Царица полей

Вступление

Январская метель стеной валила из тяжелых, налитых свинцом облаков. Снежинки кружились в безумном танце, то взмывая вверх, то с силой стучась в оконное стекло, будто отчаянно стремясь сообщить: старый мир рушится, чтобы уступить место новому.

Девушка у окна вздрогнула. Отрешенный взгляд ее печальных глаз, еще мгновение назад устремленный в пустоту, зацепился за крошечное пятнышко света внизу. Там, во дворе, кто-то упорно расчищал дорожку, и свет фонаря превращал летящий снег в искрящуюся пыльцу.

Из соседней комнаты доносились приглушенные звуки музыки: «Среди тысяч имен и лиц… я искал лишь твои черты».

«Почему всё сложилось именно так?» – привычно начала она, но вдруг поймала себя на мысли, что финал одной главы – это всегда завязка следующей. Она посмотрела на свои руки, утопающие в мягких рукавах ажурной кофты цвета неба. Этот цвет всегда напоминал ей о весне, которая неизбежно наступает даже после самой суровой стужи.

Внезапно мелодия в комнате сменилась на более светлую, ритмичную. В стекле отразилась ее слабая, едва заметная, но настоящая улыбка. Метель за окном больше не казалась враждебной – она словно укрывала город чистым белым холстом, на котором завтра можно будет написать совершенно новую историю.

1 Семья

Детство Гали прошло под сенью родительского дома, где почитали труд и веру. Иван Максимович, простой рабочий с золотым сердцем, учил детей «жить по совести» и никогда «не кривить душой» перед Богом. Его знали как человека слова, готового прийти на помощь любому нуждающемуся. Важной частью жизни семьи были воскресные походы в храм к отцу Михаилу. Старый священник, ставший для Решетниковых мудрым наставником, поражал сельчан своей бескорыстностью: он жил в скромности, раздавая всё, что имел, тем, кому было тяжелее.

В Михайлов день церковь была переполнена настолько, что яблоку негде было упасть, воздух был насыщен ароматами ладана, хвои и мирры, на амвоне стоял отец Михаил и говорил проповедь, Скромный облик священника рассказывал о его смиренном характере, худощавый, высокий, с большими, опущенными вниз серыми глазами, он стоял перед собравшимися и тихо обращался к ним:

«Сердечно благодарю вас, дорогие братья и сестры, за то, что нашли возможность почтить сегодня память святого архангела Михаила, могучего воина Христова и нашего заступника перед Господом. Ведь мы обитаем в мире, полном земных страстей и соблазнов, вдыхая их вредоносные, отравляющие пары, постоянно погружаясь в пучины греха. Как же необходимо нам время от времени ощущать глоток чистого, небесного воздуха святости, которым непрестанно дышат ангелы! Более того, мы, обремененные тяжелой, ленивой, слабой и подверженной страстям плотью, так немощны, так легко поддаемся искушениям, без боя сдаваясь почти любому натиску страстей на наши души. Ангелы же обладают такой огромной духовной силой, так они легко и быстро откликаются на добро, так быстро прибывают туда, где нужна их помощь! И как же важно нам чаще обращаться к ним с молитвами, которые предлагает нам Святая Церковь: «Будем подражать ангельской жизни, устремляя мысли к небесным высотам, и вместе с ними воспоем Господа!

Именно поэтому праведники и святые всегда стремились к ангельскому образу жизни, видя в нём наивысший идеал для следования, и в действительности преображались, становясь «ангелами в человеческом обличии». Насколько же важна ангельская поддержка в нашем противостоянии злым силам! Давайте же чаще и настойчивее взывать к Ангелам о помощи, чтобы через общение с ними наши души освобождались от гнетущих и тянущих вниз плотских страстей, чтобы подобное легче тянулось к подобному ввысь, подобно тому, как всё лёгкое на земле поднимается в воздушное пространство, чтобы мы смогли обрести достаточно сил и удержаться на этой высоте.

Праведные люди всегда видели в ангельском существовании пример для подражания и старались уподобиться им, становясь "ангелами во плоти". Ангельская помощь крайне важна в борьбе со злом. Призывать ангелов нужно чаще, чтобы общение с ними помогало нам избавиться от земных страстей. Мы должны укрепиться и остаться на этой высоте подобно Ангелам».

