Девиация. Часть вторая «Аня»

Посвящаю всем девочкам, девушкам и женщинам, которых любил, и которые любили меня.

Автор

Да, я распутник, и признаюсь в этом. Я постиг всё, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда…

Маркиз де Сад

Глава первая

20 октября 1989, Городок

Была пятница, двадцатое октября. Третьи сутки серое октябрьское небо рассеивало над Городком влажную пыль, укрывало мутной кисеёй улицы, дома, редкие автомобили, унылых прохожих, весь грустный мир, уподобленный небесной палитре. В такое время хорошо закутаться пледом у теплой батареи, смотреть из окна, а ещё лучше читать о далёких островах среди тёплых морей.

Тихая радость у батареи мне не светила. Пришлось надеть тёплый свитер, завернуться в армейский плащ и топать в школу, где вечером назначена дискотека для старшеклассников.

Пятничные танцульки, как их называл директор школы, были моей новацией, с восторгом принимались учениками и вознесли славу пионерского вожатого на недосягаемую для других педагогов высоту.

Не раз я жалел о своём начинании, но отменить дискотеки не мог, поскольку чувствовал, как детская любовь в один миг смениться недовольством, а ещё хуже – равнодушием, что скажется на пионерской работе и подготовке школьных мероприятий.

На дискотеке я был организатором и диск-жокеем, а ещё следил за дисциплиной – выгонял особо ретивых пацанят из укромных мест, где они уединялись с девчонками. По директорскому распоряжению, на танцы допускались лишь ученики старших классов, но при безучастности руководства и моём молчаливом согласии, пробирались восьмиклассники, и ещё младше – в толчее не уследишь.

Мне неизменно помогала Химичка – Мария Ивановна, которую после окончания дискотеки провожал домой, каждый раз набивался на чай, но она не приглашала.

В тот дождливый вечер народу собралось – не протолкнуться. Школьный вестибюль качался в полохливых мотыльках зеркального шара. Сладко плакал «Ласковый май». Особо по душе школярам приходились медленные танцы, во время которых юные создания, улизнув из-под родительской опеки, несмело обнимали друг дружку, постигая такие запретные и желанные взрослые отношения.

Дискотека шла своим чередом. Я включал музыку, коротко рассказывал о новинках советской и зарубежной эстрады, предварительно вычитав об этом в журналах. Химичка топталась поблизости, наблюдала за поведением школьников, но более ревниво отслеживала мои поглядывания на гибкие фигурки старшеклассниц.

В половине девятого, когда танцы закончилась, зал опустел, а я с парой добровольцев складывал дискотечные принадлежности, заметил возле выхода восьмиклассницу Аню – Сашкину сестру.

Сашка в школе был личностью известной – председатель совета пионерской дружины. Я знал, что у него есть старшая сестра, даже приглашал её участвовать в нескольких концертах, но особого внимания не обращал: девочка как девочка, непоседливая хохотушка – как и все восьмиклассницы.

– Почему домой не идёшь? – спросил строго.

– Не с кем, – вздохнула Аня. – Сашка меня привёл, а потом с ребятами убежал. Обещал вернуться. И сапоги мои у него. У нас в переулке грязища – не пройти в туфлях. Я подожду. Сама по темноте идти боюсь.

Я чувствовал, как ей неловко. Знает, нельзя восьмиклассникам на дискотеки ходить.

– Сиди пока. Если не дождёшься – найду провожатых, – кивнул на двух старшеклассников, тащивших колонки в пионерскую комнату.

– Не захотят. Их девчонки ждут.

– Разберёмся. Ты пока сиди.

Через полчаса уборку закончили. Сашка не вернулся. Проводить Аню домой ребята отказались, смущённо намекая на неотложные дела.

Подумал я и решил провести девочку сам, а Марию Ивановну отправить с попутчиками.

