- -
- 100%
- +
Деревня умирала. Это было видно по первому, беглому взгляду даже тому человеку, который посетил её впервые. Направо и налево виднелись запущенные, заросшие прошлогодним бурьяном усадьбы, заколоченные или наглухо закрытые ставнями окна нежилых изб. Улица, по которой практически не ездили машины, давно поросла густой травой. Разросшиеся, накренившиеся, кое-где поваленные деревья, покосившиеся сараи, обветшалые надворные постройки… Все это наводило уныние и бессильную тоску. И впервой попавшему сюда человеку, наверняка стало бы не по себе от вида на агонию русской деревеньки. А уж Андрею, который здесь родился и вырос… Нет, не такой помнил он свою родную Серебрянку. Не такой…
Жилые избы все же кое-где попадались. Но и они почему-то выглядели совсем не так, как когда-то в детстве, уютно и приветливо. Как-то убого и до боли жалко смотрелись они сейчас. Может, потому что в их дворах совсем не было людей? Векшин с горечью узнавал дома, жителей которых знал с детства. И тоскливо констатировал про себя, что тех или иных его знакомцев, видимо, больше нет в живых, судя по их заброшенным избам. А дети и внуки ищут свое счастье в чужих и неприветливых городах. Печальный парадокс заключался в том, что отсюда только уходили. Кто на местный погост, кто в далекие, чуждые места. Назад же уже не возвращались. Так почему вернулся он? Доживать в родной глухомани свой век? Но ему нет еще и сорока, и собираться в последний путь ему, как ни прикидывай, а еще рано.
Через озеро, в нескольких километрах отсюда находится центральная усадьба их бывшего колхоза село Столбцы. Колхоза давно нет, но жизнь там еще теплится, там еще довольно много людей среднего возраста, да и молодые попадаются. Когда-то Андрей знал практически всех людей в окрестных деревнях, селах и поселках. Но это было так давно… В юности. Теперь, поди, многих уже забыл. Да и его вряд ли помнят… К тому же население сократилось с тех пор вдвое. Первые начали уходить в небытие поселки. Сейчас от них остались одни заброшенные, заросшие деревьями и кустами погосты с покосившимися крестами. Не сохранилось даже следов от изб. Люди перебрались в центральные усадьбы колхозов и совхозов, а бывшие жилые места запахали тракторами и засеяли. Потом, когда начали разваливаться коллективные хозяйства, эти земли поросли бурьяном. И настала очередь деревень. Села, те, как правило, покрупнее, они еще держатся, хотя и их людские ресурсы порядком поредели.
Возле дряхлого, но еще жилого домишки, на лавочке у покосившегося забора сидела старуха, подслеповато, но цепко всматриваясь в Векшина. Андрей узнал её.
– Здравствуйте, Терентьевна, – неловко поздоровался он.