Окончив проповедь, священник пригласил прихожан ко кресту. Когда подошла очередь Ивана Максимовича, отец Михаил задержал на нем взгляд и негромко произнес: «Придут дни испытаний – крепись. Неси свою печаль к Богу и не дай унынию победить себя; только в молитве обретешь опору». Эти слова озадачили Ивана: в его семье царил полный порядок. Галя вот-вот должна была получить аттестат, жена Анна цвела здоровьем, а дом был полной чашей. Странное пророчество не вязалось с действительностью.

Между тем мир замер в ожидании Рождества – времени, когда земля укрывается чистым снежным саваном, будто отпуская людям старые грехи и обещая чудо.

У Решетниковых ожидание праздника превращалось в сказку со своими канонами. За месяц до торжества в комнате растягивали нить с самодельными карточками, где среди рисунков елей и снеговиков прятались задания на каждый день: от вырезания хрупких снежинок до выпечки ароматных пирогов. Дом наполнялся суетой, детским смехом и предвкушением чуда – каждый ребенок старался внести свой вклад в общее дело.

Само Рождество встречали при свечах. Галя помнила рассказы матери о том, что огонь свечи – это наследник древнего рождественского полена, горевшего двенадцать ночей как символ божественного света. В эту ночь вспоминали Вифлеем, Младенца и ту первую ель, к которой Он потянулся руками. В семье учили: лучший подарок Спасителю – не вещи, а чистота сердца и добрые дела. После праздничной службы в храме возвращались к столу, который венчал пышный каравай и фигурное печенье. Даже годы спустя запах хвои мгновенно возвращал Галю в ту атмосферу безмятежного счастья.

Центральное место занимала большая празднично украшенная живая елка. Круглый стол, установленный рядом с елкой, был украшен золотистой скатертью с белой бахромой. В уголке комнаты находилась большая печка, на которой спал рыжий кот, наслаждаясь теплом. Большое окно мерцало разноцветными огнями, рассеивая яркий радостный свет по всему помещению. Это придавало особый праздничный шарм и пробуждало радость вокруг, словно сказка о Рождестве оживала и наполняла сердце каждого чудом. Рождественский праздник был незабываемым, Иван Максимыч делал снежную горку для местных ребятишек, и от этого наивного детского веселья восторг и ликование охватывали и его, он радовался любимой жене, благодарил Бога о том, что дал ему таких смышленых и умных детишек Гришеньку и Вовочку, и хранил это тихое сокровенное счастье в своем сердце.

Шло все хорошо ряд к ряду. Прошла зима, ручьи полились, птицы запели, вот уже и Великий пост, к которому Иван Максимыч всегда готовился усердно, за две недели не ел мясных, молочных продуктов, яиц, рыбы, масла, вечерами, стоя у икон долго молился, читая покаянные каноны…

…Как–то придя с работы Иван Максимыч увидел, что Анна Андреевна лежит хворая.

–Что милая, с тобой?

–Да позавчера белье ходила поласкать на речку, вот видать немочь и подхватила, ничего, пройдет, – кашляя, проговорила жена.

К вечеру Анне Андреевне стало хуже, забивал кашель, выступал пот, женщина будто бредила, наказы мужу, да Галеньки давала.

–Галенька, милая, Гришеньку и Вовочку не отдавайте в детдом, ты у меня умница, Бог поможет Вам с отцом, а ты отец не горюй по мне, держись отца Михаила, пока он жив служи с ним, по храму помогай, а там Господь укажет…

–Все будет хорошо, родная, – старался бодриться Иван Максимыч, глотая слезы.

–Бог Вас не оставит, -тихо произнесла молодая женщина и закрыла глаза.

–Галя, беги к доктору, может он окажет милость, поможет нам, – быстро дрожащим голосом скомандовал Иван Максимыч.

–Да, папа, уже бегу, – Галя схватила в сенях пальто и побежала.

Путь к дому доктора Адольфа Брыляева на окраине села занимал добрых полчаса, но Галя не шла – она летела. Пронизывающий ветер и липкая грязь, летевшая из-под ног на подол пальто, не имели значения. Растрепанные волосы липли к лицу, сердце колотилось в горле: в голове была только одна мысль – успеть.

Дверь открыла Алла, супруга доктора.

– Что случилось, Галочка? – мягко спросила она, видя отчаяние в глазах девушки.

– Маме совсем плохо… Мечется, не узнает никого, – задыхаясь, проговорила Галя. – Умоляю, пусть Адольф Петрович придет!