Химичка насупилась, хотела идти со мной, но убедил, что глупо втроем тащиться по лужах: сначала в один конец – километра два, затем возвращаться домой – ещё четыре. К тому же дождь пустился, промокнет в дермантиновой курточке, а у меня плащ армейский. На том и сошлись.

Переться в такую погоду, да ещё на окраину, где жила Аня, мне не хотелось. Но как по-другому? Саму отпустить? А если случиться чего – проблем не оберешься. И так многие учителя дискотеки не одобряют, директора подначивают прекратить безобразие в школе.

Распрощались с Химичкой у школьных ворот. Мария Ивановна зыркнула недовольно, как показалось, ревниво. Было бы к кому? – к девчонке тринадцатилетней, которая по грудь мне недотягивает. В классе её Кнопкой кличут из-за маленького роста.

Пошли с Аней центральной улицей, затем разбитыми переулками, о которых я не догадывался, прожив двадцать лет в Городке. Шли молча, глядели под ноги.

Дождь расходился. Упругий ветер швырял в лицо колючую влагу. Включил электрофонарик, но жёлтое пятнышко и на метр не пробивало серую муть.

Аня шла впереди, я за ней. Мы брели как две одинокие сомнамбулы в промокшем мире, натыкались на колдобины и лужи, безуспешно обходили, попадая в ещё большие. Плащ мой намок, рюкзак набух. Я осторожно переставлял ноги, боялся оступиться на скользких кочках. Анин силуэт серым призраком мелькал на расстоянии вытянутой руки, мокро поскрипывал болоньей.

– Ой, мамочки!.. – призрак взвизгнул, провалился в темноту.

Кинулся поддержать – не успел. Чуть сам не грохнулся.

– Что случилось?!

– Упала…

Приблизил фонарик: девочка лежала в луже, загребала руками, пробуя подняться.

Наклонился, подхватил перепачканный холодной жижей комок.

– Ногу подвернула?

– Не-а… – отчаянно ответила Аня, замотала головой, попыталась соскочить.

– Сиди! – притиснул сильнее. – Нужно на сухое выбраться. Обними меня за шею – не удержу.

– Неудобно… – пробубнила девочка, но охватила капюшон, поерзала, устроилась на руке. – Там ещё сапожек…

Посветил фонариком: левый сапожек торчал из лужи. Прижимая Аню одной рукой, второй выдернул потерянную обувку.

– Куда теперь? Домой тебе далеко?

– Далековато… Но тут есть хлев, можно отряхнуться.

– Показывай!

Охватив покрепче слизкую ношу, тронулся в путь. Метров за двадцать, на противоположной стороне переулка, чернел остов заброшенного дома, а чуть поодаль, у самой дороги – деревянный сарай. Вокруг ни огонька, забор повален, спутанные останки бурьяна, сопревшей крапивы.

Подошёл, нырнул в разлом меж просевших брёвен. Нудная дробь в капюшоне смолкла. Посветил фонарем, огляделся, отыскал место посуше. Опустил Аню на прелую солому. Девочка походила на несчастного чертенка, в одном залепленном грязью сапожке. На второй ноге когда-то белые колготки по колено вымазаны серой жижей.

Я пристроил фонарь меж брёвен. Присел на корточки, разминая затекшие руки.

– Здесь давно баба Маня жила, – беззаботно сказала девочка. – А когда померла, то уже никто не приезжает. Мы тут в детстве играли.

Судя по Аниному голосу, приключение ей по душе – завтра будет что подружкам рассказать.

Сбросил намокший рюкзак, подобрал щепку, принялся чистить сапоги, превратившиеся в бахилы. И что дальше?

– А давайте костёр разведём! Погреемся, пока дождь не кончиться, – беззаботно продолжала Аня. – Мне нисколечко не холодно. В доме даже стёкла есть и диван.

