Великое Нигде: Побег из Шуршенка

1. Великое Нигде и Пяточка

Легендарная своим устройством и населением столица Бесконечного мира Новаском настолько олегендарилась, что неофициально так стали звать и весь Бесконечный мир – один из миров Великого Нигде.

Вполне возможно, что Великое Нигде в разных формах существовало всегда и везде, как бы это ни трудно было принять. Размеры Великого Нигде дай бог каждому. Наша Вселенная, являющаяся частью Великого Нигде, для него всего лишь жалкая точка.

У Великого Нигде имеется много разных точек, в том числе Точка Отсчёта Всего Сущего и Точка Конца Всего Сущего, которая вроде конечной остановки (“Всё, ребят, приехали, дальше сами!” – “Куда дальше-то?!” – ошарашенно думают ребята, провожая изумлёнными взглядами неспешно удаляющийся автобус и сжимая похолодевшими пальцами ручки и лямки поклажи). Правда, эти две точки никто никогда не видел, но многим хотелось бы. Только вот непонятно, а зачем? Может, кому-то проще жить, если ему заранее скажут, где начинать, а где заканчивать?

В Великом Нигде в созвездии Дракона находится самая сверхмассивная из самых сверхмассивных пятых точек Пятая Точка ДНО-618, один из крупнейших объектов Великого Нигде. Влияние любой пятой точки столь велико, что она своей загребущей гравитацией всасывает в свою ненасытную утробу даже пролетающий поблизости свет со всеми его фотонными потрохами и искривляет пространство.

Открыли Пятую Точку ДНО-618 воинственные астрономы города Звёздной Метлы, что находится в Колибри Левой стороны, одной из южных стран Бесконечного мира. В Бесконечном мире есть всё то, чем может похвастать Земля, даже колибри и воинствующие астрономы, и сверх того много чего ещё. Именно воинственность колибринцев заставила их первыми в Великом Нигде изобрести огнестрельное оружие. Изначально диаметр ствола измерялся в колибри, которые являются символами благополучия и сексуальности. То есть чем большего колибри ствол был в твоём распоряжении, тем благополучнее и сексульнее была твоя жизнь. Со временем "колибри" трансформировался в привычный "калибр".

Астроном Артур Автостопный, первым обнаруживший пятую точку Пятую Точку, до того впечатлился её габаритами, что присвистнул, торжественно и воинственно выматерился и провозгласил, откинувшись в кресле и раскинув руки так, будто готовился обнять весь мир:

– Ёб твою, профессор! Щи скисли! Клянусь всеми квазарами и пульсарами своей необузданной туманной спиралевидной душонки, клянусь всеми своими газовыми скоплениями и большими взрывами, это самая огромнющая сверхмассивная пятая точка в известном нам Великом Нигде! Это не просто сверхмассивная пяточка, а Пятая Точка с больших букв! По моим скороспелым расчётам, через какой-то миллиардик годиков именно она поглотит всё Великое Нигде и укокошит всех нас с нашим Бесконечным миром! Нам кранты, профессор! Рано или поздно всё пойдёт по звезде! – весело восклицал астроном. – Теперь мы точно знаем ответ на вопрос: в чём смысл жизни? Жизнь бессмысленна! Наука, искусство, развитие – всё тщетно! Но наше открытие обрекло нас на бессмертие, профессор! Йииииха! – Артур Автостопный вскочил с кресла, сжал кулак и вскинул руку к потолку. – Нас ждут богатство, слава и женщины! Или лучше так: богатство, женщины и слава! Или предпочитаете без славы, профессор? Впрочем, если это будут замужние женщины, лучше скромно прозябать в тени безвестности.

Его напарник по смене, 48-летний профессор Уилт Обшарпанный, лицо которого украшали три коротеньких, но впечатляющих своей воинственностью шрама, сидел за столом и меланхолично помешивал ложечкой чай в стакане с подстаканником. Профессорские губы скривила застывшая сардоническая усмешка. Уилта одолевали безрадостные мысли о семейном быте, полном монотонного гула трудностей, пронзительных визгов непонимания, усталого лязга разочарований и неожиданных драматических поворотов, требующих ясного ума, смелости и быстрой реакции.

Например, как-то в гости к профессорским детям пришёл (профессор сказал бы "припёрся") соседский мальчик (профессор сказал бы "гондон"), который с такой гордостью показал его детям, как находить порнушку в интернете, будто открыл новую вселенную. Старшему сыну профессора на тот момент стукнуло семь годков, а младшему – четыре.