Старуха как-то испуганно закивала, и Андрей горько подумал, что она его, наверняка, не признала. Получается, он уже давно стал здесь чужой? «А что же ты хотел?» – тоскливо спросил он себя. – «Когда ты был здесь последний раз?» Андрей напряг память, но вспомнить так и не смог. Давно… Даже на похороны своих самых близких, родных людей попасть не смог. Не получилось…
Вот сейчас, за поворотом покажется родная, взрастившая его изба. Раньше она была бы уже видна, но теперь за буйно разросшимся, заполонившим поворот кустарником, дальше улица не просматривалась. Стоял май, сладко пахло сиренью. Родной запах детства…
Вот и родная изба. Андрей остановился напротив покосившихся, облупившихся ворот, снял с плеча объемистую сумку. К горлу подкатил комок. Немного постоял, успокаивая застучавшее сердце и приводя в порядок дыхание, потом с трудом открыл завизжавшую петлями калитку и переступил через высокий порог. Поднял отвалившуюся от забора доску и, яростно прорубаясь с помощью её сквозь бурьян, пошел к крыльцу. На двери висел огромный ржавый замок. Кто запер избу и у кого искать ключ? Как это узнать? Не ходить же по обезлюдевшей Серебрянке в его поисках… Андрей пробился к дровянику, где раньше хранилось топливо для печи – дрова и торф. Там же, он помнил это, хранились и нехитрые крестьянские инструменты: грабли, вилы, лопаты, топоры… Дровяник оказался незапертым, он нашел поржавевший лом, вернулся к избе и своротил засов на дверях вместе с замком. Вошел в первую холодную пристройку, называющуюся в деревнях сенями и распахнул скрипнувшую дверь в саму избу. Несмотря на то, что на улице тепло, там была стылая, пахнущая плесенью тьма, заколоченные ставни совсем не пропускали света. Через распахнутую дверь ворвался дневной луч, косо осветив скромную крестьянскую утварь. Андрей постоял, привыкая к полумраку, машинально щелкнул выключателем на стене. К его удивлению под потолком загорелась тусклая, облепленная паутиной лампочка. Над старой железной кроватью висели на стене три портрета. На двух верхних, обрамленных одной рамкой были изображены еще молодые в ту пору, дедушка и бабушка, вырастившие его. Ниже висел портрет их единственной дочери, молоденькой симпатичной женщины, его, Андрея, матери, умершей вскоре после его рождения. Андрей постоял, неотрывно глядя на портреты, и опустился на табурет, растирая покрасневшие глаза. Вот он и дома. Он вернулся. Лучше поздно, чем никогда…
***
Весь оставшийся день Андрей работал. Приводил в какой-никакой порядок свою родовую усадьбу. Инструмент, оставшийся от деда, был на месте. Странно даже, что его не растащили, ведь столько времени изба без присмотра стояла. Возможно, дело в том, что Андреева деда, Семена Векшина при жизни в округе уважали и побаивались. Может, и после смерти, этот стереотип по инерции действовал. Был дед невысок, кряжист и необычайно силен. Когда возил на лошади, будучи на пенсии, воду на поля, где работали люди, то трехсотлитровую бочку взгромождал на телегу в одиночку. Мужики помоложе не могли сделать это вдвоем, а то и втроем. В дедов сад или огород никогда не лазили, побаивались. Вообще дед его, Семен Самсонович, по жизни, как говорится, хватил лиха. Прошел всю войну, да не где-нибудь, а в пехоте, на переднем крае, где бывало, каждые две недели отводили роты на переформирование, потому что выбивало в них людей едва не подчистую. Но, видно, крепко за него молилась бабушка, уцелел, вернулся. Потом ворочал в колхозе за двоих-троих, косил ежедневно в страду по гектару. И все за трудодни, на которые выдавали в первые послевоенные годы, страшно сказать, по горсти зерна. Но здоровьем деда Бог не обделил, все перенес, все стерпел вдвоем со своей женой, мудрой, рассудительной старушкой. Андрея силой тоже природа не обделила, здесь он в деда пошел. И фамилию носил дедовскую, потому как отца своего никогда в жизни не видел. Мать спросить не мог, потому что тоже не помнил, слишком рано ушла она из жизни, а дед с бабушкой никогда и словом об отце не обмолвились. Андрей раз-другой попытался спросить, но наткнулся на решительный отказ с их стороны на подобные воспоминания и больше пробовать не стал. В деревне тоже ничего об Андреевом отце не знали и никогда его не видели, потому что вернулась мать из областного центра, где училась в техникуме уже беременной. Так и не узнал Андрей ничего об отце и вряд ли что-то теперь узнает.
