Толстянка, или Семейный некрополь

Некрополь – переводится, как «город мертвых». Комплекс захоронений от давно минувших времён до настоящего дня.

Толстянка – род суккулентных семейства Толстянковые. Некоторые виды толстянок используются как комнатные растения.

Папа умер

– Там твой папа умер, – сказала трубка обычным маминым голосом, – ты похорони его, а то Инга отказывается. Я у сестры гощу, мне некогда этим заниматься. Я через недельку приеду.

Мамина сестра жила в другом городе, перелет из которого занимал не больше трех часов.

– Умер? Как умер?

– Я не знаю, – в голосе послышалось раздражение, – мне, как жене, позвонили из больницы, сказали, что его некому хоронить. Я не вдавалась в подробности. Ты сама ей позвони и все узнай.

Инга – женщина, с которой папа жил последние пятнадцать лет. Вроде-как там была любовь.

– Хорошо, дай мне ее телефон.

– Записывай! – Мама начала диктовать, не особо заботясь, есть ли у меня возможность записать. Я, перебросив звонок на громкую связь, быстро открыла контакты.

– Ты не приедешь на похороны?

– Почему не приеду? Приеду.

– Мама, похороны обычно на третий день проводят, ты не успеешь через неделю.

– Ну ты его быстро не хорони, подожди меня. Я же теперь вдова.

– Так не получится, мама, либо приезжай на третий день на похороны, либо хороним без тебя.

– Ой! Ладно! Не грузи меня, займись там сама! Я пошла, мне некогда!

– Мама!

Но мама в своей привычной манере внезапно завершать разговор уже бросила трубку.

Мама. Всю жизнь ты играешь в свои важные игры. Сперва ты играла в успешную студентку, потом в счастливую жену, затем в заботливую мать, затем в бесконечную жизненную драму, и вот теперь – вдова! И не важно, что уже двадцать лет, как вы живете с папой порознь, – предоставьте ей декорации, в которых она сможет быть в центре внимания в роли безутешной вдовы у гроба скоропостижно скончавшегося гениального мужа.

Они разошлись, когда мне было шестнадцать. Разошлись в разные комнаты типовой четырехкомнатной квартиры, которая папе досталась от его родителей. Не знаю точно, как именно они в те времена передали квартиру сыну, но считалось, что это своего рода подарок на защиту диссертации и появление второй внучки – меня. Места хватало всем: комната родителей, комната старшей сестры, папин кабинет и зал с открытым входом, в котором обычно принимали гостей, но в целом он считался комнатой для младшенькой. Поскольку комната старшей сестры была не большая, да и сестра ревностно охраняла свое пространство, запираясь внутри от постороннего вмешательства, мама переехала в зал. То есть в комнату ко мне – иллюзия личного пространства закончилась окончательно. Теперь все, что не было маминым, либо мешало и выбрасывалось, либо становилось ее. Мама легко рылась в вещах и тетрадках дочери, брала одежду и тапочки. На мой протест возражала: а что такого, мы же семья, а мне нравятся эти вещи. И хотя в комнате, кроме кровати, на которой я спала с самого детства, был большой раскладной диван, мама, придя с работы, валилась на кровать, сообщая, что она устала, а диван ей раскладывать лень. Так постепенно диван стал моим местом для сна, а в голове поселилась потребность съехать из родительского дома и побыстрее.

Папа, сколько я его помню, всегда был чем-то недостижимым, фигурой с пьедестала, божеством, созданным мамой внутри семьи. Папа работает, папу нельзя беспокоить, не шуми, ты мешаешь папе – вот то, что вставало непреодолимой преградой в нашем общении. Когда мне изредка удавалось заглянуть в кабинет, я видела замершую спину и мерцающий из-за головы экран сперва телевизора, потом компьютера. Намного позже, повзрослев, я узнала, что папа так и не развернулся ко мне под гипнозом маминого влияния – она упрямая и неуправляемая, держись от нее подальше. Так она говорила про меня, и папа ей верил. Моя сестра еще помнила другого папу, шумного, веселого, смеющегося в голос и подбрасывающего ее к потолку. Ей было семь, а мне чуть меньше двух, когда семейная пляжная прогулка окончилась трагедией, в которой папа, красуясь перед мамой и своей сестрой, прыгнул на рыбку с невысокого мостка деревенской запруды и воткнулся в дно.

