- -
- 100%
- +
Вступление:
Слушать, как поёт галка!
Алтай. 1985 год
Он шёл, утопая в уже рыхлом, весеннем снегу, по бескрайней долине.
В его небесно-голубых глазах не было страха, лишь песня матери звучала в сердце, широко и печально.
Поравнявшись с пролеском, он снял снегоступы и повесил их на дерево, вдруг сгодятся кому… Новые, прочные, сам мастерил.
Посмотрев по сторонам, он быстро нашёл то, что искал.
На голых ветках сложно было не заметить верного друга. Он махнул рукой, и галка слетела прямо на плечо, аккуратно сложив большие чёрные крылья, чтобы не задеть человека. В клюве у птицы сверкнуло колечко.
Парень взял его бережно, и одобрительно улыбнувшись птице, двинулся дальше в направлении дороги.
Галка крикнула и полетела следом, прикрывая своей тенью голубоглазого юношу.
Солнце встало в зените, когда вдалеке послышался рёв автострады… Он нарастал, давая понять странной паре, что их цель – близка…
На другом конце страны, такая же птица села на форточку, и девочка улыбнулась ей, протянув ладонь с лакомством.
Ранняя весна 1964 года, затопленная деревня в слияние рек Аргута и Катуни.
Галка стояла по колено в ледяной воде, уже не чуя ног. Тот свёрток, что она так бережно несла двадцать шесть километров от райцентра Тюнгур, как-то отяжелел, и она с испугом стала разворачивать кулёк, торопливо откидывая в стороны старое больничное тряпьё, халаты, пелёнки, и ветхие узкие простыни.
Всё это, попадая в воду, проворно тонуло, и Галка наступала на эти тряпки, чтобы быть чуть выше над водой.
Когда она добралась до центра своего клада, то вскрикнула и застонала…
Ребёнок был мёртв.
Она стала вслушиваться в его дыхание, но не удержала, и выронила младенца в талую воду…
Спохватившись, ударила себя по щеке, за неловкость и, подняв младенца, положила его повыше, чтобы прибывающая вода уж больше не посмела коснуться его.
Замёрзшими руками, она набрала веток с печи, где всегда хранила сухой запас, и прямо на шестке, не отворяя заслонки, стала разводить костёр, дуя на крошечный огонёк пока он не окреп. Лишь тогда она положила ветки потолще и поднесла младенца к огню, пытаясь согреть…
С минуту, она вглядывалась в его плотно закрытые веки, но вот, они вздрогнули и первый писк разбил пространство на – до и после.
Она прижала его к груди и внутри зазвучала песня, вырываясь наружу лишь тихими завываниями, словно слова тоже замёрзли, как и её тело.
Она судорожно раздирала платье, и пуговицы звонко ударялись о стены и так же звонко о воду, где и исчезали навсегда.
Посиневшая грудь была полна молока, но ребёнок плотно сжал губки, словно в обиде, и упорно не желал есть. Молоко текло по его губам и по подбородку, и даже попадало в глаза, отчего он морщился, но… Всё безрезультатно! Ни капли не попало ему в рот.
Она билась с час, пока вода не поднялась ещё выше, и тогда она стала трясти его, поднимая над головой, чтобы пробудить в нём желание есть…
Когда она повторила попытку покормить его, младенец уже не дышал…
Она медленно сходила с ума. Крепость характера и пережитое горе, закалившее её сердце, исчезло вмиг, и её разум поплыл куда-то, возвращая в прошлое…
Май 1962 года, затопленная деревня в слияние рек Аргута и Катуни.
Суета окончилась. Дома потонули по самые окна. Те куры, коих не успели покидать в лодки да на крыши – потонули, худые и послушные козы, как рогатые корабли, плыли по деревне в корытах, на плотах и лодках, пытаясь объедать при этом мокрые ветви кустарника.
Ребятня весело галдела, зная, что занятия в школе не состоятся пока вода не сойдёт, а это, ох, как нескоро. Можно играть и веселиться до самого лета.
Дед Митяй сидел на крыше своего дома и слушал радио, оно скрипело как несмазанная дверь, но разряжало обстановку общей скорби и обречённости.
Каждый год одно и то же. Никто в сельсовете и в районе не чешется, чтобы дамбу соорудить, или деревню переселить выше по реке. Там сухо, редко когда вода стоит, и то лишь по щиколотку.
