучают страха. Волны их мыслей, независимо друг от друга, перестраиваются с желания убить на желание обладать женщиной и в то же время отделаться от спутника.

– Чёрт возьми, – слышу я. – Ничего девочка. Смотри, волосы какие…

– Идиот, ты на глаза посмотри… Тьфу, еще приснится такое… Отойди, я пристрелю её…

Предчувствие смерти, идущее от женщины, заставляет меня действовать. Превозмогая боль, я мгновенно концентрирую волю на одном мощном импульсе.

Свет фонарика гаснет. Видимо, он выпал из руки «скафа». Сейчас они должны испытать острейшее чувство ужаса и ненависти друг к другу. Через мгновение волна пережитого ими страха докатывается до меня, но она тут же сменяется ненавистью и почти животной яростью. Что за этим последует, я знаю. Сейчас один из «скафов» прикончит другого и, охваченный ужасом, бросится бежать.

Это мне уже неинтересно. Меня тревожит полное отсутствие информации от женщины. Неужели «скафы» успели выстрелить. Как всё-таки мне иногда чертовски не хватает слуха.

Даже не проверяя, здесь преследователи или нет, я ползком пробираюсь вперёд. Сразу же за стеллажом натыкаюсь на труп и ощупываю его. Шлем скафандра расколот. Вокруг разбросаны банки консервов. Рука «скафа» откинута в сторону и – какая удача – в ней зажат автомат. Его приятель даже не подумал о том, что надо забрать оружие. Я злорадно усмехаюсь и, подхватив автомат, пригнувшись, осторожно шагаю в темноту.

Женщина лежит у стены, сжавшись в комочек. Я опускаюсь на колени и осторожно сжимаю пальцами её запястье. Пульс едва слышен, временами исчезает, но он есть. Слава богу, женщина жива. Она просто потеряла сознание.

Я сажусь на пол и прижимаюсь затылком к холодным стеклянным банкам. Теперь я чувствую страшную усталость. Гипноз даётся мне очень тяжело. Ещё пара таких сеансов и я не выдержу. Но, в то же время, только благодаря этой способности, я ещё жив. Меня не пристрелили, как десятки других, искалеченных существ. Я могу бороться и буду бороться, пока жив, хотя не уверен, что смогу уцелеть в этой неравной борьбе.

Я с удовольствием ощущаю на коленях тяжесть автомата и глажу его холодную ребристую рукоятку. Эх, если бы таких побольше, хотя бы штук шесть, когда ещё живы были друзья. Они бы не погибли так нелепо…

Я вдруг чувствую, что женщина вздрогнула и сейчас же от неё стало исходить чувство тревоги. Я не шевелюсь, чтобы не испугать её. Постепенно тревога уменьшается и переходит в недоверчивый вопрос: «Ушли?».

– Всё в порядке, – шепчу я как можно ласковее. – Они ушли.

Женщина вздрагивает. Страх снова просыпается в ней, смешиваясь с удовлетворением от известия, что опасности больше нет. Я спокойно жду.

– Кто Вы? – наконец спрашивает она.

– Свой, – говорю я. – Я тоже прятался в этом подвале от «скафов». Вообще-то они гнались за мной. Я не знал, что Вы здесь.

В темноте я нащупываю руку женщины и легонько сжимаю её.

– Не бойтесь. Они уже не придут сюда. По крайней мере, сейчас.

– Почему сейчас? – пугается она. – А потом?

– Потом могут вернуться. Один из них лежит вон там, в проходе. У меня его автомат.

– Женщина отдёргивает руку.

– Это Вы?

– Нет, – объясняю я. – Это его приятель.

– Из-за меня? – спрашивает женщина.

Но я чувствую, что этот вопрос уже мысленный и поэтому не отвечаю. Вернее, отвечаю чуть позже.

– Они испугались чего-то. Выронили фонарь. В темноте наткнулись друг на друга и один убил другого. Потом он удрал. А Вы были без сознания.

– Странно, – задумчиво говорит женщина. – Чего они могли испугаться? Мне показалось, что они уже стреляют в меня.