Алла скрылась в глубине дома, и через мгновение до Гали долетел резкий, режущий слух возглас, больше похожий на визг:

– К этой нищете? И не подумаю! Время – деньги, а у них за душой ни гроша. У меня есть дела поважнее, чем тратить силы на безнадежных.

– Доня, побойся Бога, там человек умирает! – послышался умоляющий голос жены.

– Прочь! Не мешай работать!

В этот момент внутри у Гали что-то оборвалось. Она поняла: помощи не будет.

…В день похорон Анны Андреевны небо над селом казалось серым от слез. Весь честной люд пришел проводить ее в последний путь.

– Такая молодая, жить бы еще да радоваться, – сокрушался сосед, утирая глаза рукавом.

– Почему смерть забирает лучших, а не нас, стариков? – раздавалось в толпе.

На кладбище, когда всё уже было кончено, к Гале робко подошла Алла Брыляева.

– Простите нас, Галя… Если сможете, – тихо прошептала она, не поднимая глаз.

Галя посмотрела на нее – в этом взгляде была вся боль мира. Девушка зашлась в таком отчаянном рыдании, что жена доктора, ссутулившись от тяжести чужого горя, поспешила скрыться в толпе.

На Ивана Максимыча было больно смотреть – он словно окаменел, утратив ту часть души, что связывала его с жизнью. Братья теснились к Гале, и в их общем молчании было больше скорби, чем в любых словах. В голове у девушки, как заведенная, крутилась пугающая мысль: как им, осиротевшим в одночасье, научиться дышать и жить в доме, где навсегда поселилась пустота?

На кладбище отец Михаил сказал проповедь: «Уходят наши родные и близкие в далекий путь к Богу. Но это не значит, что мы их больше не сможем увидеть, нет. Когда-то состоится долгожданная встреча в ином мире. Печаль здесь на Земле и без нее человек не познает блаженной радости там, на небе, когда предстанет пред престолом Божиим».

Слова утешения проходили мимо Ивана Максимыча и детей, не задерживаясь в их сознании. По лицам их катились горькие, беззвучные слезы – каждая из них была словно невыплаканная молитва о том, что уже нельзя вернуть. Они пытались утирать их, но печаль, казалось, была неисчерпаема, заполняя самые потаенные уголки осиротевших душ.

В какой-то момент Галя непроизвольно подняла взор. Высоко над землей, в недосягаемой синеве, кружили птицы. Они легко и свободно скользили по невидимым потокам, стирая границы между миром дольним и миром горним. Глядя на их безмятежный полет, Галя вдруг почувствовала: эти крылатые странники знают великую тайну. Тайну о том, что земная печаль – лишь тень, а там, за облаками, царит вечная свобода и духовная радость, куда рано или поздно улетает каждая настрадавшаяся душа.

– Мамочка, родная моя, – едва слышно шептала Галя. В этот миг ей почудилось, будто там, на белоснежном, подсвеченном солнцем облаке, парит её мама, наконец обретя покой.

В памяти Гали мама навсегда осталась сияющей: с россыпью веснушек на лице, которые казались брызгами самого солнца. Её голос, нежный и звонкий, как весенний ручей, бегущий навстречу лету, всё еще звучал в глубине души. Стоило Гале воскресить его в памяти, как сердце согревалось тихим, умиротворяющим светом. Она кожей чувствовала: несмотря на ледяную пустоту утраты, мамина любовь никуда не исчезла – она осталась рядом, невидимой опорой и тихим благословением.

Пусть внешность матери не была канонически идеальной, но именно эти золотистые веснушки делали её самой прекрасной на свете. Сильная, жизнерадостная, бесконечно добрая – такой она вошла в вечность.

Потянулись будни – обыкновенные, тихие дни. И хотя в доме не хватало маминого присутствия, семья теперь не была сломлена. В каждом жесте отца, в каждом взгляде братьев Галя видела частицу той силы, которую оставила им мама. Теперь они учились жить не «без неё», а «ради неё», храня её свет в своих сердцах.

Но, уже по-другому пели птицы, светило солнце и дни будто остановились.

На предпоследней неделе Великого поста отец Михаил, стоя на амвоне, говорил проповедь:

«В пучине суеты и беготни, в долине повседневных тривиальностей, среди серости и однообразия, в каждом из нас таится Великий пост. Тот пост, который копился и рос в наших душах, готов прорваться наружу и показать свою силу и смысл. Великий пост – это частица нашей искорененной природы, это тот огонь и непокорность, которые не дают нам покоя, потому что мы чувствуем, что затаилось внутри нас нечто большее. Это стремление к полноте и совершенству, к высшему пониманию и развитию.