Печи дымили от сырых дров, но топились исправно, но лишь в нескольких домах, что удачно стояли на холме. Там и обитали дети, старики и мелкая живность. Взрослые же, мокрые и усталые, пытались – который год подряд, сберечь своё добро.
Галя выпросила у деда Митяя лодку, и поплыла к холму, где находился погост. Туда вода не добиралась ни разу, и на том спасибо Господу Богу.
На дне лодки лежал крошечный свёрток, и бережно взяв его на руки и лопатку подмышку, заплаканная баба побрела на холм.
Вырыв могилу возле тётки Катерины, она положила в неё свёрток, перекрестила его и себя, и забросала землёй, молча давясь слезами.
Постаяла с минуту и пошла… Хотела в лодку сесть, а та, уплыла, забыла её привязать, дурья башка. Пришлось в воду прыгать, лодку ловить, и так до деревни и идти по пояс в воде.
Раздевшись, она села на остывающую печь и поняла, что до утра уже не слезет. Силы покинули её.
А может именно из-за этой проклятой талой воды дитя померло? Может и так, что теперь гадать…
Дверь распахнулась настежь, загоняя в дом новую партию воды.
Её муж, Иван, собрал мокрые вещи в армейский чемодан и молча вышел…
Она ни слова не проронила… Пусть идёт. Прошла любовь, а может, и не было её.
До какого же края беда дойти должна? Доколе терпеть то?
Всё, и этому конец, более руки на неё не подымет, слова грубого не скажет. Пусть идёт с миром.
Галка посмотрела на иконку Богоматери, что под подушкой прятала, поцеловала её и легла спать, что бы уже не плакать на сегодня. Глаза просушить.
Спустя два года.
Откуда мужик тот взялся, неизвестно, но деревенские бабки пели в один голос, что из города, и лишь дед Митяй, уверенно утверждал, дымя Беломором, что из лесу он пришёл, по заре…
Но Галка думала, что Митяю виднее, ведь он на крыше сидит, почитай целый год, окромя зимы.
Говорил тот мужик мало и только по делу, и все словечки мудрёные, как будто из книжек. Медленно так, спокойно речь свою выписывал, словно гипнотизировал собеседника.
Когда по осени урожай собирали и в город увозили, а линия электропередач – целёхонькой была, глядели они всем селом телевизор, один единственный – КВН с линзой, в доме председателя.
Так там диктор именно так и разговаривал, монотонно и завораживающе.
Волшебные вечера получались. Делали самодельные конфеты для ребятни, бабы пироги пекли, да закуску собирали, и садились прямо на пол, и начинались – Новости.
По началу, сельчане даже дышать боялись, а потом осмелели, даже переговариваться стали.
Те осенние тёплые дни были для них самыми ласковыми в году, да самыми долгожданными. Телевизор, водочка по рюмочке, а то и по две, да солёный огурчик, и тепло внутри, благодатно! Да не от неё, не от водки, а оттого, что все вместе, что без войны.
Потом, когда бураны накрывали жителей посёлка, провода рвались на мелкие верёвочки и до лета их никто не чинил. И телевизор стаял как гордость эпохи и благополучия, покрытый резной скатертью, чтобы не пылился.
Именно там, в том чудо ящике видела Галка такого франта.
Одет был с иголочки. Такую одежду в райцентре не купишь.
В прошлом году из Москвы журналисты приезжали, так и те, не так нарядны были, почти как деревенские.
А этот, брюки со стрелками, белоснежная рубашка с блестящими штучками на рукавах, вместо пуговиц, то ли заманки, то ли запонки. Всего и не упомнишь.
Чистый, аккуратный, не то, что мужики местные… И пахло от него духами.
У Галки мечта была, флакончик духов, не для того чтобы душиться, а чтобы нюхать иногда, для радости, мысли дурные отгонять. А было их немало. И то, что стареет она в одиночестве, и дитя её в сырой земле на холме деревенском лежит и креста своего не имеет, и многое другое, о чём даже себе признаваться стыдно, что недолюбленная она, недоласканная.
В кино вон какая любовь – красивая, а в жизни то что? Тоска и серость.
И стала Галя о том мужике думать, сначала, о странностях его с соседками судачила, а потом и в одиночестве, на сон грядущий, вспоминала лицо его, речи непонятные, но складные, манеры барские.