Я шарю по бетонному полу и, наконец, отыскиваю упавший фонарик. Стекло в нём цело, но в лампочке, видимо, во время падения порвался волосок. Я отвинчиваю заднюю крышку, достаю оттуда запасную лампочку и вкручиваю вместо испорченной. Потом нажимаю кнопку.

Яркий луч света заставляет меня зажмуриться. Я прикрываю глаза ладонью, потом отвожу её и смотрю в упор на хорошенькую девушку, сидящую передо мной, обхватив колени руками и прислонившись к стене. Девушка, не мигая, смотрит куда-то вперёд, и я с ужасом и содроганием замечаю, что её неправдоподобно огромные глаза затянуты тусклой бледно-синей плёнкой.

* * *

– Попробуйте же, наконец, нарколу, инспектор. Уверяю Вас, что если отбросить предрассудки, то это просто вкусно…

– Не пытайтесь себя разозлить, Батиста, – спокойно сказал Кроленко. – Ведь Вы сейчас больше испугались, чем разозлились. А страх, да ещё усиленный нарколой, плохой помощник.

– Вы плохой психолог, инспектор. – Батиста двумя пальцами изящно бросил в старомодную хрустальную пепельницу бледно-зелёную кожицу плода. – Ну, с какой стати Вы решили, что я Вас боюсь? Ведь вынужденный ремонт двигателей, насколько я знаю, не является чем-то предосудительным?

– Для ремонта двигателей вполне можно было вызвать аварийную команду на орбиту, а не тратить горючее на посадку и взлёт. К тому же, Ваш маршрут, судя по документам, лежит несколько в стороне от Слоппи. Кстати, а где Ваши люди? Не будете же Вы утверждать, что путешествуете в одиночку.

– О! Все знают, что в одиночку путешествуете только Вы, – не скрывая иронии, сказал Батиста. – А мои люди, если Вам будет угодно, отправились за… Ну, скажем, за родниковой водой. Этот вариант Вас устраивает?

– Ценю Ваш юмор, сеньор Батиста. Конечно, самая чистая вода имеется именно на свалках. Тем более, радиоактивных, как Слоппи… И всё-таки, думаю, что вам придётся отбыть с прежним запасом воды. Дело в том, что на этот раз Вы ошиблись. Я здесь не один.

Кроленко говорил неправду. В последнее время желающих лететь с инспекцией на Слоппи не находилось. Свалка радиоактивных отходов пользовалась дурной славой по всей Галактике. Неизвестно, кто первый оставил громоздкий контейнер с ядерным мусором на этой, в общем-то, славной небольшой планете. Скорее всего, это было сделано вынужденно. Но кто-то последовал примеру первых нарушителей, не захотев лететь на далёкие безжизненные астероиды, и, когда комиссия по охране Земли и близлежащего космического пространства узнала об этом, этот сектор галактики уже излучал заметное радиоактивное зловоние. С лёгкой руки журналистов планета тут же получила кличку «Слоппи» – помойка. Название быстро прилипло и вскоре уже никто не называл её иначе. Было решено прекратить полёты на эту планету, но мало кто хотел тащить контейнеры с отработанной рудой на окраину Галактики и предпочитал избавляться от груза поближе. Сначала контейнеры закапывали, хоронили в ущельях, но потом стали просто сбрасывать их на поверхность. Нередко они оставались на орбите, превращаясь в искусственные спутники. Ленивая борьба с нарушителями продолжалась много лет, пока пилоты вдруг один за другим не стали отказываться от рейсов на Слоппи, ссылаясь на какие-то фантастические существа, якобы обитающие на планете, считавшейся пустынной. Сенсация мгновенно облетела землю.

Первая же экспедиция, отправленная туда, обнаружила странный маленький город, похожий на карикатурную модель городов Земли, с магазинами и клубом, парком и двумя ресторанами. Узкие улицы, заросшие травой, маленькие чистые домики и… ни души.

Высокий уровень радиации и какое-то необъяснимое чувство тревоги заставили экспедицию свернуть работы, но стало ясно, что планета обитаема.

Вывоз отходов на Слоппи был немедленно запрещён. Комиссия организовала постоянное инспектирование планеты, но мало кто из инспекторов соглашался путешествовать в зону радиации. Этим и пользовались некоторые пилоты грузовиков, продолжая сбрасывать контейнеры с рудой на её поверхность.