Великий пост нельзя просто пропустить мимо, отмахнуться от него, как от еще одной повседневной задачи. Он требует нашей внимательности и полного погружения, он требует, чтобы мы открыли свои сердца и умы, чтобы впустить его в свою жизнь. Этот пост родился из горя и потерь, из лишений и испытаний. Он вырос на фоне трудностей и преград, на фоне боли и животрепещущих вопросов. Великий пост – это битва, в которой мы сами становимся героями, сражаясь со своими недостатками и слабостями, сжигая тленные желания и сомнения. Великий пост – это возможность проснуться, обновиться, возродиться, преобразиться. Он подарит нам интуитивное понимание себя, своего истинного предназначения, своих ценностей. Он поможет нам очиститься и найти баланс, вернуться к себе и своим истинным желаниям. Великий пост – это время вызовов, время подвигов, время поиска и открытий. Он призывает нас к размышлению и самоанализу, на глубокие погружения в самые запутанные уголки нашего внутреннего мира. Он заставляет нас задуматься о себе, о своих поступках, мыслях, словах. Великий пост – это не только набор правил и ограничений, это не просто долгий список запретов. Это целостное погружение в себя, это духовная тренировка, позволяющая нам увидеть истинное состояние своей души, найти внутренний мир, который находится всегда рядом, но о котором мы не ведаем.

Великий пост – это возможность превратить свою жизнь в произведение искусства, в новую главу, в поиск истины и гармонии. Он позволяет нам увидеть себя по-новому, понять свое значение и призвание, подняться на новую ступень развития. Великий пост – это вызов, который мы сами себе бросаем. Он напоминает нам о наших великолепных возможностях и скрытых силах. Пусть каждый из нас взглянет в глаза этому посту, пусть откажется от повседневного и временного ради вечного и истинного. Погрузившись в Великий пост, мы обретем гармонию со своими сердцем и душой, откроем дверь к своим глубинам и непознанным просторам. Пусть этот пост будет запечатлен в нашей истории как веха, как пробуждение, как возрождение великих и добродетельных дел.

Взгляни в себя и найди Великий пост, который уже давно зарождался в твоей душе. Открой его и позволь себе дарить свет и преображение. Стань художником своей судьбы и наполни свое жизненное полотно яркими и пронзительными красками Великого поста».

Отец Михаил своей проникновенной речью будто заглянул в душу каждого стоящего в храме и посеял ту, драгоценную изюминку, которая тянется от Земли к Небу, от земного к вечному. Но на Иван Максимыча эта речь не произвела впечатления, горе давило и не давало покоя. Никак не отпускало, что-то едкое, тяжелое, которое закралось и мучило изнутри.

Каждый день он, сидя на старой табуретке, смотрел на фотографию любимой жены и завывал белугой. Гришенька и Вовочка бывало подбегут, трутся около отца о колени, как котята несмышленые.

– Тятенька, пойдем кушать, Галенька похлебку сварила… ры-ыбную.

– Да, сыночки, милые, иду, – надорванным от слез голосом скажет Иван Максимыч, привстанет на минуту и снова садится.

Галя не тревожила отца, видя, как глубоко он увяз в своем горе. Но боль Ивана Максимыча ослепила его: он не замечал ни дырявых подошв на сапожках сыновей, ни обветшалого пальто дочери, которое уже не спасало от январской стужи. Девушка понимала – плакать ей некогда. На её плечи легла не только домашняя забота, но и судьба братьев.

Так её дни разделились надвое: утром – школьная скамья, а после – тяжелый труд на ферме. Сельский староста, жалея сироту, посодействовал, чтобы её приняли в доярки.

– Не горюй, голубка, – наставлял он её. – В жизни порой так прижмет, что кажется – край. А глядишь: сквозь сухой камень живой росток пробивается. Так и душа человеческая – перетерпит зиму и снова к свету потянется. Господь хоть и высоко, а каждую слезинку видит и знает, как нас уврачевать.

В коровнике пахло сытным сеном и парным молоком. Поначалу Гале казалось, что доение – это лишь однообразный труд, подвластный любому. Но опытная доярка Зинаида открыла ей иную правду.