Первым делом Андрей отодрал доски, которыми были заколочены ставни. Натаскал сохранившихся дров и, несмотря на май, затопил печь. В избе было по-нежилому стыло и неуютно, поэтому топка печи являлась необходимостью. Дым шел в избу оттого, что печью долго не пользовались, не было тяги, и Андрей, распахнув настежь двери, ушел работать во двор. Мало-помалу печь прогрелась, дым понемногу начал уходить в трубу. Сразу потянуло чем-то родным и уютным, изба уже не казалась такой унылой и пустынной. Андрей, яростно взмахивая топором, вырубал кусты, заполонившие двор, стаскивал их, срубленные, на заросший бурьяном огород. Огород он позже тоже выкосит и кусты, как только чуть подсохнут, сожжет. Но странно – на полдеревни раздавался стук его топора, от непрогретой печи изба окуталась дымом, но никто даже не пришел посмотреть, полюбопытствовать, кто это там хозяйничает на заброшенном подворье Охримкиных, как по-уличному звали всю Андрееву родню. В деревнях у каждого рода есть прозвище. Далеким Андреевым предком был служивый казак, по имени Охрим, Охримка. Никто не помнил этого Охримку, очень это было давно, но уличное прозвище он своему роду дал и с тех пор все в деревне величали его потомков не иначе как Охримкины.
Андрей работал споро, хотя и отвык. Но было приятно от работы: мускулы вспоминали давнее занятие и, хотя болела с непривычки поясница, работа клеилась. Но все-таки жгла его, не давала покоя мысль: отчего же никто не зайдет посмотреть, поговорить. Ведь Серебрянка, хотя и была почти опустевшая, но все же почти, а не полностью. Он ведь видел, когда шел. Да и, наверное, видал его и еще кто-нибудь, кроме старухи Терентьевны. Андрей знал свою деревню, знал любопытство односельчан, знал, как скоро разносится весть о вновь прибывшем человеке. И вот – никого…
Вечером Андрей с удовлетворением осмотрел двор. Перемены были налицо. Подворье уже начало принимать жилой вид. «Надо будет собаку завести», – подумал он, – Да, обязательно надо, все веселее. Да и огород…» В этом году уже поздно, а к следующему он выкорчует кусты, выкосит бурьян, перекопает землю на зиму, а по весне достанет семян и посадит картошку. Ну и по мелочи: лук, чеснок, свеклу столовую… Огурцы, опять же. А что? Разве не сумеет? Он ведь родился и вырос тут. На этой земле…
Андрей поужинал колбасой с хлебом. На будущее надо бы купить в районном центре и подключить к плите газовый баллон. Плита-то вроде в порядке. Можно будет готовить горячую пищу. А то печь не станешь же топить летом каждый день. И к зиме дров надо добыть, торфа еще…
Он, не раздеваясь, прилег на кровать, прикрыл глаза. Да, дел предстоит много… Но это и хорошо. Времени скучать не будет. Да он и ноутбук привез, правда, интернет здесь, наверное, не подключишь. Хотя… Через тарелку спутниковую можно. Телевизор надо купить, дедов-то старый, нерабочий. Да еще надо… Что? Ах, да… В Столбцы сходить, может, кто из ровесников там еще есть. Одноклассников… Печь-то теплая… приятно, запах родной… Мысли разбегались в разные стороны, вязли где-то в подсознании – Андрей уснул.
Проснувшись утром, Андрей сначала не понял, где находится. Повернулся набок, поднял глаза… Взгляд уперся в портреты, и Андрей все вспомнил. Поднялся, вышел во двор. За воротами находился колодец, который еще в молодости вместе с соседями выкопал дед, на его барабане висела заржавелая цепь. Ведра не было. Вчера Андрей пил привезенную минералку и как-то не подумал о воде. Он закурил, постоял немного, вернулся в избу, отыскал ведро. Привязав ведро к цепи, опустил его в колодец. Барабан отозвался ужасным скрипом, но ведро достигло воды. «Не пересох, значит, колодец», – обрадовался Андрей. Здесь же умылся, вновь зашел в избу, достал из сумки электрочайник, вскипятил воду, заварил чай. Как в нежилой избе не отключили электричество, как местные умельцы не поснимали провода, чтобы сдать их как цветной металл – непонятно. Но хорошо, что так, это избавляет от стольких хлопот.