А потом Луиджи Гонелла привёз из очередного рейса на Слоппи небольшие, похожие на сливы, сочные плоды какого-то дерева, которые он назвал «Нарколой»…

…Кроленко говорил неправду. Кроме робота, выполнявшего функции всех его помощников, на его небольшом «Гермесе» никого не было. Но Батиста мог этого и не знать, а инспектору крайне необходимо было вызвать у мулата эмоцию испуга. Любой ценой, только не допустить перемены настроения на злость.

Судя по тому, что пепельница была почти полна кожуры, Батиста высосал уже около десяти плодов, что даже для наркомана было солидной порцией.

– Сейчас начнет действовать, – подумал Кроленко. – Уже должно действовать. По-моему, когда я сказал, что не один здесь, у него в глазах что-то дрогнуло. Или я ошибся?

Он, действительно, ошибся. До того, как инспектор постучал в каюту Батисты, тот уже дважды успел отправить в поглотитель содержимое пепельницы с кожурой нарколы и его настроение, начавшее было приходить в привычное благодушное состояние, при виде инспектора сменилось какой-то презрительной усталостью. И хотя он очень хотел стать злым, хотя он поносил непрошенного гостя в душе последними словами, хотя высосал еще десяток этих проклятых слив, от которых в голове начался лёгкий звон, злость не приходила. Наоборот, всё больше наваливалась усталость и какая-то совсем уж лишняя тоска.

– Ну, что Вы от меня, наконец, хотите, инспектор? Вёз груз для вакуумной обработки на станцию. Возвращаюсь, как видите, пустой. В документах всё отмечено. Двигатели, действительно, барахлят. Аварийку ждать долго, справлюсь сам.

– Двигатели… – вздохнул Кроленко. – Ладно, пусть двигатели. А это у Вас откуда?

Он кивнул на пепельницу с кожурой.

– Да ну Вас, инспектор, в самом деле. Вы, как с Луны свалились, ей богу. Ну, вышел. Ну, набрал. Это уж моё, извините, личное дело. Хочу – ем, хочу – угощаю. Кстати, не хотите попробовать?

– В том-то и дело, что угощаете, – с горечью сказал Кроленко. – И не знаете, конечно, что после Вашего угощения женщины рожают уродцев без рук или без ног. Или, наоборот, с тремя ногами. Вы не знаете, что миллионы людей становятся наркоманами в погоне за призрачным усилением своих способностей и, в конце концов, умирают.

– Э-э, инспектор, бросьте! Во-первых, я никого не уговариваю, кроме Вас вот. Во-вторых, на Земле слишком людно, не мешало бы и поубавить… А, в-четвёртых, согласитесь, эти плоды, действительно приносят настоящую радость жизни. Для тех, кто употребляет её умеренно, наркола абсолютно безвредна.

– «Идя на свидание, съешьте один плод нарколы и не забудьте угостить свою девушку», – усмехнулся Кроленко. – «Обычная любовь – ничто, по сравнению с любовью, усиленной нарколой».

Он брезгливо отодвинул в сторону пепельницу.

– Люди стали забывать, что есть обычные человеческие чувства. Художники, поэты, композиторы едят нарколу. Даже боксёры перед боем, благо, её невозможно обнаружить в организме… Кстати, сеньор Батиста, а почему Вы пропустили «в-третьих»?

– В – третьих, – повторил Батиста, задумчиво глядя в иллюминатор. – В – третьих… Скажите, инспектор, Вы не обидитесь, если я Вас на несколько минут покину? Ведь Вы меня обманули, не так ли? С Вами, действительно, никого нет? Ну, вот видите… Простите, но мне придётся закрыть люк. Там происходит что-то непонятное…

Он медленно, будто нехотя, достал откуда-то из-под стола пистолет и поднялся.

– Что же Вы, и скафандр не будете одевать? – спросил Кроленко.