Руки его мастеровые, но гладкие и сильные. Такой обнимет и, дух вон.
И стало ей в нём всё любо… Пришла любовь, когда и слово само позабылось, когда память про неё, крест на душу наложила.
И сниться стал, так, что самой вспоминать стыдно было, не то чтоб кому рассказать, но именно так – как мечталось.
И стала Галка замечать, что он словно мысли её читает и смотрит так ласково, что сердце унять невозможно. Того гляди из груди вырвется и в небо птицей взметнётся. А коль слово скажет, так голова кругом, до помутнения…
Долго думала Галка, а потом решила, приглашу мужика к себе, чаю выпьем, рюмочку предложу, а там, как судьба решит. Накинула платок бабушкин, тот самый, что в сундуке на печи от паводков прятала и дверь нараспашку, а там – он. Стоит, с ноги на ногу мнётся.
Так и закрутилось… От рюмки он отказался, а после чаю с черничным вареньем, сгрёб её в охапку и стал любить…
Галка раньше и не знала, что в слове – любовь, так много составляющих… Огромными своими ручищами лицо её к своему прижал и целовал, целовал, пока губы не распухли, а потом раздевать начал, ласково, бережно и всё сам, а она стояла как дура и дышать боялась.
Так ему пришлось её, голую, на руки брать и в кровать нести, а там новое диво, новое чудо, о котором Галка даже в кино не видела. Всю он её обцеловал, ни одного местечка на теле не оставил, а когда дело дошло до тайных мест, вздрогнула Галка и вскрикнула как птица в небесах. Нега по телу расползлась, а он ждал, глядя на неё добрыми голубыми глазами как озёра горные, ждал, когда она насладиться полностью таким странным и неведомым для неё чувством. И она впитывала его, словно раньше и воды не пила, жажды не утоляла.
Эта ночь стала для Галки открытием большим, чем полёт человека в космос. Звёзды она видела частенько, и телевизор смотрела, но такого наслаждения как сегодня, в жизни ещё не чувствовала.
И ночь за ночью, радуясь телом и духом, она училась слову – Любовь, под его чутким руководством. Доверяя ему полностью всю себя, до донышка…
Доходило до такой крайности, что казалось и дышать больше не может. А он отпустит, даст дух перевести, по голове ласково погладит и вновь ласкать начинает. До десяти раз за ночь чудо это случалось. Но не уставал он, и дыхание не сбивалось, и чувства не истощались, словно не было им предела.
Через месяц таких ночей, пришёл он к ней с колечком в руке и попросил стать его женой.
Встал на одно колено, руку её в свою взял, а вторую к сердцу прижал…
Колечко то было из странного металла и светилось по ночам как звёздочка на небе. Камушка не было, но приглядевшись, Галка разобрала на нём крошечные буковки неизвестного ей языка.
Да и чего удивляться? Мало в чём разбиралась Галя в этой жизни, а уж в иностранных языках – меньше всего.
Расписали в сельсовете без проволочек. Оба свободные и влюблённые. Вся деревня гудела разговорами, и самогонка лилась рекой.
Ещё месяц прошёл как в тумане от радости любви плотской, но стала замечать она, что под самое утро, под зарю, вылезал он из тёплой постели и шёл к крошечному окошку с видом на лес и смотрел, смотрел вдаль, так пристально, что на голос Галкин не откликался и даже если она его за рукав тянула, от окна не отходил.
Плохого он ей не говорил, но по всему виду, поняла она, что не нравится ему, когда она его беспокоит и с мысли сбивает.
И сдалась Галя, по-бабски – послушно приняла это чудачество.
Ну, какой мужик без изъяна?
Кто пьёт, кто бьёт, а кто ни одного подола не пропускает, а бабы то терпят.... Доля такая.
А тут велико ли горе, в окно мужик смотрит и никому зла не желает.
Но недолго Галя в покое жила. Стала птица чёрная к окну на ветку прилетать и кричать так призывно да противно, что сил терпеть не было. Она хотела в неё камнем бросить, но муж не позволил и пальцем погрозил, мол, негоже живое существо обижать. Но с тех пор новая беда приключилась.