Попив чаю, Андрей направился на кладбище. Он никогда не видел могилы деда и бабушки, но твердо знал, что они будут возле матери. Вновь прошел он полдеревни и на этот раз не увидел даже Терентьевны. В чем дело, он понять не мог. Ну, поняли ведь оставшиеся жители, что он приехал, поняли. Не могли не понять. Но из попадавшихся еще жилых изб не вышел никто.
Кладбище находилось за деревней. Возле могилы матери теперь находились еще две. К удивлению Андрея, все они были ухожены, на металлических свежевыкрашенных крестах развевались под легким ветерком чистенькие рушники. Недавно была радуница, праздник, когда на погост обязательно приходят близкие поминать ушедших. Застилают скатертями могилы, катают по ним крашенные яйца, едят на них, выпивают… И к этим трем могилам явно кто-то приходил. Но кто? Кто за ними постоянно ухаживает? Андрей присел на крепкую лавочку у могил. Она тоже была новая. Потому что старая, возле холмика матери уже давно превратилась в труху. Андрей вздохнул. «Здравствуйте, родные, я пришел. Я знаю, что вы давно меня ждете, а я пришел только сейчас. Простите, если сможете…» – Андрей сглотнул комок в горле, снова закурил. Где же здесь лежит дед, а где бабушка? Трудно понять, но, наверное, посредине бабушка, а с краю дед. Он ведь умер, хоть на пару месяцев, но позже… Что ж, дорогие мои, теперь я часто буду к вам приходить. Я ведь вернулся…
***
Вернувшись домой, Андрей присел на табурет, закурил и глубоко задумался. Картины прошлого представали перед глазами. Детство, юность… Все прошло в этой избе, где знакома каждая трещинка на потолке, каждый кирпичик на лежанке. «Было все знакомо», – вздохнул он. А теперь… Изба постарела, обветшала, немало добавилось новых трещин, давно облупилась краска на ставнях, выгорело под солнцем резное крылечко…
Андрей затушил сигарету и резко поднялся. Воспоминаниями не проживешь. Надо идти в Столбцы. Во-первых, в магазин, хлеба там купить, продуктов разных, во-вторых, там-то уж наверняка встретится кто-нибудь знакомый. Хотя… Даже хочется некоторое время никого не встречать, побыть одному, столько лет ведь находился в большом городе, в центре всяких бурных, часто негативных событий. Нет, совсем становиться отшельником Векшин, конечно, не собирался, но какое-то время для одиночества все же требовалось. Хотя бы для того, чтобы что-то переосмыслить. Правда, этот процесс начался у него уже, наверное, давно… Или… Но все же одно дело давать оценку своей жизни там, в городе, среди множества окружавших его людей, знакомых и незнакомых, хороших и плохих, и другое дело здесь, дома, на родной земле, в волнующем сердце, бередящем душу одиночестве. Здесь все видится по-другому, как бы оттуда, из ранней юности, глазами того крепкого, но наивного паренька, шагнувшего в незнакомую дотоле бурлящую стремительно развивающимися событиями, жизнь. А каких людей было вокруг него больше? Андрей вздохнул. Наверное, все же, не очень хороших. Да что там, наверное…
Размышления прервал громкий скрип калитки. Андрей вздрогнул. «Надо петли смазать», – не к месту подумал он. Должна же где-то оставаться масленка… Он бросил взгляд в окно. По двору, с интересом осматриваясь, шагал невысокий, крепкий мужчина в милицейской форме. Андрей разглядел даже его звание: капитан. Вихрем пронеслись в голове тревожные мысли. За ним? В связи с чем? Почему сейчас? Но милиционер ведь один. Значит что? Непонятно… Векшин машинально опустился на стул, не сводя глаз с двери. Дверь открылась, и вошедший человек, обведя взглядом комнату, остановил на нем взгляд. Помолчал немного и негромко произнес:
– Ну, здравствуй, Андрей.