– Увы, – пожал плечами мулат, тыльной стороной ладони отряхивая с блестящих брюк комбинезона какие-то крошки. – Для этого мне пришлось бы положить пистолет. Да и потом, знаете, мне уже всё равно. Пропитан радиацией насквозь. Кстати, мало кто знает, что наркола выводит её. Но куртку накину, Вы правы. Вечер уже. Ещё раз извините.

Захватив куртку, он левой рукой открыл люк и, прежде чем закрыть его, скривил губы в усмешке:

– Съешьте нарколу, инспектор! Ей-богу, Вам будет не так скучно.

Кроленко некоторое время, нахмурившись, смотрел на закрытый люк, постукивая по столу пальцами, потом поднялся и посмотрел в иллюминатор.

Батиста стоял невдалеке от корабля, сунув одну руку за борт куртки. Другую он приставил козырьком к глазам и смотрел куда-то вдаль. Длинные черные волосы его трепал ветер. Возле мулата, отчаянно жестикулируя и показывая в ту же сторону руками, стояли люди в скафандрах. Все они были вооружены автоматами.

Кроленко тоже посмотрел на восток и там, среди редких, невысоких деревьев, вдруг различил неясные, размытые мягким светом сумерек, силуэты фигур, очень похожих на людей.

* * *

– Консервами пахнет, – сказала девушка. – Ох, как есть хочется. – Я с утра ничего не ела. У Вас нечем открыть?

– Консервами? – удивляюсь я.

– Да, а Вы разве не чувствуете?

– Нет, – сознаюсь я. – Не чувствую. Но, если пахнет, значит, разбились какие-то банки. Пойду, посмотрю.

Я поднимаю фонарик и освещаю пыльные полки. Так и есть, некоторые банки разбиты. Полки залиты какой-то жидкостью. Я не могу определить по запаху, что это такое, поэтому, обмакнув палец в банку, обсасываю его. Кажется, какой-то компот. В другой банке что-то жирное, по-моему, свинина. Я беру фонарик в зубы и, подхватив половинки банок, возвращаюсь к девушке.

– Вот, кажется, свинина с бобами и компот. К сожалению, на вкус я не очень отличаю. И, пожалуйста, осторожнее, там могут быть осколки.

Девушка осторожно, двумя пальчиками достаёт из банки кусочек свинины и аккуратно отправляет его в рот. Некоторое время она, причмокивая, жуёт, потом запускает руку во вторую банку.

– Ой, персики! Представляете, персики!

Я смотрю, как она ест свинину вперемешку с персиками, совсем по-детски, и удивляюсь, как ловко она ныряет пальцами в разбитые банки, будто глаза у неё не затянуты этой ужасной плёнкой.

Наконец, девушка перестаёт есть, облизывает пальцы и, вытирая их о комбинезон, поворачивает лицо ко мне.

– Вот хорошо! Спасибо Вам, компот такой вкусный. А что же Вы-то ничего не ели? – вдруг спохватывается она.

Тусклые пятна её глаз обращены ко мне и я чувствую, что от этого взгляда по спине у меня ползут мурашки.

– Я немного ел, – оправдываюсь я. – И, потом, я не люблю компот.

– Ой, не обманывайте, – говорит она. – Я же вижу, что Вы ни кусочка не взяли. Не бойтесь, там нет осколков.

– Как это Вы видите? – бормочу я. – Вы же… У Вас же…

– Я очень хорошо Вас вижу, – смеётся девушка. – Вот здесь Ваша рука, здесь сердце. Я даже могу схватить Вас за нос…

Она делает быстрое движение, я отклоняюсь и прикрываю лицо рукой. Раз она не видит, что у меня нет носа, то и не нужно. В конце-концов, не так уж приятно иметь круглую, как шар, голову с тремя отверстиями спереди. Ведь девушка, если не принимать во внимание глаза, просто красавица.

Она хочет спросить, как меня зовут, но стесняется. Мне неловко читать её мысли. Получается, что я невольно подслушиваю. Я осторожно трогаю её за руку.

– Меня зовут Крис. Кристофер Гордон.

–А я Аня, – кивает девушка и подаёт мне руку. – Аня Кротова. Но здесь все зовут меня Аннин.

Луч фонарика заметно желтеет. Видимо, садится батарейка. Пора как-то выбираться отсюда.

– Вы далеко живёте, Аннин?