Вечером, когда соседский мальчик с чувством выполненного долга отчалил восвояси (профессор бы и тут ввернул кое-какие словечки), старший крошка-сын к отцу пришёл и спросила кроха, что такое порнуха и почему у него отвердело? Выяснив у сына первопричину его занимательных вопросов, профессор подумал про соседского сына кое-какие словечки, но, устремив в стену задумчивый взор, полный желчного сарказма, вслух сдержанно и отстранённо произнёс лишь короткую фразу: “Вот гондон”. Уилт Обшарпанный был очень воспитанным профессором, тяготеющим к стоицизму.

Но делать нечего, если дети спрашивают, надо отвечать. И отец объяснил семилетнему сыну, что такое гондон и кто такой гондон, приведя в пример презерватив, соседского мальчика и его недавний поступок. Затем, отвечая на последующую безупречно выстроенную цепочку вопросов сына, объяснил ему, что такое порнография и почему от неё твердеет, а также что такое: секс, измена, ВИЧ, развод, потенция, шизофрения, недержание и одинокая старость в сумасшедшем доме.

У профессора росли очень любознательные дети, которые, как и все взрослые, терпеть не могли, когда их держат за идиотов или пустое место. Поэтому профессор на все вопросы своих детей отвечал как есть предельно простыми и точными словами. Профессору претила одинокая старость.

Услышав возгласы напарника краем уха о самой сверхмассивной пятой точке Пятой Точке, профессор, пребывающий в плену размышлений о семейных передрягах, сатирически усмехнулся, отхлебнул чай из кружки и сказал:

– Самая сверхмассивная, ага, как же. Не видал ты мою жену, которая вот уже пять лет работает в кондитерской "Президентские шалости". Вот где самая сверхмассивная пятая точка… И когда у супруги подгорает, в смысле, не партия пирожных в духовке, она превращается в злобного красного карлика… Всех, конечно, не укокошит, но меня когда-нибудь спалит.

Уилт заботливо потрогал шрам на лбу, который жена нанесла ему разделочным ножом на заре их любовных отношений (воинственным астрономам нравились исключительно воинственные женщины). Причина давно забыта, а вот шрам остался. Недаром говорят, что только при наличии любимой мигер… женщины юноша – хочет он того или не хочет – начнёт мужать. Но и Уилт тогда в накладе не остался и неплохо так засветил будущей супруге точнехонько под глаз. Приятное воспоминание вновь заставило профессора гордиться собой.

– А разбираться с дочкой и женой я предпочитаю без Славы, кем бы он ни был… Артур, готов ли ты после работы тяпнуть по пивку? Дома светиться не хочу, а перед женой отмажусь внеплановым совещанием по поводу твоего открытия.

– Ёб твою, профессор, вы спрашиваете, готов ли я?! Говно вопрос, профессор!

В существовании пятых точек до открытия первой пятой точки не сомневались даже те, кто путал астрономию с астрологией и не понимал, за что это астрономам платят такие деньжищи и выделяют такие гранты, ведь они предсказывают будущее через пяточку! И самое интересное, все им верят! Воистину, мир полон идиотов!

Изначальная железная вера в существование пятых точек, вероятно, как-то связана с памятью и первобытными инстинктами, доставшимися нам от древних предков, знакомых с пятой точкой не понаслышке, в отличие от богов, ни одного из которых так и не удалось увидеть воочию. Эти древние предки настолько древние, что жили в предыдущем Великом Нигде, и приходятся нам предками формально. Скорее, они наши предтечи, первоначальные наброски, от которых нам в наследство перешла голая и бессмертная энергия с накопленным опытом.

Пятая Точка ДНО-618 – это чрезвычайно крупный объект массой в 66 миллиардов наших солнц. Она имеет вид чёрной дыры, которую окружает дрябло-белая плотная материя неизвестного происхождения и неизвестных свойств, и постепенно засасывает в себя всё нынешнее Великое Нигде, частью которого является и наша Вселенная. А когда Пятая Точка полностью всосёт Великое Нигде, всё схлопнется и настанет Великое Ничто… временный период.