Будь на её месте Химичка, может, согласился бы на костёр, диваном поинтересовался. А так… Нужно уходить. Сыро и неуютно. Пока шёл – разогрелся, но за несколько неподвижных минут холодные язычки пробрались под плащ, лизали озябшее тело.

Аня тем временем обулась, сняла курточку, развесила на проваленной балке. Осталась в легоньком свитере-гольфике и юбке. Присела на корточки, принялась собирать щепки.

– Костёр мы разводить не будем, – остановил девочку. – Домой тебе надо, заболеешь.

Аня не отвечала.

– Слышишь? Нужно идти, здесь холодно и сыро. До твоего дома далеко?

– Полкилометра – если по улице, а если через сад – вполовину ближе, – не прекращая поиски, отозвалась Аня. – Но погреться нужно, у меня сапожки промокли и колготки, ног не чувствую. Вот сейчас разведём…

– Не разведём! Снимай сапожки. И колготки.

– Что? – Аня подняла удивлённые глаза.

– Сапожки и колготки мокрые снимай – при такой погоде точно простудишься. Сунем их в рюкзак. Возьму тебя на руки, укутаемся плащом, так пойдём…

Аня с интересом посмотрела на меня. Не видел, скорее, почувствовал, как в синих её глазах блеснула тревога, затем любопытство. Губки тронула довольная, ели заметная улыбка.

– Ладно. Отвернитесь.

– Подожди! – остановил девочку, уже начавшую разуваться. Порылся в рюкзаке, нашёл вымпел от пионерского горна, расстелил на влажной соломе возле Аниных ног.

– Садись.

– Зачем?

– Помогу снять сапожки.

– Я мокрая. Он же вымажется. Это – пионерская святыня!

– Ничего с ним не станется, постираем. Разрешаю, как главный пионер в школе. Садись, солома грязная.

Аня зыркнула из-подо лба и плюхнулась на вымпел. Присел рядом, стянул сначала один сапожек, потом другой, стараясь не смотреть под задранную юбку.

– Теперь снимай колготки.

Отошёл, подхватил клок соломы, отёр запачканные руки. Сунул в щель под дождь.

– Я готова, – пискнул за спиной продрогший голосок.

Повернулся. Аня стояла на вымпеле, переступая с ноги на ногу, держала в руках грязные колготки.

– Сейчас согреешься.

Скинул плащ, повесил на гвоздь, стянул через голову шерстяной свитер, связанный мамкой для межсезонья. Протянул девочке.

– Одевай.

– А вы?

– Подними руки.

– Не надо, а как вы? Околеете же… – запротестовала Аня, но руки подняла.

– Согреюсь по дороге.

Я примерился, продел тонкие кисти в рукава. Сдёрнул обратно – Анин гольфик был насквозь мокрый.

– Так не пойдёт. Снимай всё и… юбку. Вон, бок в грязи.

Аня понурила голову, но спорить не стала – видно замёрзла. Уцепилась за края, стянула гольфик через голову, оставшись в белой маечке, облегавшей едва припухлые грудки. Принялась дергать боковую молнию на юбке. Та намокла, не расходилась.

Я уже не отворачивался, не до церемоний: хорошо, если на улице плюс пять, а она дрожит, зубы цокают. Да и я, оставшись в футболке, примёрз, голые руки пошли цыпками.

Присел, убрал её пальчики от молнии, рывком расстегнул, потом пуговку. Дёрнул юбку вниз. Та поддалась, приспуская за собой прилипшие трусы.

– Ой! – встрепенулась Аня, обеими руками вцепилась в резинку, натянула обратно.

Притворился, будто не заметил, однако подлый Демон разбужено шелохнулся, потянулся сладко.

«Нельзя!!!» – зло шикнул на него Гном.

Чертяка притих, но подловатое семечко, маленькое, как жало иголки, заронилось, укололо.

Стараясь не смотреть на дрожащую Аню, расправил свитер, продел руки. Девочка смиренно подалась, повела плечиками, высвободила головку. Раскатывая мягкую ткань по холодному телу, случайно коснуться пальцами упругой грудки под влажной майкой.