Любить он её стал меньше, а стоило той гадкой птице на дерево сесть, как он из постели выбирался и к окну. Смотрит родимый в даль и словно над полом поднимается. Галка подморгнёт ресницами, вроде – на полу, а стоит отвлечься, опять над полом парит. До полметра доходить стало, головой в потолок того гляди, упрётся.
Но настал тот день, что проспала она. Не заметила, как муж к окну направился. Вскочила с кровати, а его дома – нет.
Накинула Галка праздничную шаль и во двор, едва успела босыми ногами в сапоги резиновые нырнуть и за мужем бежать, а тот уж у леса, между деревьями маячит. Галка за ним, и вроде бы догнала, а он уж вновь на расстоянии приличном, что докричаться невозможно.
Так, до самого вечера бежала за ним Галина, но не догнала. Последний раз видела, как он на холм поднялся, обернулся, и пропал…
Неделю Галя болела. С постели не вставала, на работу не ходила. Даже плакать не могла, до того тошно жить было. Хотела утопиться или повеситься, а потом решила, что и так от тоски помрёт, не стоит насильно на себя руки накладывать, грех на душу брать.
А вот спустя неделю, почувствовала Галя, как внизу живота тяжесть образовалась и тошнить начало. Так с ведром у изголовья и спала. Ни пила, ни ела, а всё одно, выворачивало наизнанку. Истощилась вся до придела. А ещё через неделю под окно галка села и крикнула.
Из последних сил открыла глаза бедная бабонька и взглянула на птицу, а та на женщину. И взгляд у неё был – человеческий, как у мужа пропавшего, ласковый да жалостливый.
От того взгляда, кольцо на пальце пощипывать стало и, ожила Галя.
Встала, поела, за неделю оклемалась и на работу вышла. Так всю беременность птица к её окну прилетала, и женщина уже ждала её как друга, словно птица силу ей давала, печаль из сердца забирала и весточку от мужа приносила. Ведь неспроста же она под окном сидела, как и тогда, когда он зарю встречал. Знать и муж, и птица чем-то связаны были. Это уж Галка давно поняла, хоть и сперва сама себе не верила.
Семь месяцев спустя.
Приближалось время родов. За месяц она в райцентр поехала, там её и оставили. Живот был огромный, синий, с красными прожилками, того гляди – лопнет, но по срокам рожать было не время. Уж это Галя точно знала.
Птица с нею перебралась под больничное окно на старую рябину. Галя про себя малышу колыбельную пела, а галка под окном ей вторила… Красиво у них получалось, если б кто понимал, так заслушался бы.
Днём, птица улетала кормиться, а к ночи возвращалась вновь, на свой пост на рябине.
А спустя несколько дней, к полудню, раньше обычного прилетела галка и словно бы заплакала, и тут же схватки у Гали начались…
Рожала Галя двое суток, а на третьи, когда силы иссякли, врачи вынули младенца и, взглянув в глаза врача, увидела женщина ужас в них и жалость к ней.
Дитя не заплакало, как и первый её сынок, что родился мёртвым, и Галка подумала, что умер и он.
Странно только было, что врачи суетились, по коридору бегали к детскому отделению, словно на чудо посмотреть, да только лица у них нерадостные были, а испуганные, как у того доктора.
Как Галка и ожидала, сказали ей, что умер ребёнок. Пуповиной удушился.
Женщина не удивилась, лишь в подушку уткнулась, чтобы крика её горького никто не слышал. Но на следующую ночь подошла к ней старенькая нянечка и прошептала на ушко, что живой младенчик и потянула её за собой.
Он лежал в боксе, отдельно от остальных малышей. Казалось, что ему не меньше полугода. Большой, упитанный, а глаза голубые и смотрят не по-детски, а ещё, что уж совсем было странным, цвет кожи малыша был почти чёрным, как у негра.
Увидев Галку он заулыбался и сразу же беленьким стал как обычный ребёнок. Нянечка рот рукой зажала, чтобы не закричать от удивления.
К следующей ночи, задумала Галка побег. Собрала тряпья разного, чтобы малыша укутать. Нянечка, одежонку ей свою старую принесла, одним словом – подготовились.
Когда все в родильном уснули, взяла Галка ребёнка, укутала его как матрёшку в сто одёжек и понесла в сторону своей деревеньки, так быстро, что сама этому дивилась. Видела, как между деревьев глаза хищников горят, но никто из них не посмел даже близко подойти, или следом за ней пойти. Так до дома с зарёю и добралась.