– Тут, девка, сердце нужно иметь, – говорила она, ласково поглаживая круп коровы. – Животное, оно ведь всё чувствует: и страх твой, и злость, и доброту. С каждой нужно сперва миром договориться, характер её изведать. Только когда корова тебе доверится, тогда и молоко отдаст легко.

Галя быстро поняла: дойка – это не просто работа рук, а тихий диалог между человеком и животным. Нужно было действовать чутко и бережно, чтобы не причинить боли, чувствуя ритм живого существа. Эта ответственность за чужую жизнь, за качество каждой капли молока, которое пойдет людям, дала Гале новую силу. Она больше не была просто испуганной девочкой – теперь она стала важным звеном в жизни большого села, надеждой своего дома.

Зинаида часто вспоминала свой горький урок: как однажды обидела корову и как та в ответ закрыла свое сердце и молоко. Только совет отца Михаила помог ей исправить беду.

– Иди, – сказал он, – и повинись перед ней, как перед человеком.

Зинаида так и сделала: и лаской, и добрым словом, и вкусным сеном вымаливала прощение. Когда она увидела слезы в огромных коровьих глазах, поняла – прощена.

Галя впитывала эти рассказы, как губка. Животные платили ей преданностью: коровник встречал её дружным приветственным гулом. Для неё милосердие к «меньшим братьям» было естественным, как дыхание.

В одной православной книге она прочитала «блажен иже скоты милует», этому правилу она всегда и следовала.

А, когда выдавалась свободная минутка от работы и учебы, Галя открывала свои драгоценные сокровища-книги по русской культуре и читала. Чтение захватывало, она погружалась в мир, где перед глазами проходила живая Русь: дикие язычники, могучие богатыри, смиренные монахи, именитые ученые, композиторы, художники, писатели. Ей представлялась широта русской души, которая была созвучна русской природе, величественным полям, рекам, лесам. Вспоминалось как они с отцом ходили в Саровский лес посетить место, где подвизался святой Серафим Саровский. Саровские леса-это живое чудо природы, которое раскинулось на просторах Нижегородской области. При входе в Саровские леса, словно переступаешь порог в иной мир. Густая зелень могучих деревьев и растений создают непередаваемую атмосферу умиротворения и спокойствия. В таких местах умирают оглушительные городские шумы и беспорядочная суета, а живительное дыхание леса дает умиротворение.

Каждое время года в Саровских лесах своя прелесть. Весной загадочные птичьи голоса наполняют воздух невероятными мелодиями, а аромат майских цветов окутывает каждого, кто сюда приходит. Летом царит прохлада и тень, создаваемая густой кроны деревьев, позволяет забыть о жаре и наслаждаться приятным бризом. Осень привносит волшебство ярких осенних красок, окрашивая лес в золотистые и красные оттенки, а зима прикрывает его своим холодным одеялом, создавая удивительный и притягательный пейзаж, словно способный перенести в другую реальность.

В Саровских лесах природа раскрывает свои божественные объятия каждому, кто готов довериться её очарованиям.

Помнила Галя как заблудились они с отцом, а дело шло к вечеру.

–Ну что Галя будем просить нашего любимого старца святого Серафима батюшку, стали они просить преподобного на коленях, найти дорогу и вдруг почувствовали запах благодатного ладана, на запах и пошли, так и вышли к месту, где батюшка Серафим подвизался.

Природа всегда будила в Гале воображение, и в такие моменты она вспоминала трогательный рассказ о любви художника к деревенской девушке. Эта история была для неё чем-то большим, чем просто сюжет картины: в ней она видела единение искусства и настоящей жизни. Казалось, что каждый листик и каждый луч света на её «мысленных картинах» пропитан той самой нежностью, которую художник испытывал к своей босоногой возлюбленной. Их счастье было скоротечным – крестьянка рано ушла из жизни, оставив мастера наедине с его горем. Но долгие годы после этой утраты художник оставался верен своей музе. В каждой его работе, в каждом женском силуэте угадывалась она. Искусство стало для него способом обмануть смерть и вернуть к жизни ту, которую он так нежно любил.

И ей Гале хотелось найти такую же преданную, незабвенную и чистую любовь. Но есть ли она, в столь смутное время?