– В трёх кварталах отсюда, – говорит она. – Я хотела взять кое-что в магазине, ведь старик Свенссон всё равно умер, да и всё это скоро никому не будет нужно. Нас всех перебьют здесь.

Она замолкает и на руку мне падает тёплая капля.

– Вы плачете, Аннин? – растерянно бормочу я. – Ну, не надо, прошу Вас. Всё будет хорошо, вот увидите.

– Да, хорошо, – всхлипывает она. – У меня отца убили. Мне домой идти страшно.

Мысли девушки путаются и скачут. Я молчу и только осторожно глажу её по голове.

– За что они нас так? – вдруг спрашивает она. – Ну скажите, за что? Откуда такая злость? Ведь они даже не дают сказать ни слова. Бедный отец… Он так долго пытался сбрить шерсть на лице и руках, прежде, чем выйти к землянам навстречу. Он хотел поговорить с ними. А «скафы» не подпустили его даже на двадцать метров. Стреляли до тех пор, пока он не перестал шевелиться. А отец ещё говорил, что они дети наших потомков…

– Это правда, Аннин, – говорю я. – Только они, скорее, наши братья. Ведь наша жизнь намного длинней, чем у них. Я Вам расскажу об этом, но сейчас нужно поскорей убираться отсюда. «Скафы» могут вернуться в любой момент.

Я подхватываю автомат и, светя фонариком под ноги, иду к выходу. Аннин, вцепившись в мой комбинезон, спотыкаясь, идёт сзади. Мы выбираемся из подвала и, убедившись, что наверху никого нет, сворачиваем в маленькую, заросшую жёсткой травой улочку.

– У Вас есть родственники, Аннин? – спрашиваю я.

Она кивает.

– Дядя Оскар. Ещё дядя Джо, он совсем без рук и ничего не видит. За ним ухаживает бабушка, но она совсем старенькая…

– Подождите, – говорю я. – Оскар Дюбуа, мэр города… Так это Ваш дядя?

Получив утвердительный ответ, я решительно беру Аннин под руку.

– Идёмте скорей. У меня к Вашему дяде есть дело. Как Вы думаете, он мог бы где-нибудь срочно собрать население города?

– Да в нашем подвале, – говорит Аннин. – Вина давно уже нет и подвал пуст. Он очень большой. Там всегда много народа помещалось, ещё когда отец был жив.

Я чувствую, что девушка вот-вот расплачется и, обняв её за плечи, начинаю рассказывать про «скафов».

* * *

– Неужели, это те самые загадочные призраки? – подумал Кроленко

Он много раз слышал про обитателей Слоппи, но не видел их ни разу, хотя инспектировал этот участок уже пятый год.

– Черт возьми, как некстати мулат закрыл люк.

Инспектор поискал глазами выключатель, но не нашел и, стукнув с досады кулаком по столу, снова посмотрел в иллюминатор.

Таинственных фигур стало больше. Они пока не приближались и стояли поодаль.

Мулат со своими головорезами куда-то исчез. Других иллюминаторов в каюте не было. Кроленко уселся за стол и стал размышлять.

В том, что Батиста прибыл за нарколой, сомневаться не приходилось. Больше здесь просто нечего было делать. То, что он и его банда были вооружены, делало проблему задержания практически невыполнимой. Какие-то древние законы запрещали при инспектировании применение оружия. Видимо, считалось, что оружие давно перестало быть аргументом силы. Во всяком случае, на Земле это было именно так. Но в данной ситуации аргументация бандитов была явно сильнее и он, представитель закона, пока не имел возможности противопоставить ей что-то другое.

Снаружи донёсся треск. Инспектор вскочил и выглянул в иллюминатор.

Недалеко от корабля стоял, полусогнув ноги, один из бандитов. Автомат в его руках дёргался, выплёвывая язычки бледного пламени. Ствол автомата был направлен в сторону рощицы, где собрались обитатели Слоппи.

– Опусти автомат, мерзавец! – закричал Кроленко. – Ты же можешь кого-нибудь убить!

Схватив тяжелую пепельницу, он с силой швырнул её в бронированное стекло иллюминатора. Осколки пепельницы со звоном посыпались на металлический пол. На стекле осталась прилипшая кожица нарколы.