Меня тогда экстренно отправили к бабушке, где я и прожила целых три года, пока папа, вопреки сломанному шейному позвонку и прогнозам врачей, начинал шевелиться и даже встал на ноги. Тяжело, малоподвижно, но встал. Чувствительность, конечно же, сохранилась в теле выборочно, иногда заставить двигаться ноги папа мог только вручную. Ясность ума при этом никак не пострадала, и папа молча и очень болезненно переживал свою обездвиженность. Психологов в то время не было, и понять, что ему может понадобиться разобраться в своих чувствах и переживаниях, никто не мог. Папа замкнулся, ограничивая жизнь своими научными изысканиями. Мне оставалось лишь созерцать его худую перекошенную спину.

Все это я осознала гораздо позже, а сперва долго не могла понять, почему родители за мной не возвращаются, потом привыкла жить без них. А когда мама все же забрала домой, яростно со всей активностью пятилетнего ребенка протестовала против того, что вместо папы мне подсовывают эту неподвижную куклу с застывшими глазами. Мама не стала вдаваться в причины моего протеста, объяснять произошедшее, пытаться как-то успокоить или утешить, а, записав меня в когорту избалованных бабушками детей, стала жестко наказывать за капризы и оберегать папу от моего вторжения. И это стало историей моего взросления – протесты и наказания – я была слишком здорова, слишком любопытна и слишком хотела жить. Мама – главная хранительница семейного очага, как она считала, и главный камень преткновения во всем, никогда не отличалась терпением и мудростью. Чтобы избежать очередного наказания, я научилась терпеть и угождать ее прихотям, но так и не смогла с ними согласиться.

Сейчас они жили с сестрой в двухкомнатной малосемейке со всеми удобствами, которую маме выделили в семейном общежитии от работы, когда она искала возможность съехать от папы. Не знаю, как ей это удалось, но это решило на то время квартирный вопрос. Мама с сестрой переехали, а папа остался жить один, как я думала. О наличии Инги я тогда не знала, и разлад родителей казался следствием маминого дурного нрава и папиной замкнутости. Но не все так однозначно. Я в это время уже жила отдельно, пытаясь создать собственную жизнь. Работала, училась, стремясь удержаться во взрослом мире, оставаясь в полной автономии. Родители выдохнули, когда мне исполнилось восемнадцать, и законодательно они перестали нести за меня ответственность. Выдохнули и полностью сняли меня с обеспечения – дальше сама. Как говорится, добро пожаловать во взрослую жизнь, но не забывай при этом, кому ты всем обязана.

Сестра, хоть и старше меня почти на пять лет, ни дня своей жизни не работала. Постоянно ноющая и требующая внимания, болеющая то гастритом, то запором, она вписывалась в картину маминого героизма. Муж инвалид и болезненная дочь – в любой компании маму начинали жалеть и хвалить за жизненное мужество. Так проявлялась мамина любовь – ей надо, чтобы рядом был кто-то, кто является подтверждением ее права драматизировать обстоятельства жизни. Если у тебя все хорошо, ты не интересен, тебя нужно либо сломать и сделать подтверждением, либо выгнать из жизни. Сестренка быстро поняла, что для маминой любви нужно быть жалкой, и не стала сопротивляться своей болезненности. Да и мама не очень соблюдала рекомендации врачей, так что уже к подростковому периоду сестре оформили инвалидность и стали получать социальные льготы от государства, которых вполне хватало на жизнеобеспечение. С возрастом она набрала вес и отточила вздорный характер. Почувствовав власть больного манипулятора, сестра всю свою сознательную жизнь давила на жалость родным и близким и требовала не только внимания, но и денег. Так что можно сказать, что ее содержали и государство, и вся семья. И сестра, и мама звонили каждый день по нескольку раз и что-то требовали. Начиналось это, как правило, с раннего утра, и взять трубку, не зависимо от того, чем я была занята, вменялось в обязанность.

Сидя на диване, я смотрела на номер телефона, наспех записанный на экране. В голове, словно птицы в клетке, метались мысли. Чей это номер? Что мне нужно сделать? Зачем я зашла домой? Какая-то путаница. Что происходит? Я потрясла головой, сбрасывая наваждение. Я дома, зашла забрать документы Сашки. В понедельник на консультацию нужно сделать копии и все проверить, чтобы все справки были на месте. Один из ведущих детских хирургов, в очередь к которому мы стоим уже четыре месяца, примет нас с Сашкой через три дня, чтобы назначить предоперационную подготовку с последующей операцией. А при чем здесь телефон?