«Неслучайно…» – упрекнул Гном, насупился, почувствовал страшную перемену, которая ещё не случилась, но случиться обязательно.

Я не оправдывался. Знал, что неслучайно дотронулся. Чувствовал, как прорастает отравленное семечко, обращается колючим кристаллом, на котором проступает моя страшная Формула, неприменимая к этой девочке, но от того не менее реальная. Проступает, тянет щупальца, рождает невозможное желание того, чего желать НЕЛЬЗЯ!

Отступил на шаг. Аня, закутанная в свитер, зябко пританцовывала на пионерском вымпеле, глядела на меня.

– Так лучше! – сказал я чужим голосом, в котором проступили отливы щемящего обожания, невозможной жажды, прочих неуловимых оттенков, которыми дрожало моё пропащее тело.

– Сейчас уложимся и пойдём…

Присел на корточки, отвернулся, стараясь не глядеть в Анину сторону. Суетливо кинулся подбирать разбросанные вещи: вывернутую юбку с разъятой молнией, грязные колготы, спутанный комок гольфика, само прикосновение к которым уже дарило сакральную сладкость, ещё неизвестную, недопустимую сегодня утром, даже час назад, а теперь известную посвящённому.

Подобрал одёжки, сунул в рюкзак, стараясь разогнать липкий морок. Главное не думать, не переиначивать нашу случайную близость на свой лад. Я просто помогаю промокшей девочке добраться домой. ПРОСТО помогаю…

Закинул рюкзак на плечо, высвободил левую руку. Поддерживая высвобождённую полу, подошёл к Ане.

– Иди сюда, – подхватил под ледяную попку. – Хватай правой рукой за шею и устраивайся, а левой придерживай плащ, чтоб не расходился.

Аня обняла, прилипла. Я плотно окутал её свисающей полой, накинул капюшон, вторую полу завёл снизу, прижал, сцепил руки в замок. Мы оказались в коконе, отделяющем от влажного мира.

Когда уже шагнул к выходу, вспомнил, что забыл фонарик. Решил не возвращаться. Чтобы его забрать, нужно высвободить руку, разрушить кокон, потревожить приникшую девочку, впитывающую моё тепло. Я впитывал её холод и ощутимо подрагивал. Единственным желанием было скорее выбраться на улицу, занести Аню домой и возвратиться в келью. Отрешиться. Забыть.

Подлый, подлый Демон!

Выбрался на дорогу. Через сад не пошёл, опасался блудить незнакомыми хлябями. Из Ани сейчас поводырь никудышный – закутанная с головой, она лишь сопела, когда теснее прижимал, боясь уронить на очередной колдобине.

От эквилибристики по разбитой дороге распарился, даже вспотел. Дождь продолжал выбивать на капюшоне затейливые мелодии, которые отдавались шаманским бубном, помещали в иную реальность, сводили чувства к осязанию. Голым предплечьем чувствовал Анины отогретые бёдра, её горячее дыхание возле ключицы, даже губы – чуть разъятые, влажные.

И от того единения снова укололо мучительной искоркой. Демон шевельнулся, ударил хвостом, оглушил обалдевшего Гнома, заткнул Пьеро.

Сейчас я могу дотронуться до неё ТАМ, где нельзя. И никто не узнает, даже она.

Хочу ли? Раньше о том не думал, а теперь, после увиденного в сарае, после собирания её девичьих одёжек… Видимо да. Но не оттого, что ХОЧУ, а оттого, что НЕЛЬЗЯ, но СДЕЛАЮ. Прямо сейчас.

Как запутано и страшно!