– Макс?!! – ошарашено сказал Векшин, машинально приподнимаясь со стула. – Макс, ты?
– Я, Андрей, я, – все так же негромко ответил человек, снимая фуражку. – А что ты так удивился?
– Да как же… – Андрей широко улыбнулся, радостный порыв сорвал его с места и бросил навстречу гостю. Он широко раскрыл для объятия руки. – Максюха!!!
Максим, однако, почему-то не разделил его радости, не поднял в ответ руки, даже не пошевелился, и Андрей, останавливая свой радостный порыв, уже упавшим голосом запоздало ответил:
– Здравствуй…
Максим пригладил волосы.
– Может, присядем?
Андрей кивнул и, вернувшись на место, с которого он вскочил, когда узнал Максима, опустился на стул.
– Что ты так удивился, увидев меня? – усмехнулся Максим. – Ты что, не знал, что я в милиции?
– Да знал, – пожал плечами Андрей. – Только когда это было? Я думал, что ты еще тогда, в девяностом, поработал там немного и ушел… – Он подумал и повторил задумчиво: Когда это все было…
– Да, давненько… – Максим поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, достал сигареты. – Разрешишь?
– Кури.
Максим закурил.
– Изменился ты, Макс, – всматриваясь в собеседника, грустно сказал Векшин. – Мало что от тех времен осталось.
– Так ведь и ты не помолодел…
– Солидные мы с тобой стали, – продолжил Андрей. – Подраздались вширь-то…
Гость глубоко затянулся сигаретой.
– Ничего, что ты за одним столом с ментом-то сидишь? – спросил он вдруг, прищурившись. – Понятия позволяют?
– Макс… – упавшим голосом проговорил Андрей. Хотел, что бы это прозвучало укоризненно, а получилось как-то жалко. – Что ты городишь?
– А что? – жестко переспросил Максим. – Разве нормально, чтобы авторитетный пацан по кличке Шварц за одним столом с ментом сидел? Или, когда не видит никто, можно?
Андрей опустил голову. Знает Максим прозвище, под которым он известен в бандитских кругах. Ну да, он же в милиции служит… Все верно, такую кличку, ему, начинающему братку, дали когда-то. За силу дали. Сначала Шварцнегером звали, потом сократили для удобства.
Векшин не глядя, нащупал на столе сигареты, закурил нервно…
– Какие понятия? – сказал он, глядя в сторону. – Давно уже по понятиям это не в падлу…
– Вот как? – Максим зло усмехнулся. – Я-то думал… Только не надо на жаргоне, ты не среди своих корешей… Значит, разрешают понятия? А я думал, ты мне исключение сделал, по старой дружбе. А на самом деле, это понятия разрешают…
– Послушай, Ромашин, – вскинулся Андрей. – Ты говори, да не заговаривайся!
– А то что? – встал и Максим. – Ответить придется?
Андрей опустился на стул.
– Ты ругаться пришел?
– Нет, – покачал головой Максим. – Просто это мой участок, – он повел вокруг рукой. – Я здесь участковый. И вот на моем участке появился известный в области бандит, по кличке Шварц. Что ж я должен делать? Должен я к нему зайти, узнать, для чего, собственно, он здесь появился?
– Быстро ты узнал…
– Вчера еще… – Максим потянулся к ржавой консервной банке, заменяющей Андрею пепельницу, затушил в ней окурок. – Ты забыл, куда приехал? Думаешь, люди не заметили, что в хате у Охримкиных кто-то появился? Не видели, как ты по деревне шел? Как на кладбище ходил с утра, не видели? Я вчера заходить не стал, мне с тобой встречаться радости мало, думал, что ты на кладбище побудешь да уедешь. Ни разу ведь у деда с бабушкой не был! А потом говорят, ты здесь хату стал в порядок приводить, усадьбу… Вот я тебя и хочу спросить – ты отсидеться сюда явился? Взялись за тебя, наверное, что ты решил здесь залечь?