Сашка – младший сын. Родившись раньше положенного срока, он требовал постоянного внимания. За четырнадцать лет чего только не было – врачи, больницы, реабилитации. Родившись весом полтора килограмма, плод, к счастью, был сформирован здоровым, но ранним. Сын созревал гораздо медленнее своего старшего брата, хотя вес и развитие, согласно возрасту, догнал уже в течение полутора лет. Какой-то конкретный диагноз, кроме общей незрелости, врачи так и не поставили, но проблем со здоровьем в течение жизни ему хватало. Как говорится, где тонко, там и рвется: то сильные простуды с температурными судорогами, то переломы, то такая усталость, что спит сутки. Все бывало. Сейчас уже многое позади, и даже в средней школе Сашка учится вполне успешно. Высокий, симпатичный, худощавый подросток ничем не выделяется в толпе сверстников – любит играть в футбол, разбирается в компьютерных играх и легко находит друзей. Вот только буквально в течение полугода на запястье у него выросла какая-то шишка, сковывающая движение и пугающая неопределенностью. Обратились к врачу почти сразу. Участковый хирург посмотрел, отправил к знакомому профессору за консультацией. Маститый пожилой профессор сказал, что нужна операция, опухоль врастает в запястье, не каждый возьмется, так как можно повредить сухожилия, и рука перестанет работать. Что он уже не оперирует и рекомендовал поискать детского хирурга, который на этом специализируется, озвучив пару-тройку имен. Необходимость в операции подтвердилась, оперировать согласились только двое. Оба сказали, что гарантий сохранения подвижности запястья не дадут, и сказать что-то дальше смогут только после того, как опухоль отправят на гистологию. Слово «гистология» я решила пока спрятать на задворки сознания, призвав на помощь привычку решать проблемы по мере поступления. Ближе по срокам и возможностям оказался врач из детской больницы соседнего района. С ним и стали вести дальнейшее наблюдение непонятной шишки, договорившись, при ухудшении состояния немедленно перейти к действиям. Но Сашка чувствовал себя хорошо, рука не болела, только манжеты школьной рубашки не застегивались, пришлось купить кардиган с длинными рукавами.

Всю весну я с опаской посматривала на вздувшееся запястье сына, и вот сейчас пришло время готовиться к операции. Через три дня в больницу.

Три дня. Это срок от смерти до похорон. Три дня отводится родственникам, чтобы уладить все формальности и организовать погребение. Почему я думаю о похоронах? Это же всего лишь операция?

Похороны – это другая история.

– Там твой папа умер! Займись! – снова возник в ушах мамин голос.

Папа умер. Мысли притихли. В голове прояснилось. Документы Сашки я соберу, но сейчас надо заняться похоронами. Телефон Инги все еще горел на экране. Надо звонить.

Я встала с дивана, прошлась по комнате, остановилась возле шкафа. Из больших зеркальных дверей на меня смотрела растерянная худая женщина в зеленой водолазке и джинсах. На бледном лице обычно незаметные веснушки проступали темными точками, как будто на лицо брызнули ржавой водой. Уголки легких губ поникли, глаза застыли, лицо стало посторонним. Это миловидное лицо обычно излучало уверенность и дружелюбие, внимательные серо-зеленые глаза научились прятать напряжение глубоко на донышке. Это создавало многомерность во взгляде. Сейчас глаза были плоские, как лакированные пуговицы. Взгляд развернулся вовнутрь и погас. Кто эта женщина с растрепанными светлыми волосами?

«Да. Сейчас бы меня милой никто не назвал» – усмехнувшись чужому отражению, я нажала кнопку вызова.

– Алло, – сказала трубка после нескольких гудков немного сдавленным женским голосом.

– Инга, это Вера, дочь…

– Я поняла! – Прервала меня Инга и замолчала.

– Вы мне расскажете, что случилось? В какой больнице папа? Где он?

Инга назвала номер больницы.

– Ему внезапно стало плохо. Его увезли на скорой. Только вам в морг звонить надо. Его не довезли. Я не поехала с ним. Я не смогла, – закончила она.

– Ясно. Мне нужно попасть в папину квартиру. Вы дадите мне ключи?

– Да! – Ее голос начал всхлипывать и прерываться. – Я все отдам! Я только хотела забрать свои вещи! Будет хорошо, если мы вместе придем в квартиру, чтобы все видели, что я не взяла ничего чужого.

Мы договорились встретиться через сорок минут. Я нажала отбой, поторопилась собрать то, за чем пришла, оделась и вышла за дверь.