Дальнейший скрипт событий не под силу предречь наверняка даже прозорливому учёному с очень живым умом и очень неживым телом. Однако, по идее, Великое Нигде, претерпев судьбоносные метаморфозы в Великой Пятой точке, должно возродиться: юное, свежее, круглолицое, краснощёкое, вымытое, побритое, подстриженное, надушенное, полное нерастраченных страстей и новаторских идей, современное и совершенно непохожее на старое Великое Нигде, которое последние триста миллионов лет только и знало, что занудно скрипеть звёздами: “Вот миллиард лет назад сочиняли музыку так музыку. Сейчас такую не сочиняют… не умеют! Всё китч и тлен… Куда всё катится?” Известное дело, куда.

А вы знаете, получается неплохой сюжет для какого-нибудь мрачного, тёмного и очень эпичного фэнтези: Герой узнаёт, что его мир поглощён пожирателем миров Пятой Точкой! И теперь Герой жаждет выбраться из Пятой Точки, но это не так-то просто… Череда неудачных попыток, в самый решающий момент Герой поскальзывается и обречён на провал… казалось бы, всё потеряно! Остаётся последнее, но самое верное средство! Стать Непобедимым Казуальным Суперимператором – первое, что приходит на ум, но это для лохов! Для того, чтобы выбраться из Пятой Точки, Герой вынужден соединиться с Пятой Точкой, пропитаться её соками, запахами, стать её самым деятельным слугой и начать путь к вершине с самого дна… чтобы всё-таки занять трон Непобедимого Казуального Суперимператора.

2. Броккен Мун и Гербес Бенок

Одна из окраин доступной области Бесконечного мира, Новаскомовской (а таких областей, естественно, бесконечное количество), заканчивается самыми обычными невзрачными панельными девятиэтажками, облицованными жёлтой, зелёной, либо же белой и кремовой плиткой. Из подобных зданий почти целиком и застроен этот спальный район городка Шуршенк.

Бетонным зелёным стенам девятиэтажки Зеленой Цитадели, самому старому жилому зданию района, облицовки не досталось. Зато в них густо вкропили черепки глазурованной керамической посуды: осколок блюдца, ручку кружки… Такая вот посыпка вызывала дополнительный интерес у случайного наблюдателя и выгодно выделяла Зелёную Цитадель на фоне других зданий. Разнообразные черепки сверкали на солнце и придавали Зелёной особую, уютную миловидность.

Зелёную Цитадель избрал 26-летний Гербес Бенок, в которой и проживал по соседству со своим 23-летним братом Броккеном Муном на восьмом этаже. И избрал именно потому, что Цитадель благодаря керамическим черепкам всякоцветноузористого благолепия привлекала к себе дополнительное внимание, а Гербес любил, когда на него устремлялись восторженные взоры, ну или хотя бы на его дом. Он до того их вожделел, что улавливал даже сквозь стены и при этом сладко улыбался, представляя, что смотрят на него, а не на черепки Зелёной. Гербесу нравилось выделяться на общем фоне.

Броккену же было всё равно, в какой девятиэтажке жить. Он не стремился выделяться.

На данный момент Броккен лежал в постели, которую и не думал заправлять, хотя часы показывали десять минут десятого, а проснулся он в семь и с тех пор таращился в серый потолок. Казалось, ничто не властно поколебать его покой, граничащий с трансом.

Гербес Бенок стоял у окна и перебирал папины бусы, переливающиеся лавой и похожие на бабушкин гребешок. Он смотрел на Безграничный лес, подступающий к пустырю позади Зелёной Цитадели, близоруко сощурившись, вглядывался в далёкие Недостижимые горы, на которых, как утверждают местные, никто не бывал. Гербесу показалось, между вершинами лесистых гор промелькнуло нечто… Стая птиц или ещё чего.

Говорят, там обитают гиперреальные разумные мерцающие драконы, якобы строители Великого Нигде. Недостижимые лесистые сине-зелёные горы обладают очертаниями классических остроконечных и зазубренных конусов в лоскутьях ватно-белого тумана. Казалось, если встать ногой на одну такую вершину, то она лихо пропорет подошву, раздробит кость и пронзит стопу насквозь.

“Очки бы купить, – с досадой подумал Гербес, – да всё забываю даже платочек купить, чтобы узелки на память вязать”.

Гербес хоть и вставал раньше Броккена, вернее, подскакивал как умалишенный, словно кровать била его точно рассчитанным электрическим разрядом, но и его постель обычно напоминала склад одежды не очень-то аккуратного бомжа. Гербес решительно обернулся и твёрдо заявил неподвижному Броккену, покойно скрестившему руки на груди:

– Ты как хочешь, но надо валить из этой дыры. Здесь нам ничего не светит.