– Нет, Максим, – Андрей провел рукой по начавшей отрастать щетине на лице. – Никто за меня не взялся… Просто я вернулся, понимаешь? Домой вернулся, на землю свою…
Участковый оперся локтями на стол, наклонился к Андрею, пристально глядя в глаза.
– А нужен ты этой земле? А? Об этом ты не подумал?
– Ну, знаешь… – задохнулся Векшин. – У меня на эту землю прав не меньше чем у тебя!
– Да, это конечно… Права ты мастер качать. Научился среди братков на разборках. А обязанности, небось, тебе и неинтересны…
– Я приехал домой к себе, – возвысил голос Андрей. – Жить приехал! Кому я здесь мешаю? Я просто жить здесь хочу, понял?
– Не понял, – не сводя с Векшина серые немигающие глаза, спокойно произнес Максим. – Ты просто жить сюда приехал? Не смеши. Бросил роскошную квартиру, тачку, дела свои бандитские, жизнь обеспеченную и приехал сюда, в глушь, в хату дедовскую, в деревню вымирающую? Просто жить приехал? Кто тебе поверит? И я не верю!
– Как хочешь… – убито пробормотал Андрей, сам понимая, что все это, действительно, звучит не очень убедительно. А по правде сказать, неубедительно совсем.
– Но я тебе хочу сказать, – продолжал Максим Ромашин. – Что покоя я тебе не дам. И отсидеться здесь тебе не получится. В городе покоя не стало и здесь не будет!
– Арестуешь? – усмехнулся Андрей.
– Будет возможность – арестую! – отрезал Максим.
– Эх, Макс, Макс… – печально вздохнул Андрей. – Неужели ты забыл, кем мы когда-то друг для друга были…
– Это ты говоришь?!! – удивленно, с силой произнес Ромашин. – Ты? Где ж ты был столько времени? А? Сколько лет не приезжал! Какие такие дела не пускали? Ты бандитом стал или я? Ты нашу дружбу предал или я?
– Время такое было! – начал заводиться Векшин. – Ты что, не помнишь? Хотя… Ты вот здесь прожил, ничего не видел в жизни, ничего сравнить не можешь! А тогда, в девяностом… Ты вот из армии пришел, женился, здесь остался, в милицию пошел. А я поехал в город областной. Устроился на завод, а там что? Как Союз развалился, все сыпаться стало. Инфляция всю зарплату сжирала, да и ту не платили. Как жить? Куда пойти? Бизнесом заняться? Так тогда бизнеса без криминала, наверное, и не было! А жить-то хотелось по-нормальному… А тут жизнь вокруг с приходом частного капитала заиграла. И тачки импортные, и вещи заграничные. А я сижу в общаге, жрать нечего! И смотрю, как всякие сволочи жируют…
– И решил сам сволочью стать? – мгновенно отреагировал Максим.
– Да подожди ты! – отмахнулся Андрей. – Ты думаешь, все, кто тогда в братки подались, ими с детства стать мечтали? Так думаешь? Нет, далеко не все! Многие от безысходности ими стали… Видели жизнь красивую, а сами нищенствовали. Каково со стороны на это смотреть? Ты там не был, красивой жизни не видел, у тебя соблазнов не было! А в то время и менты в городе как бандиты жить стали. И «крыши», и рэкет… И еще неизвестно, может, ты сам, если бы там был, братком стал! Время такое было, понимаешь?
– Время, говоришь, – усмехнулся Максим. – Когда ответить нечего, тогда всегда время винят. Слышал я уже подобное, нового ты ничего не сказал. Ну а почему же не все в городах братками стали? Кто-то через девяностые прошел и живет сейчас более-менее достойно. Ни бандит, ни бизнесмен? А?
– Да потому что не каждый в братву годится! Там стержень нужен, смелость, характер…
– И ты, значит, характер проявил, с низов в авторитеты выбился в бригаде своей? Зажил красиво? А характера для того, чтобы весь этот соблазн выдержать и с совестью чистой остаться, не надо? Может, здесь-то как раз, характер и покрепче нужен?