Катунь вновь деревню затопила, в этот раз, сильнее обычного, и многие дома по деревне тронулись в плаванье, как большие серые корабли, а за ними люди на лодках и плотах.
Краем деревни пробралась Галка к своему дому, и тот, на радость, устоял. Дверь дома открылась с трудом, уж больно много льда налипло и воды накопилось.
Галка стояла по колено в ледяной воде, уже не чуя ног. Тот свёрток, что она так бережно несла двадцать шесть километров от райцентра, как-то отяжелел, и она с испугом стала разворачивать кулёк, торопливо откидывая в стороны старое больничное тряпьё, халаты, пелёнки и ветхие узкие простыни.
Всё это, попадая в воду, проворно тонуло, и Галка наступала на эти тряпки, чтобы быть чуть выше над водой.
Когда она добралась до центра своего клада, то вскрикнула и застонала…
Ребёнок был мёртв.
Она стала вслушиваться в его дыхание, но не удержала, и выронила младенца в талую воду…
Спохватившись, ударила себя по щеке, за неловкость и, подняв младенца, положила его повыше, чтобы прибывающая вода уж больше не посмела коснуться его.
Замёрзшими руками, она набрала веток с печи, где всегда хранила сухой запас, и прямо на шестке, не отворяя заслонки, стала разводить костёр, дуя на крошечный огонёк пока он не окреп. Лишь тогда она положила ветки потолще и поднесла младенца к огню, пытаясь согреть…
С минуту, она вглядывалась в его плотно закрытые веки, но вот, они вздрогнули и первый писк разбил пространство на – до и после.
Она прижала его к груди и внутри неё зазвучала песня, вырываясь наружу лишь тихими завываниями, словно слова тоже замёрзли, как и её тело.
Она судорожно раздирала платье, и пуговицы звонко ударялись о стены и так же звонко о воду, где и исчезали навсегда.
Посиневшая грудь была полна молока, но ребёнок, плотно сжал губки, словно в обиде, и упорно не желал есть. Молоко текло по его губам и по подбородку, и даже попадало в глаза, от чего он морщился, но… Всё безрезультатно! Ни капли не попало ему в рот.
Она билась с час, пока вода не поднялась ещё выше, и тогда она стала трясти его, поднимая над головой, чтобы пробудить в нём желание есть…
Когда она повторила попытку покормить его, младенец уже не дышал…
Его тело вновь почернело, как и в больнице, когда она увидела его впервые.
Она медленно сходила с ума. Крепость характера и пережитое горе, закалившее её сердце, исчезло вмиг, и её разум поплыл куда-то, возвращая её в прошлое…
Сколько времени она пробыла в таком состоянии, сколько всего передумала – неизвестно, пока крик чёрной птицы не привёл её в чувства. Там, за окном, всё на том же дереве сидела галка и словно манила её крылом, зовя за собой, а потом как начала голосить, хоть уши затыкай… Такой крик и мёртвого поднимет! И вот тебе, чудо! Малыш зашевелился и зачмокал губёшками.
Галка закутала малыша в праздничную шаль на голое тельце, и он тут же улыбнулся ей, взял посиневшую грудь. За полчаса опустошив обе, он сладко заснул на её руках.
А птица всё махала крылом, а вода прибывала, и уж сухая заначка хвороста не смогла бы спасти женщину с ребёнком от холодной влаги.
За окном замелькали фонари. Толи её искали, а может спасатели прибыли на вертолётах, но женщина точно знала, что не может попасться им в руки.
Дождавшись, пока они уйдут ниже по реке, Галка разбила окно и привязав ребёнка на спину, вылезла наружу.
Спасительная лодка была совсем близко. Та самая, что однажды помогла ей схоронить первого ребёнка, но теперь Галя была уверена в том, что этого ребёнка она спасёт. Она села в лодку и погребла туда, где непокорная река распластала свои крылья, а над ней, широкой тенью летела чёрная птица.
Песня разлетелась по разливу и, встретившись с зарёй, освещала путь странной троице – галке, Гале и Митеньке…
Глава 1
Вдали от дома
Когда я доехал до Москвы, в моём кармане осталось три рубля. Я мял эту великую ценность в своих ладонях, надеясь, что она превратится в купюру позначительней.