Броккен немного подумал и лениво возразил:

– Почему же не светит? Светит.

– Что нам может здесь светить, дорогой братец, вот что?

– Солнце вот светит. Радуйся.

– Чему радоваться?! – рассердился Гербес, который терпеть не мог, когда он говорил о чём-то серьёзном, а собеседник в ответ нёс какую-то дичь. Это была весьма вспыльчивая, импульсивная натура, частенько не умеющая сдержать свои чувства.

– Радуйся, пока светит. Может ведь и перестать светить.

– Ты издеваешься?! – прищурился Гербес, но уже не от близорукости.

– Ну что ты, как можно. Что на ум пришло, то и ответил.

– Это глупо – говорить первое, что приходит на ум.

– Зато весело.

– Вот поэтому ты в жизни ничего не добился, – мстительно вывел Гербес. – У тебя несерьёзное отношение к жизни!

– Ага, слишком весёлое. Ты, между прочим, тоже ничего не добился.

– Я каждый день думаю о своём светлом будущем, трудолюбиво иду к нему и добьюсь его! Сам своим трудом добьюсь своего светлого будущего! А ты вообще ни о чём не думаешь!

– Никуда не иду, ни о чём не думаю и ничего не добьюсь. И во всём бескрайнем Великом Нигде не сыщется уголка для бедного скитальца…

Гербес тонко сжал грозно побелевшие губы, но сумел совладать с собой и разорвал сжимающую мозг гневно-огненную сеть раздражения.

– Кроме шуток, отсюда надо сваливать.

– Куда?

– В Новаском, куда ещё-то. Там крутятся реальные бабки, там куча возможностей заколачивать эти реальные бабки.

– А здесь чего?

– Здесь дыра. Откуда в дыре могут быть деньги?

– Это да, в дыре деньги не задерживаются. С тобой последний раз расплатились папиными бусами, дешёвой бижутерией. С дурацким названием к тому же.

– Эта бижутерия, между прочим, – ценный артефакт. У владельца этого артефакта раны заживают как на собаке. Смотри, какой красивенький. Как играет оттенками красного, а! – Гербес встал боком к окну и наглядно покрутил папиными бусами под лучами солнца. – Возможно, когда-нибудь эта “бижутерия” спасёт тебе или мне жизнь.

– Чушь. Ты сам это знаешь. У госпожи Чечевички давно кукуха набекрень. Она птиц сапогами кормит. Говорит, такой еды им надольше хватит.

– Ну ладно, ладно. Пускай чушь. Но как я мог отказать бедной одинокой старушке в помощи? Вот и помог ей очистить квартиру от хлама.

– И не она одна расплачивается чем угодно, но только не деньгами.

– Вот я и говорю, здесь дыра! Валить надо как можно скорее из этого пристанища неудачников. Но заметь, я и здесь умудряюсь зарабатывать какие-никакие, но деньги. В отличие от тебя.

– Деньги, деньги, что такое деньги? Главное, с собой дыру не прихватить… – Про заработки Броккен пропустил мимо ушей. – И как ты будешь заколачивать деньги в Новаскоме? Молотком?

Гербес закатил глаза и обратился к потолку:

– Господи! Да сколько же в тебе ядовитой желчи скопилось, братец! Так и капает с клыков! Так и сочится, так и брызжет фонтанчиками из слюнных желез! А это верный признак, объединяющий всех неудачников!

– Слюнные железы?

– Желчь, братец, желчь. Умные люди знай себе потихоньку движутся вперёд, развиваясь в своём деле. А неудачники вместо того, чтобы оторвать задницу от дивана, бессильно исходят желчью, выискивая у других недостатки, болтают на политические темы, о войнах и других делах, к которым не имеют ни малейшего отношения, и презирают всех, кто не имеет твёрдой политической позиции. Готовы трепать языком обо всём на свете, лишь бы убить время, готовы умничать до последнего, лишь бы их услышали, лишь бы вставить свои пять копеек в любой спор, победа в котором не даст им ровным счётом ничего. Плевать я хотел, кто президент, если у меня есть своё дело, развитию которого я готов посвятить всю жизнь. Плевать я хотел на все новые и старые законы, если они не задевают меня и моё дело, – говорил и говорил вдохновенный Гербес. – Плевать я хотел на всё, что не приносит мне выгоду. Да, я живу ради выгоды, а не ради каких-то эфемерных моральных принципов типа благородства или патриотизма, и не стесняюсь говорить это вслух. Моя родина там, где мне жить хорошо, а не там, где я родился.