Инга. Квартира. Прыжок в никуда

В лифт я и Инга действительно зашли вместе. Папа жил на последнем этаже десятиэтажки, в квартире, где прошло мое детство. Последние лет семь, после того как съехали мама и сестра, Инга жила с ним. Это были странные отношения. Начавшиеся с типового служебного романа ученого и ассистентки, переросли в крестовый поход и жертвоприношение во имя любви. Еще один божественный алтарь. На старте, когда Инга, жившая со своей мамой, рассчитывала создать свою семью, красивый, пусть и хромающий, умный состоявшийся мужчина был для нее прекрасным кандидатом, несмотря на жену и двоих детей. Знала ли женщина, подходящая тогда к порогу сорокалетия о папиных проблемах со здоровьем? Думаю, она просто была им очарована – папа умел нравиться людям. Черноволосый, кудрявый, стройный, с аристократическим лицом, вычерченным так четко и изыскано, словно его ваял выдающийся скульптор. Огромные голубые глаза манили в глубокое запределье. Улыбка и смех мгновенно обезоруживали. Вкус в одежде диктовал классическую безупречность образа. «Ален Делон» говорили про таких красивых и видных мужчин во времена, когда этот актер был на пике своей популярности. Да, папа был «Делон», и даже ярче. Но его сдержанность и внутренняя драма все же держала людей на расстоянии. Инге удалось привлечь к себе внимание папы. Думаю, к тому времени он уже устал от маминой эксцентричности и взбалмошности, тихая послушная во всем Инга стала отдушиной, а потом и спасением от одиночества.

Неспешно и настойчиво Инга вытесняла из папиного пространства лишних для нее людей. В отличии от импульсивной, сиюминутной супруги, она отличалась терпеливостью стратега, способного пожертвовать сражением, чтобы выиграть войну. И, поняв, что папа не собирается ни разводиться, ни дарить ей детей, ему это было уже не по силам, она аккуратно и бережно сделала так, что мама, психанув, ушла от папы. Место освободилось. К тому времени ей уже были известны и состояние здоровья папы, и варианты совместных перспектив. Что-то менять было уже поздно, и Инга осталась рядом с прекрасным выбранным ею мужчиной-инвалидом, провозгласив себя святой Терезой, несущей свой тяжелый крест. Все это я, конечно, узнала будучи взрослой. В период, когда у моих родителей разворачивалась эта история, я была подростком, потом девушкой, стремящейся построить свою взрослую жизнь. И я не знала, что происходит. Отец молчал, а мать скандалила не больше, чем обычно, разве что чаще стала ездить в командировки. Как оказалось позже, она стремилась сохранить лицо, а не брак, поэтому сор из избы не выносила.

Инга металась по квартире, заламывая руки. Я стояла в круглой прихожей, из которой выходили двери в комнаты и арка в зал. Двери были открыты, и мне не нужно было заходить в комнату, чтобы видеть Ингу.

– Как же так! Как же так? – Повторяла она снова и снова, хаотично бросая разные вещи в большую сумку, которую принесла с собой. Сумка тоже стояла в коридоре. Я видела, что вместе со своими вещами она забрасывала в нее какие-то папины рукописи и документы. Я доставала их и раскладывала в прихожей на тумбочке.

– Почему вы не позвонили мне, когда папа заболел, Инга? Почему не обратились к врачу?

– Он не разрешал! Он не разрешал мне звонить!

– Что значит «не разрешал», если вы видели, что ему плохо?

– Он был упрям, – слова становились то бормотанием, то возгласами, – Вы же знаете, что, если он запретил, нарушать его запрет я не могу!

– Нет, не знаю. Нужно было позвонить мне, я бы его уговорила.

Инга продолжала метаться по квартире, периодически выкрикивала, переходя то на «ты», то на «вы»: «Ты не понимаешь! Вы не понимаете! Вы никто не понимаете!»

Да, стоя в этой прихожей, я не понимала. Папа был гордым и не мог признаться в своей слабости. Когда я ему изредка звонила, он всегда говорил ровным устойчивым голосом, что у него все в порядке, что в гости мне к нему идти не обязательно, о нем есть кому позаботиться. Но Инга в свое время гарантировала, что при случае обязательно позвонит и сообщит, если что. Я продолжила.

– Когда папе стало совсем плохо, почему не позвонили тогда? Я видела его каких-то полгода назад. Сейчас, получается, что я с ним даже не попрощалась. Вы не хотели звонить?