Ещё НИКОГДА я ТАКИХ девочек не трогал. Детство не в счёт. Тогда я НЕ ЗНАЛ, что ЭТОГО НАСТОЛЬКО нельзя делать, а сейчас ЗНАЮ, но сделаю. И в этом нарушении есть самая сладкая сладость…

Притворно спотыкнулся и, вроде сохраняя равновесие, разомкнув руки. Вроде замыкая их обратно, сунул ладонь между Аниных ног, легонько вдавил пальцы в горячую ткань…

Одёрнулся!

НЕЛЬЗЯ!

Думать – одно, а совершить – совсем-совсем другое.

Горячая волна прыснула в голову, отдалась в висках!

Не знаю, почувствовала ли Аня. Если почувствовала – виду не подала. Только вжалась плотнее, ткнулась мне в шею, провела горячими губами по ключице. Видимо испугалась, что упадём.

Больше ТАК не делал.

Оживший Гном принялся зло выговаривать, что я больной Чикатило и меня нужно лечить. Пьеро заканючил, что мой поступок – стыд и позор, и если Аня ВСЁ поняла, то, как ей в глаза смотреть.

Лишь Хранительница молчала: не осуждала, не утешала – равнодушное отродье.

Потихонечку добрались до Аниного дома. Дождь притих, обратился влажной пылью.

Аня шепнула: возле ворот есть скамейка.

Потыкался в полумраке, раскидывая ноги, пытаясь дотронуться до неразличимой пристани. Спотыкнулся, едва устоял, придушил драгоценный груз, отчего почувствовал касание горячих губ под скулой. Нашёл.

– Вот и приехали. Осторожно становись.

Аня пошарила ногами, соскользнула с руки.

– Ой! Холодная! – взвизгнула, подалась ко мне и чмокнула в щёку. – Спасибо!

Сердце колыхнулось под горлом, забило дыхание, но виду не показал.

Что показывать: как я рад, или как возмущён, или поцеловать в ответ?

Невозможно и глупо! Она меня уже целует: ученица – учителя. И в правду, как теперь ей в глаза смотреть?

Разнял полы, высвободил девочку. Та присела на скамейке, пряча под нагретым свитером голые ноги.

– Подожди, сейчас обуешься и мигом домой…

Снял рюкзак, вытащил Анины сапожки, положил на скамейку.

– Встань.

Девочка поднялась. Я взял один сапожек, расправил.

– Держись за меня, обувайся.

– А одеться?

– Не нужно – одежда мокрая. Быстро перебежишь в дом.

– А что маме скажу?

– Так и скажешь.

Что скажет? Что её в сарае раздел двадцатилетний парень, а потом полуголую принёс на руках домой…

Одел сапожек на протянутую ногу. Взял второй, принялся натягивать. Аня не удержала равновесия, взвизгнула, рухнула на меня, ухватилась за шею, на миг повисла, обдала распаренным девичьим запахом. Почувствовал, как горячие губы ткнулись в шею, в щёку…

Нельзя! Нельзя нам в зажималки играть!

Увернулся, отстранил приникшую девочку, поставил на скамейку.

– Осторожнее, – буркнул под нос. – Доска мокрая.

Аня разочарованно засопела, но противиться не стала. Натянула второй сапожек.

Я трусливо закопошился, вынул из рюкзака остальные вещи, замотанные в курточку, подал девочке.

– Иди, – сказал, отступая от скамейки. – И, это… Маме постарайся объяснить. А больше никому не рассказывай, особенно в школе.

– Хорошо, – пообещала девочка. – Не переживайте, мама ругать не станет. Вам спасибо!

Аня спрыгнула, скрипнула калиткой и побежала к дому. Постучала.

Дождался, когда через минуту дверь отворилась. Услышал Сашкин голос:

– Ты чё голая?

– Пусти, дурак. Холодно!

– Ты где была? Я прибежал до школы – закрыто. По дороге домой тебя не нашёл! А это чей сви…

Свет в веранде погас.

Что там дальше случиться? Поймёт ли мать?