Жизнь Гали после постигшего их горя утратила яркие краски юности. Те нехитрые радости, которыми жили её сверстницы – шумные посиделки, девичьи секреты и вечерние танцы – казались ей теперь чем-то бесконечно далеким, почти призрачным. Её мир сузился до границ родного дома и заботы об отце и младших братьях.

Каждый её день был расписан по минутам: едва успев накормить семью обедом, она спешила на ферму, а поздним вечером, когда в доме воцарялась тишина, склонялась над учебниками. В селе судьбу Решетниковых знали все. Сочувствие соседей было не на словах, а на деле. Тётя Клава, жившая через забор, то и дело заглядывала к ним: то миску хрустящей соленой капусты принесет, то узелок с горячей картошкой, а то и припрячет в карманы мальчишкам свежевыпеченные, пахнущие домом пироги.

В школе Галю окружали сочувствием: и учителя, и ребята старались поддержать её, понимая, какой тяжелой ношей легло горе на плечи семьи. Лишь Моня Брыляев – сын того самого врача, что когда-то отказал в помощи Галиной матери, – не упускал шанса побольнее уколоть её.

– Ульяна Петровна, а Галька-то уроки не выучила, она на ферме коровам хвосты крутит! – заливаясь смехом, выкрикнул он однажды на весь класс.

– Эх, Моня, – покачала головой учительница, – неугомонный ты. Не видал ты настоящей беды, раз смеешься. А ведь предки говорили: «Над чужим горем посмеешься – свое накличешь».

От этих слов Моня притих. Стыда он не почувствовал, но внутри поселилось какое-то липкое, неприятное чувство, объяснения которому он не находил.

Адольф Брыляев появился в Думках три года назад, и тайна его приезда до сих пор питала деревенские пересуды. Поговаривали, что в городе он ставил незаконные опыты над людьми, за что и был сослан в глушь. Это был человек тяжелый и высокомерный, обладавший талантом уничтожать собеседника одним лишь презрительным взглядом холодных, «скользких» глаз, скрытых под кустистыми бровями. Он смотрел на окружающих не как на людей, а как на досадную помеху или поле для своих тайных, каверзных замыслов.

Его облик внушал брезгливость: грузные ноги-тумбы, тяжелые свисающие губы и неизменный запах плесени, исходивший от одежды. За патологическую жадность и равнодушие в селе его прозвали «Кускотёром» – без денег к Брыляеву не стоило и соваться. Окончательно люди отвернулись от него после случая с больным ребенком, за спасение которого врач заломил непосильную цену.

Сын Моня рос точной копией отца. Он хозяйничал в школе, облаченный в нелепо сидящий пиджак, в котором напоминал раздувшегося паука, стремящегося запутать в своих липких интригах каждого встречного.

На этом мрачном фоне его мать казалась случайной гостьей. Смиренная и тихая, она находила утешение в церкви и втайне от мужа помогала беднякам. Сельчане лишь диву давались, как эта кроткая душа терпит рядом с собой такого изувера.

Галя же, ставшая мишенью для Мони, на его выпады не отвечала. В её молчании не было страха – только тихая жалость. Она искренне верила, что лишь по-настоящему слабый и несчастный человек может находить удовольствие в мелких пакостях и доносах.

Однажды в церкви она услышала, как Аяла Брыляева (в крещении Алла) мать Мони сильно плакала, стоя у батюшки на исповеди. Галя не слышала, о чем говорила эта несчастная женщина и что ей говорил отец Михаил, но последние слова он произнес так громко, что услышали все стоящие: «Спасен будет». Так и осталось тайной для всех, кто будет спасен и почему Алла Брыляева так плакала.

––

Утро в деревне Думки расцветало нежным румянцем солнца, наполняя воздух ароматом свежескошенной травы и робким многоголосием природы. Галя всем сердцем любила этот покой: мерное движение облаков над поляной, ребятишек, собирающих ягоды, и стариков, замерших в благодатной летней тишине. Но последние два года были для семьи тяжким испытанием. После смерти жены Иван Максимович словно окаменел от горя; ни мольбы дочери, ни наставления священника, ни нужды младших детей не могли пробить стену его отчаяния. Все изменилось на Радоницу. Задремав у портрета супруги, он увидел в легкой дымке свою Аннушку. Она ласково коснулась его волос и прошептала: «Иди, Ванечка, к отцу Михаилу, служи вместе с ним…». Этот миг стал для него духовным воскресением. Пелена уныния спала, и в измученной душе наконец забил родник новой силы и тихой радости.