Ради своей цели, я готов был голодать неделями и спать в парке на лавочке. Но сколько я протяну? Этот вопрос висел в воздухе. Когда начались вступительные экзамены в ГИТИС, я дошёл до стадии воздушного шара. Я плохо понимал, что делал, но читал достойно и очень живо отвечал на вопросы приёмной комиссии. И меня приняли.
Я не знал в тот момент, что такое радость. Она походила на кусок жареного мяса или на мамину яичницу со шкварками и свежевыпеченный хлеб.
Дошло до того, что я украл булку с изюмом. Безумно любил эти сдобные душистые шарики, что я попробовал лишь в Москве. Меня поймали за руку и отвели в милицию.
Пока два здоровяка тащили щупленького паренька, я ел булку и улыбался. Мне казалось это невинным проступком, но милиционер целый час отчитывал меня, а потом отправил на исправительные работы в течение дести дней.
Если бы он знал, как я ему был благодарен. К метле и совку, прилагалась горячая и очень вкусная пища. Четыре раза в день. Полдник тоже считайте. Это было самое вкусное блюдо – шоколад. За десять дней я отъелся до приличного вида. Перестали спадать брюки.
В день начала занятий в институте, я выглядел вполне прилично. Мне сразу дали общежитие и я учился так старательно, что стипендия стала моим спасением от голодной жизни.
Кем я только не работал за время учёбы, и дворником, и смотрителем эскалатора, и ночным сторожем и даже грузчиком, что при моей худосочности было весьма нелогично.
Ночами мне снилась мама. Я знал, что часть меня, вечно останется в той стране детства, где я жил до отъезда в Москву. Я знал, что никогда не увижу маму. Просто знал. Я очень скучал по ней, но тот мир, из которого я сбежал, остался в другой истории моей жизни.
Я научился верить своим инстинктам с самого крошечного возраста и уже тогда, мысленно, видел этот величественный город и свою судьбу.
Профессия режиссёра была идеальной во всех отношениях. Когда человек пытается изменить реальность, он лишь фантазёр, но, когда ты можешь снять на плёнку свои фантазии – ты становишься величайшим магом. Я хотел быть самым лучшим в своей профессии, и приходилось преодолевать множество трудностей ради этой победы.
Но у меня были друзья. Первым человеком, что протянул мне руку, был Максим. Напыщенный москвич почувствовал во мне – бойца. Он и сам был таким же, неутомимым, рисковым и даже порой – безрассудным. По началу, заводилой был я, но очень быстро Максим взял эстафету и весь второй курс мы играли с этой жизнью в салки.
Постепенно, мой курс на успешное будущее слегка отдалил меня от Макса, но мы остались лучшими друзьями и самую главную новость, что я влюбился, мой друг узнал первым.
Дашенька была на актёрском факультете и уже снималась. Но её скромность и деликатность в общении даже с первокурсниками, делали её особенной.
Она была восхитительна, но я, как деревенский мальчишка, не смел даже взглянуть на неё. И вы не поверите, что Даша сделала это сама. Она была очень умна, и мои томные взгляды и вздохи не могли остаться незамеченными.
– Тебя зовут Дима? Ты с режиссёрского?
– Да!
Это всё, что я мог ответить. Это глупое – да. Моё сердце колотилось в бешеном ритме, и мой правый глаз стал моргать от волнения. Позже, мы долго смеялись над этой ситуации, но тогда, я чуть не умер от страха.
Когда мы гуляли по ночной Москве, взявшись за руки, я мысленно возвращался в своё детство. Я мало помнил его, до того момента как мы поселились в деревне на холме, и мама вновь вышла замуж. И всё же, тёмная птица с оглушительным криком, снилась мне.
Однажды, я пошёл купаться и стал тонуть в омуте и силы были на исходе. Ноги повисли как плети, и лишь руки хватались за воду как за воздух, в надежде взмыть к небесам. И тут прибежала мама.
Эта чёрная птица, вроде галка, позвала её к омуту, а та даже толком не оделась, лишь набросила старую шаль.
Я рассказал это Даше, но сам очень боялся, что она поднимет меня на смех. Но Дашенька поверила. Я же уже говорил, что она была особенной? Ах, да, говорил!
И не напрасно! Мы доверяли друг другу каждую мелочь нашего бытия, и наши отношения развивались не просто стремительно, но и глобально.