– Хорошо там, где нас нет, – вспомнил Броккен древнюю поговорку.

– Это поговорка неудачников, – обрубил Гербес. – Нечего заглядываться туда, где тебя нет и вряд ли будешь. Живу я не ради места, где меня нет, а ради себя, чтобы иметь возможность помочь тем, кто мне дорог.

– А кто тебе дорог?

– Я, разумеется! Ну и ты конечно. Наша мама, наши папы. Надеюсь, многие из тех, кто повстречается нам в жизни. Я человек простой, я люблю всех, кто любит меня.

– И я не живу ради эфемерных моральных принципов, – Броккен поддержал брата в аморальности. – Если я не грублю кому-то, то не из-за того, что меня сдерживают эфемерные моральные принципы, а лишь из-за того, что мне этого не хочется. А если хочется, то грублю.

– Даже если ты не прав или тебе выгоднее сдержаться?

Поколебавшись, Броккен кивнул.

– Даже если.

– Разве это не обычная эмоциональная несдержанность?

– Самая что ни на есть.

– Может, тебе стоит поработать над этим?

– Тогда я перестану быть честен по отношению к самому себе. Работая над собой, я перестану быть собой, быть естественным. Поэтому мне, такому неотёсанному, легче слоняться без работы, чем работать с кем-либо под началом кого-либо. Я всегда стараюсь быть честным с собой и с другими. Я прекрасен и непостижим в своей честности, необуздан в своей грубости и величествен в своём хамстве. Но рискую умереть с голода. Хамы и честные люди никому не интересны.

– В чесночности? Ты сказал, в чесночности?

– В честности. От слова “честь”. А уже от слова “честность” образовалось название растения “чеснок”. Он тоже полезен для здоровья в умеренных долях… В каждом из нас должны сохраняться несколько зубцов чести, но не целая головка. От целой головки чести мозг мутнеет и буксует. Начинаешь блюсти некие принципы и рискуешь прослыть принципиальным. А с принципиальными иметь дел никто не желает. От них за версту разит головками честности.

– Это правда?

– Что правда?

– Ну, что “чеснок” произошёл от “честности”.

– Разумеется, правда, брат! Я ведь не какой-нибудь неудачник и знаю, о чём говорю.

– А неудачникам всё сразу подавай, – спохватился Гербес. – Привыкли на других смотреть и сравнивать себя с другими, выглядывать, кому лучше живётся, кому хуже, кто умнее, кто глупее. Мнят себя то царём, а всех червями. То размазывают себя по стенке, уничтожая комплексными залпами неполноценности, а потом срываются на жене и детях, на близких и родных. А ведь кто-то там не более чем кто-то там, пусть говорят и живут, как им хочется. А я есть я. Президенту президентово, а гражданину гражданово. У меня свои обстоятельства, обязательства, соображения и дела. Уважают человека за его успехи, а не за его сравнения с другими и мнение о правительстве, если ты не профессиональный политолог, разумеется. Но если ты профессиональный политолог, ты работаешь на правительство.

– Я себя ни с кем не сравниваю, не размазываю и не на ком не срываюсь, – пробормотал Броккен. – Я даже на правительство не работаю. И можешь мне не подавать сразу. Можешь подавать частями, я не против.

– А курица, как ты знаешь, Брокк, весь день по зёрнышку клюёт, а к вечеру сыта бывает, – вещал непробиваемый Гербес. – Терпение и упорство, опыт и понимание. Работа над ошибками! Поменьше враждебной ядовитой желчи, побольше дружелюбной мягкой иронии! А насчёт того, чем сподручнее заколачивать бабки в Новаскоме, решим на месте. Хоть микроскопом, лишь бы монетки извлекались. Долой предрассудки! У меня чуйка, понимаешь? Нам необходимо срочно уезжать в Новаском. Там возможности, там перспективы.

– Но у тебя нет плана.

– А! – отмахнулся Гербес. – Главное, вырваться из болота, а потом уж и план дальнейших действий составлять.

– Звучит заманчиво.

– Так ты согласен? – подался вперёд Гербес.

– Нет, – холодно отрезал Броккен.

– Понимаешь, в чём твоя проблема? – разозлился Гербес. – Тебе ни хрена вот не надо в этой жизни!

Броккен промолчал.