Андрей замолчал, взял себя в руки и, остывая, прикурил сигарету.
– Что тебе докажешь? – махнул он рукой. – Курить будешь?
– А мне ничего доказывать не надо, – Максим проигнорировал примиряющее предложение закурить. – Ты это себе доказывай. Тебе с этим жить! Ты вон даже своих родных хоронить не приехал.
– Да я…
– Знаю. В изоляторе тогда сидел, семь месяцев. Да вытащили тебя тогда адвокаты твои бандитские…
Андрей усмехнулся.
– Жалеешь…
– Жалею, – прямо сказал Максим.
– Спасибо за честность…
– Кушай, не обляпайся.
Андрей вздохнул и попробовал еще раз что-то объяснить.
– Не такой я уж бандит был, – сказал он. – Кого я мирных да невиновных трогал? Просто тогда войны шли, понимаешь. Пусть бандитские, как их называют, но войны…
– Войны, говоришь? – саркастически усмехнулся Максим. – Ну-ну… Значит, ты на войне был… А за кого ж ты воевал, Андрюша, а? За Родину? Нет, ты за кусок сладкий воевал, с такими же, как ты. За тачку импортную, да за колбасу-сервелат. Может тебя еще ветераном признать, с дедом твоим сравнять? Он на войне был – и ты тоже…
Андрей убито замолчал. Воспоминанием о деде Максим его сразил. А Ромашин, будто специально продолжал сыпать соль на рану.
– И не говори, что невиновных не трогал. Не ты ли со своими жену у бизнесмена какого-то похитил, в заложниках держал, измывался… Изнасиловали потом…
– Не я же…
– Ты с ними был! – почти выкрикнул Максим. – Ты дружил с ними, ты позволил такое сделать!
Андрей молчал. Что толку говорить, что не было его там в этот злосчастный момент, что разбил он двум отморозкам, которые это сделали, лица, что ребра им поломал. Ничего этот факт уже, видно, не докажет…
– Я, когда в девяносто втором узнал, что ты бандитом стал, спать первое время не мог, – немного успокоившись, заговорил Максим. – Для меня это было… Ну… Как все равно, чтобы речка наша Беглянка в обратную сторону потекла. Мы же с тобой, как братья были… А выходит, что не знал я тебя совсем. Да что я? А дед твой, а бабушка? Я молчал, конечно, когда они мне хвалились, что ты их не забываешь, деньги шлешь регулярно, что ты бизнесом занимаешься, большим человеком стал. Долго я молчал. Много лет. А потом когда тебя в СИЗО закрыли, Петька Скрипкин в область ездил, встретил там кого-то, рассказали ему про тебя. Он вернулся, и понеслось по округе… Андрюха Охримкин-то бандюга, оказывается, несусветный, а никакой не бизнесмен. В тюряге сидит. Да пару фактов из твоей биографии откуда-то Петька еще узнал…
– Так это Петька? – сжав зубы, выдавил Андрей.
– И что? Петьку убьешь? Он теперь виноват? Ты бандитом стал, а он виноват?
Андрей снова закурил, отвернулся. А Максим продолжал:
– Пришел ко мне дед Семен и спрашивает: Макся, скажи мне честно, ты знаешь, ты в милиции служишь, правда, что про моего Андрюху болтают? Только не ври, я ведь по глазам увижу… Что мне делать оставалось? Вот хоть было ему тогда девяносто, а крепкий еще был, за жизнь ничем не болел, сам знаешь. А ушел от меня… Смотреть больно было. Баба Настя две недели после этого протянула и померла, а дед мне на похоронах сказал: я, говорит, не умру, пока его не увижу… Тебя, то есть… Ждать буду, говорит, явится когда-нибудь, никуда не денется. Шибко я хочу на него поглядеть. Да вот не дождался. Два месяца только и протянул. Ну, что молчишь?