По дороге вспоминал сегодняшний вечер. Гном ворчал, боязливо посапывал. Да и сам я знал, что совершил прескверное. Но ещё более скверное могут придумать. И она… Особенно возле скамейки. Нельзя так. Нельзя!

Приплёлся домой уже за полночь. Знобило. Горячий душ не отогрел. Закрылся в келье, рухнул на диван.

В затухавшем сознании мельтешили обрывки сегодняшнего невозможного вечера: дождь, грязь, Аня, её горячая попка, мои бесстыдные пальцы и поцелуй у скамейки. Видимо бредил.

Глава вторая

21 октября 1989, Городок

Наутро проснулся совершенно разбитый: тридцать восемь и пять, горло заложило. Хорошо, что выходной, в школу идти не нужно.

Мама хлопотала возле меня, поила настойками, ставила горчичники, причитала о бестолковом сыне, умудрившемся промокнуть до нитки и вываляться в грязи. А я, восторженно-обречённый, лежал в скомканной постели, изучал узоры настенного ковра, перебирал вчерашний вечер.

В горячей голове рождались эфемерные живые картины, средоточием которых была девочка во мраке заброшенного сарая.

Я приближал, разглядывал грешную руку, своевольную, которая не побоялась дотронуться этими самыми пальцами. Сжимал смелые пальцы, даже касался их губами, чувствуя незримые Анины флюиды, хранящиеся меж папиллярных узоров.

Мне представлялось, что я влюбился, но это чувство, преломленное призмой выведенной Формулы, представало в ином свете, от чего щемило меж лопатками.

Дотянулся к полке, выбрал третий том «Большой медицинской энциклопедии», нашёл и вычитал, что у меня по всем симптомам ПАРАФИЛИЯ, психическое расстройство, а ещё: задержка в развитии, комплекс неполноценности и недостаток серого вещества в мозгу. Одним словом – урод! Как теперь жить? Утешало лишь отсутствие компонента насилия при желании удовлетворить патологическую страсть. Тем более ничего удовлетворять я не собирался.

Отшвырнул энциклопедию, достал дневник. Поставил дату, описал допущенный грех, подбирая слова, лишённые эмоций (чтобы лишний раз не мучить сердце). Затем добавил диагноз из медицинской энциклопедии. Внизу, красным карандашом, заглавными сантиметровыми буквами вывел: «НИКОГДА!».

Теперь – главное: прекратить ЛЮБЫЕ отношения с Аней. Кроме школьных. Изображать доброжелательное равнодушие. Между нами ничего не произошло. Ведь допущенное однажды может быть случайностью: рука случайно скользнула, случайно дотронулась. К тому же, она, вероятно, забыла, или не заметила. Это я тут размечтался…

Изморенный, провалился в липкий сон.

Под вечер разбудила мама.

– Как здоровье? Температура не упала? – присела на краешек дивана, приложила холодную руку.

– Вроде лучше. Горло болит, – вынырнул из липкого сна. – Дай попить.

Откинул одеяло – вспотел весь. Мама протянула кружку с компотом.

– Сразу не глотай, грей во рту.

– Что случилось? – Я взял кружку. Чувствовал – намеренно разбудила.

– Девочка к тебе пришла. Говорит – ученица, зовут Аня. Я сказала, мол, заболел и спишь, но ей передать что-то нужно, – рассказывала мама, наблюдая, как я мелкими глотками цежу компот.

Влажный ком застрял в горле! Поперхнулся, закашлялся, протянул маме кружку, чтобы окончательно не расплескать. Та подхватила полотенце, вымакала залитую грудь, потом одеяло.

– Видно, не очень хочешь с нею встречаться. Ладно, скажу, что спишь – в другой раз придёт, – мама насмешливо покачала головой.

– Нет! Пусть заходит!

– Не прибрано у тебя. Хоть поднимись – неудобно девушку лёжа встречать.

– Она не девушка. Ученица.

– Тем более – неудобно.