Тяжело дыша, Кроленко с ненавистью смахнул её и, закусив губу, снова стал осматривать каюту. Не могло быть такого, чтобы люк не открывался изнутри. Где-то должно быть управление… Наверняка, мулат заблокировал панель. Да-а, ситуация… Неужели эти негодяи стреляют в аборигенов? Черт возьми, как же, всё-таки, выбраться? И с «Гномом» не свяжешься… Он бы наверняка открыл этот проклятый люк, даже если бы пришлось вырезать его лазером.

В небольшой иллюминатор проникало всё меньше света и в каюте стало полутемно. И тут Кроленко увидел то, чего раньше не замечал из-за того, что было светло. На приборной доске зеленоватым кошачьим глазком мерцала какая-то лампочка.

Это был внутренний передатчик корабля. Уходя, мулат забыл выключить его, а может, просто решил, что инспектору не с кем выходить на связь. Так или иначе, но аппарат работал. Инспектор не сомневался, что передатчик был фиксированным и настроенным на приёмники в скафандрах бандитов, следовательно, открытым текстом говорить было нельзя.

– Думай, думай! – Кроленко нетерпеливо потер заросшие трехдневной щетиной щеки. – Должен быть способ.

И вдруг он вспомнил. Ещё в детстве, неизвестно зачем, отец заставил его выучить азбуку Морзе, которой никто не пользовался уже много лет. В ней просто не было нужды. Однако все системы бортовых компьютеров по инструкции имели её в памяти. Вряд ли бандиты владеют столь архаичным способом передачи информации. Разве что Батиста… Но он без скафандра.

Инспектор пошевелил пальцами и решительно несколько раз нажал клавишу вызова, послав в эфир сигнал «28» – его личный код. Потом, не обращая внимания на вопросительные возгласы, раздавшиеся из динамика, повторил вызов с небольшими промежутками. Теперь локатор робота должен был принять сигнал и, если бандиты не осмелятся нарушить неприкосновенность инспекторского корабля, «Гном» должен прийти на помощь. Хотя Кроленко нисколько не был в этом уверен.

С усмешкой слушая недоуменную брань в динамике, инспектор отстучал роботу короткий приказ покинуть «Гермес» и прибыть на помощь с целью открыть входной люк второго корабля.

Повторив для верности приказ еще раз, Кроленко выключил связь и снова подошел к иллюминатору. Увиденное поразило его. В сгустившихся сумерках за деревьями уже не различались фигуры. Там колыхалась тёмная масса, которая, насколько мог заметить инспектор, охватывала корабли сплошным зловещим кольцом.

Кучка людей в скафандрах жалась всё ближе к кораблю. Никто не стрелял. Батиста размахивал руками, что-то горячо доказывая и подталкивал своих наёмников вперёд.

– Странно, – подумал Кроленко. – Что они там затевают? Похоже, хозяева настроены не очень-то мирно и, кажется, вовсе не боятся. Проклятье! Как же выйти отсюда? Может, мне удалось бы наладить контакт с аборигенами и задержать бандитов… Но, пока выйдешь, Батиста может улизнуть и тогда поминай, как звали… Надо задержать взлёт. Хоть на время.

Инспектор сел за стол и машинально перелистал бортовой журнал. На последней странице имелась аккуратная запись о том, грузовой планетолёт «Скайр», выполняя рейс по доставке груза специальных модулей, совершил вынужденную посадку на планете Е-103974 5 (Sluppy) с целью локального ремонта двигателей.

– Двигатели, – сказал Кроленко вслух. – А почему бы, собственно, действительно, не устроить этот самый локальный ремонт?

* * *

Винный подвал не так уж велик, и от большого количества людей кажется ещё меньше. Я и не представлял, что сюда сможет набиться столько народа. Почти всё взрослое население города здесь, за исключением, пожалуй, стариков и часовых, выставленных, чтобы предупредить появление «скафов». Честно говоря, я никогда не видел столько людей сразу. Если и раньше жители не особенно выставляли напоказ свои физические недостатки, то с появлением «скафов», на улицах стало совсем безлюдно.