– Ты готов сутки напролёт валяться и ничего не делать! И поднимешь свою ленивую задницу только в том случае, если загорится кровать! Но будет поздно! Презренный, ты сгоришь в пламени своего безделья, оно поглотит тебя, несчастный! И шарика с порохом к твоей глупой башке никто не привяжет из-за жалости… Погоди, так ты уже больше суток валяешься в постели. По крайне мере, я не видел, чтобы ты покидал её. Как ни приду, лежишь как бревно. И сутки не ешь. Ну да, в холодильнике земля нетронутая лежала. Я утром видел. Не заболел ли ты часом?

После некоторой паузы Броккен выдавил:

– Не хочется.

– А чего, чего тебе хочется? Может, в Новаском поехать? А давай махнём? Эх, была не была!

– Нет.

– Ты же книжку хотел писать.

– Пока думаю… Не знаю, о чём писать.

– Отлично! Хочет написать книжку, да не знает о чём. Такого редкостного идиота ещё поискать надо! – с неожиданной агрессией выпалил Гербес.

– А тебе хочется зашибить деньгу, да вот только не знаешь, как это сделать.

– Знаю! Знаю! Просто надо переехать в Новаском и там уже думать. Все деньги и возможности в Новаскоме. А Шуршенк – такая дыра, что даже не думается. Здесь негде развернуться, не за что зацепиться. Величайшие умы, родившиеся в провинции, все как один бежали в столицу ("А из столицы в провинцию", – додумал Броккен). В провинции их ждало одно отупление. А, я знаю, почему ты пишешь свои книжонки. Ты боишься реальности! Вот оно! Точно! – щёлкнул пальцами Гербес. – Ты же не в состоянии принять и осуществить хоть какое-то волевое решение. Ты оправдываешь свою бессмысленную никчёмную жизнёнку своей бессмысленной никчёмной писанинкой! Да ты в своей квартире не можешь заставить себя прибраться! Не полы, а чистый чернозём, которым ты так любишь давиться на завтрак, обед и ужин! Зачем поляну посещаешь? С пола бы и соскребал ножиком столовым.

Но тебе необходимо хоть в чём-то ощутить свою значимость. Но это самообман! Ты же сам говорил, что читаешь от скуки. Вот и пишешь ты от скуки, когда читать и играться в твои долбаные игры надоедает. Сколько ты прошлую книжонку писал, а? Два года? Да так и бросил. Ни конца, ни начала. За новую взялся. Молодец, молодец! Ты – жалкое, самодовольное, ленивое ничтожество, – самодовольно поведал брату Гербес, – которое только и делает, что бежит от реальности в свою тёплую постельку из писанины под одеяльце из книг, вместо того чтобы выполнять свои обязанности и думать, как зашибать реальные бабки!

Броккен тяжко вздохнул. Как ему надоели все эти бесконечные споры ни о чём, которые и спорами-то не назвать. Скорее, негодующие монологи Гербеса с его, Броккена, скупыми комментариями.

– Ну, чего молчишь? Возразить нечего?

– Ну да, бегу от реальности на кровати верхом. Тебе надо, ты и езжай в свой Новаском, – отбрыкался Броккен.

– Ай, да что с дураком спорить?! – с крайней досадой махнул рукой Гербес и отвернулся к окну.

Оба замолчали.

– А что, в холодильнике пожрать есть ещё? – подал голос Броккен, возвратившись из транса.

– Нету, – угрюмо бросил Гербес. – Я всё съел. Из-за тебя. И губы вытер полотенцем неспеша.

– Как из-за меня? – изумился Броккен.

– А чтоб ты, когда проснёшься голодный, наконец-то включил мозги, поднял свою ленивую задницу и отправился за жратвой. Прогулялся бы хоть, пообщался с кем-нибудь. Неделю дома сидишь, как скотина распоследняя. Смотреть тошно. Бледный, как вампир, глаза мертвючие.

– С поволокой.

– С поволокой, – с готовностью согласился Гербес, который весьма смутно представлял себе глаза с поволокой. В его голове возник зыбкий образ коровьей морды. Морда жевала и равнодушно смотрела на него. “Вот это и есть Броккен!” – довольно подумал Гербес и покосился на брата, как будто стоило ему сказать, что Броккену надо поднять свою ленивую задницу, как Броккен тут же обязан вскочить с кровати, схватить ведро и сломя голову – волосюги назад! – броситься за жратвой на улицу.