– Не на свидание же… – принялся оправдываться я, но мама понимающе улыбнулась, молча вышла.

Я поднялся (аж в голове закружилось!), пристелил диван, надел спортивки, футболку. Сел, откинулся на спинку. Непринуждённее – вот так, хорошо. Сердце покалывало сладкими иголочками: ПРИШЛА!

Не нужно нам встречаться. Узнаю, зачем пришла – пусть уходит!..

Хорошо, что пришла.

Эх, пропаду!

Оглядел келью – вправду бардак: на столе книги навалены, тетрадки, рулоны хронологических таблиц. Рюкзак среди комнаты…

Вскочил, зафутболил под стол, опять присел.

Дверь приоткрылась, заглянула мама, потом зашла Аня. Маленькая, смущённая. Прижимает пакет, в котором, как догадался, мой свитер.

– Принимай гостей, – улыбнулась мама, пропустила Аню в комнату. Прикрыла за ней двери.

– Здравствуйте, – робко сказала девочка.

Осталась у дверей, переступала с ноги на ногу. Вся в голубом: свитер, юбка, колготки , голубые ленточки в косах – под цвет глаз.

– Привет…

Голос выдался сиплым, испуганным – будто у мальчишки на первом свидании.

Собраться!

Как там у Карнеги?

Все теории напрочь заклинило!..

– Заходи, – дрожащей рукой-предательницей указал на стул.

Девочка несмело прошла в комнату, села, положила пакет на колени. Затем, будто вспомнив, переложила на стол.

– Я свитер принесла. Тот… – всё так же смущённо сказала. – Спасибо! Я в нём нисколечко не замёрзла.

– Не стоило заботиться, потом бы отдала.

– Нет! Словно чувствовала, что вы заболели. У вас температура. Бедненький. Вы из-за меня заболели! Теперь должна вас лечить, – защебетала Аня.

– Ничего ты не должна! – возразил я, понимая, что пропадаю.

– Должна! И…

– С чего ты взяла. Просто…

– …и вы можете попросить у меня, всё что хотите!

Аня подняла глаза, уставилась на меня немигающей синевой. Чувствовал (о, как я чувствовал!), что нелегко ей дается этот взгляд, в котором детская привязанность уступала место нарождавшейся девичьей жертвенности. Не отводила, прожигала.

Вот и влип! – подумал я, стараясь выдержать её глаза.

НЕЛЬЗЯ! Пусть уходит!

– Я с вашим свитером спала, потому, что он вами пахнет, – прервала гляделки Аня, залилась румянцем.

Ещё один шаг к невозможной пропасти!

Ошалелый Гном судорожно пытался найти выход из ловушки, зато Демон торжествовал, даже Пьеро обрадовался, растворял млеющее сердце в сладкой истоме.

Однако Гном победил:

– Пойми, Аня… – хрипло и беспристрастно начал подбирать нужные (лживые! лицемерные!) слова. – Я проводил тебя домой, потому что это… ну, мой долг. Потому, что я организатор дискотеки и отвечаю за посетителей. За всех. Как учитель. Вернее – пионервожатый. Я отвечаю за ВСЕХ пионеров. Ты пионерка?

Аня расстроено кивнула.

– Вот! Скоро станешь комсомолкой. Я провёл бы ЛЮБОГО школьника, который задержался допоздна, если бы у неё, у него… не было с кем идти домой. Любого, будь то ученик или ученица. Для меня все одинаковы. Все дороги. Всех люблю.

Девочка опустила плечи, насупилась.

Бедный Пьеро уже рыдал от моей несусветной лжи.

– Спасибо, что принесла, – сказал теплее. – Ты мне ничего не должна. Это мой долг. Дружеские отношения между учителем и учеником. Ты очень хорошая девочка. Мне вчера было очень приятно…

– Мне тоже.

– Ну, вот…

– Мы будем дружить? – Аня уставилась на меня.