Инга остановилась и с вызовом посмотрела мне в глаза. Она была ниже ростом, стройная, моложавая. Когда-то я слышала в адрес моей мамы небрежно брошенную фразу про возраст – маленькая собачка до старости щенок. В этом они, пожалуй, были похожи. Только в этом? Я смотрела на Ингу. Волосы прямые, длинные цвета натурального каштана. «Цвет как у меня в юности», – внезапно подумалось мне, сейчас я носила прически цвета карамели. Седые отросшие корни предательски выдавали возраст женщины и сообщали, что она минимум пару месяцев не была в парикмахерской. Лицо Инги всегда было размытым, не запоминающимся. Даже распухшие от слез глаза не особо меняли внешность. Рядом с моей мамой, яркой кареглазой блондинкой, Инга безусловно проигрывала красотой. Но, как говорится, в тихом омуте…

– Я всегда хотела, чтобы он общался с вами, – сказала она с нажимом, – с вашей мамой и сестрой не хотела, а с вами хотела!

Я усмехнулась. Глаза Инги блеснули то ли от слез, то ли от злости. Она сжала кулаки, резко выдохнула и снова начала рыться в вещах.

С женщиной, столько лет бывшей в отношениях с папой, мы были едва знакомы. Папа не озадачивался тем, чтобы официально представить мне Ингу. Изредка я ее видела, когда приходила к папе, и она открывала дверь. Но после этого сразу либо уходила совсем, либо исчезала на кухню и отсиживалась там. Чаю не предлагала. «Это его баба», – фыркнула мама, когда я спросила, кто она. Это было странно для меня, но я не настаивала на общении. И вот теперь – она хотела. Для чего этот пафос?

– Он разрешил мне вызвать скорую только перед смертью, – продолжила Инга, – я вызвала, но было уже поздно.

Она присела на стул в папином кабинете и заплакала. Я вздохнула.

– Вы понимаете, что, если все так, как вы говорите, то это преступное бездействие с вашей стороны.

– Вы меня в чем-то обвиняете? – Размытое лицо утратило цвет, губы сошлись в тугую нить.

– Я называю вещи своими именами. Вы закончили? – Мне хотелось осмотреть квартиру, и присутствие Инги стало меня раздражать.

Закрыв за Ингой дверь, я посмотрела на ключи от квартиры, лежавшие на тумбочке возле зеркала в прихожей. Она бросила их рядом с папиными вещами, которые я не посчитала нужным ей отдать. Должна быть еще папина связка – вряд ли они пользовались одними ключами – где она может быть? Ладно, разберусь потом. Я постояла в прихожей. Раньше над тумбочкой висела полка со стационарным телефоном на шнуре и с большим диском для набора номера. По телефону я болтала с подружками, сидя вот на этой самой тумбочке, разглядывала себя в зеркале, корчила смешные рожицы, радуясь, что меня не видно на другом конце провода, и смеялась. Сейчас полки не было, на стене висел фиксатор-зарядник для современной трубки. Поискав глазами трубку, я ее не нашла, значит она где-то в квартире.

Ближайшая дверь была в комнату сестры. Я заглянула, там ничего не изменилось: кровать, небольшой письменный стол у окна, этажерка с книгами и платяной шкаф. На мебели лежал толстый слой пыли, когда-то белый подоконник был серым, а окно давно не знало чистоты. Двери и плинтуса тоже потеряли свой блеск. Это было непривычно, мама всегда требовала от нас ежедневной уборки. Похоже, сюда не заглядывали. Я не стала входить и закрыла дверь, снаружи оказавшуюся чистой. Следующей была моя, ну или условно моя комната. Прямо напротив входа в квартиру через прихожую гостеприимно распахивалась арка в зал. Половина зала была видна каждому входящему, и мне было очень сложно привыкнуть к тому, что именно напротив входа поставили кровать. Помню, просила передвинуть ее к окну, чтобы не все видели, как я сплю. Но мама решила, что так удобно, кровать у окна мешает раскладывать стол, когда приходят гости. Протестовать было бессмысленно. Да и контролировать мой подъем и отход ко сну ей было так проще. Я научилась позже ложиться и раньше вставать, чтобы меня не могли застать спящей, а будучи подростком, развила в себе способность просыпаться до того, как мама появится в коридоре, ориентируясь только на звук ее шагов. Когда мама переехала в зал, ей очень нравилось, лежа в кровати, наблюдать за перемещением домочадцев по коридору. А когда кто-то приходил, она могла, не вставая, кричать: «Проходи, проходи, все нормально! Вот так мы и живем!»